Покидая розарий

Чеен работала послушно — собирала клепки, которые должны были в будущем стать частью обуви для солдат освободительной армии, но время от времени ее глаза предательски искали тех, кого она только что встретила, а сердце ее разрывалось от боли и неприязни. Это несомненно были дети хозяина магазина, в котором работала ее сестра, и его единственные наследники. Чеен хорошо помнила эти красивые лица — слишком хорошо, чтобы позволить себе забыть их. Вне всяких сомнений — это были они. Даже имена их теперь всплыли перед ней. Господин Чжан Исин, так ведь его звали. Он в темном дорогом костюме ходил по магазину, старательно улыбаясь пожилым кореянкам, которые покупали у его отца ткани, а его изящная похожая на принцессу младшая сестра всегда извинялась, если задевала кого-то зонтиком. Теперь же они тут, охраняют фабрику, как люди из мира захватчиков, как враги. Чеен осеклась — пустой блуждающий взгляд Чжан Исина встретился с ее взглядом, и она тут же отвернулась. Неприятно будет, если он поймет, что она разглядывает его — Цзыюй не зря просила ее быть осторожной, стараться не попадаться никому на глаза, ведь дома их обеих ждал уставший и простывший Ким Сокджин, и это было важнее всего. Чеен и не пыталась думать о чем-то другом. В конце концов этот человек не был ничем обязан ни ей, ни ее онни. Он просто посторонний, так ведь… И все-таки она не могла внутри себя смириться с тем, что совсем недавно этот китайский принц любил Сеул и ценил его порядки и свободу, а теперь пришел сюда под другими лозунгами и флагами, как захватчик и новый хозяин. Это казалось ей оскорбительным и нечестным, разве сделала она и другие жители столицы ему что-то плохое, разве пачкали ткани его отца и выгоняли их из города?.. Почему предательство стало нормой, почему для него, такого красивого и правильного на первый взгляд, это совсем неплохо — смотреть, как его младшие офицеры кричат на старух из-за их медлительности и выгоняют их из ледяного зала?.. — Это невыносимо, — услышала Чеен за своей спиной. — Неправильно и некрасиво… Она обернулась и увидела там худенькую девушку с болезненным бледным лицом. Она очень сильно кашляла, но старательно прятала свою болезнь в себе, чтобы не привлекать внимания. Длинные ее музыкальные пальцы работали быстро, перебирая грубые шнурки, из-за которых на ее руках оставались уродливые красные полосы. — Что ты сказала? — машинально спросила Чеен. — Невыносимо видеть, как мучаются работницы… — шепотом сказала та. — Я не могу смириться с этим, даже если очень постараюсь. Боже… Она годится ему в матери, а он толкает ее в спину… Девушка отвернулась, пряча гневное лицо, а Чеен посмотрела на передний ряд, где молодой капитан продолжал третировать пожилую кореянку за то, что она сломала уже вторую молнию из-за своей нерасторопности. — Старая сука! — услышала она. — Портишь деньги и имущество партии! Под трибунал захотела? — Господин, — старушка трепетно сложила руки на груди. — Я прошу прощения. Мое зрение подводит меня, мне довольно сложно работать с мелкими предметами. Но я буду стараться и больше не допущу промахов. — Больше или меньше… — молодой офицер с презрением посмотрел на нее. — Последнее предупреждение, дрянь! Еще один промах — ты вылетишь отсюда прямо на площадь к своим защитникам… В толпе пронесся негромкий гул, работницы старались не выдать себя, но гнев охватил их всех с головой. Чеен вспомнила тела повешенных солдат на главной площади, и сердце ее болезненно сжалось — как можно упоминать о казнях тут, где сидят пленные. Разве это гуманно? Разве они тут не все женщины? Она сжалась в комочек, чтобы не выдать себя ничем — лучше б никто и не заметил, что она есть тут среди всей этой толпы. Позади нее кто-то гневно бранился шепотом, кто-то напевал гимн Кореи, а кто-то тихо вытирал непрошенные слезы — этим кем-то была девушка с кашлем, никто кроме нее. Чеен же тихо молилась про себя, чтобы рабочий прошел тихо, иначе действительно быть беде — и что будет с Ким Сокджином, если они с Цзыюй не вернутся домой