Медведь с Медвежьего холма

«О, брат мой, Слышу поступь твою в лесу. Шаг твой твёрд и размерен. В нём — эхо твоего сердца. Ступаешь ли ты средь следов медвежьих — Пусть Медведь тебе будет вожатым. Придёшь ли на поляну среди деревьев — И там начнёшь свою пляску. Затянешь ли песни Старейшин — Те, которыми они освящали землю…» Итачуну Хисапе, Носителю Скальповой Рубахи, не пристало грезить о Медведе с Медвежьего холма, словно девчонке-винчинчале, не достигшей семнадцати вёсен. О Вакан Танка, Великий и Таинственный, Итачун же всё-таки был рождён воином, хейапи. И он не вспоминал о том, какими добрыми были глаза Медведя под грозно сдвинутыми бровями, и какими бережными – его сильные руки, так умело врачевавшие раны Итачуна. Конечно же, не вспоминал, ибо негоже воину вздыхать о воине. «Я никогда не забуду, что ты сделал для меня»… Это были его собственные слова, а ведь воин не повторяет дважды! Забыть? Он поклялся не забывать. Итачун размышлял об этом долгими ночами у костра – на пастбище отдалённого ранчо в Манитобе, где он несколько месяцев работал под чужим именем, ни с кем близко не сходясь. Выдавать себя было опасно. В Канаде, разумеется, действовал закон об экстрадиции беглых преступников, и Итачуну предстояло скрываться всю свою дальнейшую жизнь, если он хотел остаться свободным. Но он напряжённо думал о том, что готов рискнуть и вернуться в Дакоту – ради того, чтобы снова увидеть родные холмы, золотящиеся под солнцем, брата Ваху, друзей… и Медведя с Медвежьего холма. Он мог скрыться от полиции… но не от самого себя. Медведь восхищал его. Он был не просто воином, но вождём, как Ташунка Витко или Татанка Йотанка, в былые времена возглавлявшие клан Оглала. Он воевал. Ему приходилось прикрывать друзей. Хоронить друзей. И убивать врагов. Мстить. Не это ли неизбывной печалью легло на сердце Медведя? Итачун думал и думал о нём, так неотступно и упорно, что вовсе не удивился, когда однажды глубокой ночью, полной лунного света, запаха полыни и стрёкота цикад, услышал возле своего одинокого костра чьи-то шаги. Он машинально пошарил в траве, отыскивая дробовик. Потом приподнялся и сел на прожжённом угольками одеяле, глядя, как из темноты выныривает высоченная крепкая фигура Медведя, ведущего в поводу вороного коня. Нет, Итачун совсем не удивился! — С ружьём спишь, не с женщиной, – заметил Медведь, неспешно ему кивнув и принимаясь спутывать ноги своему мустангу, прежде чем отпустить. – Как ты меня нашёл? – тихо спросил Итачун, и Медведь усмехнулся углом твёрдых губ. Бороду свою он сбрил, и это сделало его куда моложе на вид, а длинные, посеребренные сединой волосы собрал в пучок на затылке. – Почуял тебя, – важно пояснил он. – Я же Медведь. Но вообще-то… – он рассмеялся, блеснув белыми зубами, – вообще-то твой братишка подсказал, где тебя искать. – Так и знал, что Ваха проболтается, – улыбнулся и Итачун. – Только мне. Никому больше, – уточнил Медведь и легонько шлёпнул вороного по крупу. Тот коротко заржал и исчез в темноте, а Итачун молча подвинулся, давая Медведю место на своём одеяле. — Ты ведь тоже с ружьём спишь, — зачем-то сказал он, глядя в окружённые ранними морщинками глаза Медведя, оказавшиеся совсем рядом. Сердце его дрогнуло и быстро забилось в груди. — Станешь моим ружьём? — хрипловато и негромко спросил Медведь, запуская пальцы в отросшие волосы на затылке Итачуна, и его смеющиеся глаза запылали. Так вспыхивает сухой бурьян от попавшей в него искры ночного костра. Итачуну Хисапе, Носителю Скальповой Рубахи, не было стыдно от того, что и его собственное тело загорелось таким же яростным, прожигающим насквозь огнём. Он только выдохнул, подчиняясь тёплым большим рукам Медведя, когда-то врачевавшим его раны. А сейчас — он ощущал это своим обострившимся чутьём — наступил его черёд исцелить раны Медведя, кровоточащие глубоко внутри его сильного тела, его доброго сердца. И от того, что он, как девчонка-винчинчала, льнёт к Медведю, Итачуну тоже не было стыдно. Он повернулся так, чтобы тому было удобнее обхватить его за плечи, слиться с ним, спаяться воедино, проникнуть в него, беря неумолимо и нежно. Одежда давно слетела с них обоих, как листва с осенних деревьев. Итачун закусил губы, не в силах удержать прерывистый стон, а Медведь целовал его плечи — крепко и властно. — Стань моим ружьём, — лукаво повторил он ему в самое ухо, и его широкая ладонь крепко и бережно сжала естество Итачуна — так, что тот вскрикнул. Они лежали вместе, приникнув друг к другу. Пот высыхал на влажной коже, лошади бродили рядом, звякая уздечками. Цикады давно смолкли. Близился рассвет. — Останешься со мной, — то ли спросил, то ли велел Итачун, и Медведь кивнул, сонно водя ладонью, липкой от семени, по его животу. — Мы же теперь — одно, — просто ответил он, и Итачун перевёл дыхание. Он накрыл своей ладонью руку Медведя, крепко сжал её… …и проснулся от конского ржания, раздавшегося прямо над его головой. Его пегий жеребец мирно щипал траву возле погасшего костра, побрякивая уздечкой. Итачун подскочил и сел на скомканном одеяле, моргая недоумённо и растерянно, а потом с горестным стоном рухнул наземь и уткнулся пылающим лбом в мокрую от росы траву. Так это был сон! Всего лишь сон! С досады Итачуну хотелось молотить кулаками по земле, обдирая их до крови, но он сдержался и только прошептал с тоской: – О Вакан Танка, Великий и Таинственный, ты испытываешь меня? Зачем? …– Молодой парень, индеец, нанялся сюда по весне? Да, есть такой, – неспешно ответил хозяин ранчо «Воронья скала», остро глянув на стоявшего перед ним человека. Тот – высокий, крепкий, лет сорока на вид, но совершенно седой – степенно кивнул в ответ: – Хорошо. И где же мне его найти?.. «О, брат мой, Я слышу шаги твои и твои песни. Сегодня я выйду плясать с тобою. Возликуем же вместе Нашей сутью медвежьей! Поддержим огонь очагов священных! Айии! Айии!»