вечером? Громкий гул колокола оповещал о перерыве. Под конвоем их всех построили в две шеренги, пересчитали и проводили в первый зал, который вовсе был обледенелым. Тут на деревянных скамейках всем раздавали металлические тарелки с густым пустым безвкусным супом и кусок хлеба — это был обед. Вода стояла в двух огромных ведрах в конце коридора, все подходили туда и пили с одного стакана по очереди. Чеен и Цзыюй выбрали себе крошечную скамью подальше от входных дверей, откуда страшно дуло. Воды они выпили одними из первых — сидели близко к ведрам, а вот суп есть было сложно — он был горячим и безвкусным, овощи в нем были плохо очищены, а китайская приправа, которой густо снабдили суп, отдавала металлом на зубах. — Через силу, — посоветовала Цзыюй Чеен. — Нужно. — Я не могу, — прошептала та подруге. — Меня стошнит, если я съем хотя бы ложку. — Он горячий и согреет тебя, — Цзыюй выглядела спокойной, хотя по ее бледному лицу было понятно, что она неимоверно устала от работы. — Если не будешь есть, то заболеешь и умрешь. А нам нельзя болеть, Чеен-а. И умирать тоже. Ее требовательный тон подействовал — Чеен взяла ложку и через силу съела половину тарелки, старательно глубоко дыша через нос. Ее больно поразило то, что основная часть работниц суп ели с аппетитом и до конца. Видимо, голод в Сеуле не был таким уже редким понятием. За время осады магазины опустели, а с уходом армии все продовольственные поставки прекратились. Теперь их ждала только такая еда — и Чеен тоскливо перебирала ложкой. Есть такое было практически невозможно, но именно так складывалось выживание — и Цзыюй была права, им нужно было выжить. — Ты не будешь доедать? — спросила ее та самая девушка с кашлем. — Отдай мне, если не будешь. — Конечно, — Чеен растерялась, а потом передала ей тарелку. — Прости. — Ничего, — та пожала плечами, жадно выпивая остаток супа с края. — Гадость, но ничего другого нам не остается. Дома совсем нет еды. Это моя единственная пища до завтрашнего обеда тут. — Меня зовут Чеен, — девушке стало неловко. — Ты уверена, что тебе стоит работать? Твой кашель не очень хорошо звучит. — Я перенесла пневмонию, — поделилась собеседница. — До конца не восстановилась. Но не работать не могу — банально умру от голода тогда. Меня зовут Сон Сынван. Я работала секретарем в мэрии до войны, а теперь вот тут. — Мэрия должна была эвакуироваться сразу… — с сомнением сказала Цзыюй. — Видимо, тебя оставили тут из-за болезни, так? — Я и сама не поехала бы туда, — Сынван пожала тонкими плечами. — Там тоже голод и смерть, но в поле и в лесу. Не согреться и не умыться. Вы же не думаете, что окрестные деревни ждут беженцев из столицы, чтобы помочь им. Нет. Всем сейчас не так уж просто, люди стараются выжить. А в вопросах выживания ты выбираешь или себя, или других. — А где ты живешь? — спросила Чеен. — Одна? — С еще одной работницей мэрии… — Сынван улыбнулась. — Она тоже отказалась уезжать. Так мы и остались в здании. Точнее, теперь мы живем в подвале, ведь само здание отдали новому руководству. Но благодаря им, даже в подвале тепло, и никто нас там не ищет. Пока жить еще можно, а вот что будет дальше — неизвестно. Она перевела ледяной взгляд на солдат, которые смотрели на голодных работниц и посмеивались над их аппетитом — тонкие кулаки ее сжались. — Даже просто видеть их уже неприятно, — сказала она. — А знать то, что они, возможно, тут навсегда — невыносимо. — Но наши войска… — Чеен осеклась. — Ты же не думаешь, что… — Довольно говорить о таком, — Цзыюй рассердилась, — Вас могут услышать. Тише. Хватит. — Послушай… — Сынван нагнулась к Чеен, не обращая внимания на рассердившуюся Цзыюй, словно ее и не было. — Ты же не считаешь, что Сеул, столицу, отдадут так просто? Наверняка нет. Я не особо верю в нашу армию, ибо видела уже ее силу, особенно вчера, на площади… Но есть еще целый мир и американцы во главе его. Не могут же они так просто взять и уступить огромную страну? Не могут же. Она кивнула Чеен и поднялась с места, ее куртка распахнулась, и только теперь Чеен и Цзыюй увидели, какой худенькой, почти невесомой, была Сон Сынван. В сочетании с ее кашлем и бледностью создавалось не самое лучшее впечатление. — Странная девушка, — прошипела Цзыюй. — Говорит загадками. — Просто мы пока не в силах ее понять, — тихо ответила ей Чеен. — Мы не в силах понять ее, Цзы. Мы не в силах понять даже себя самих. Наш мир рухнул, а в новом мире нам нет места. Она осторожно взяла руку подруги и сжала ее — Цзыюй посмотрела на нее своим обычным равнодушным взглядом, но сжала ее руку в ответ. И этот жест сказал Чеен гораздо больше, чем любые самые разные слова на свете. *** Закончился рабочий день в семь часов вечера, когда от холода, проникавшего через железные двери зуб не попадал на зуб. Последние часы Чеен уже работала из последних сил, руки ее потрескались, дыхание стало болезненным, в горле першило. Не спасали ни окрики солдат, ни страх, ни желание поскорее закончить работу — она оказалась выше их сил. Некоторые уже просто создавали видимость работы, стараясь не упасть в обморок или не потерять сознание — настолько велика была усталость. Наконец, этот бесполезный труд кончился. Раздался звук колокола, их снова пересчитали, построили и посадили в огромный холодный автобус, который должен был довезти до главной площади — оттуда им предстояло добираться до дома самим. Цзыюй уже ждала Чеен, старательно кутаясь в свою шаль, когда проходивший мимо солдат, просто сдернул ее с девушки и тут же стал всматриваться в ее лицо. — Черт, я так и знал, — заявил он. — Эта девка не кореянка. — Что? — переспросила Цзыюй. — Пожалуйста, дайте мне шаль, очень холодно. Чеен тихо спрятала взгляд, стараясь быть возле подруги — солдаты и младшие офицеры с интересом изучали лицо девушки. — Она похожа на китаянку, — сказал один. — И чертовски красивую. Посмотри на ее лицо. — По-моему, она просто тайка… — предположил другой. — Или японка? — Нет уж, какая из нее японка? Те маленький и милые, а она крупная, кровь с молоком. Цзыюй дрожала от гнева, но прервать унизительный осмотр не могла, просто стояла, протянув руку за своей шалью, сгорая от стыда. Она на самом деле была удивительно красива — ни холод, ни голод, ни внутренняя драма не мешали ее здоровому сильному телу, ее грудь по-прежнему выдавалась вперед, бедра рисовали плавную линию, а лицо не потеряло своей свежести — для оголодавших по женской ласке солдат этого было достаточно. — Оставьте девушку, — услышали они с Чеен. — Она заболеет, если не оденется. — Да, капитан, — хмыкнул зачинщик досмотра. — Одевайся, красотка. Завтра я еще успею полюбоваться тобой, — незаметно шепнул он ей. — Все в порядке? — спросил Цзыюй спокойный голос, он звучал словно из другой вселенной, в темноте было сложно понять, кто это. — Да, благодарю вас… — шепнула она, обернувшись. Чеен обернулась вслед за ней и тут же потупила взгляд — с Цзыюй говорил никто иной, как Чжан Исин. В элегантном пальто, накинутом поверх формы, он казался иностранным принцем, рыцарем, пришедшим издалека. Голос его был спокойным и без намека на акцент, держался он ровно. Словно тот же самый человек, который приезжал в магазин своего отца и придерживал дверь перед пожилыми кореянками. Теперь же это был капитан армии, человек, который одним своим решением мог бы арестовать их или отдать под трибунал. Ей страшно было даже просто встретиться с ним взглядом — но Цзыюй смотрела спокойно и просто, будто бы он просто окликнул ее в оживленном месте, и был обычным незнакомцем. — Ничего страшного не произошло, — сказала она. — Для молодых голов трудно бывает удержаться, когда они видят красивую девушку, — сказал Чжан Исин. — Вы действительно не похожи на кореянку. Могу я узнать вашу национальность? — Я переехала сюда из Тайваня, — спокойно ответила Цзыюй. — Но это было давно, и я считаю себя жительницей этого города. — Тайвань… — протянул он. — Надо же. А не было желания вернуться туда с началом войны? — Нет, — Цзыюй покачала головой. — Я не вижу в этом смысла. Моя родина тут. — Вот как… — улыбнулся Чжан Исин. — Интересная позиция. Что же… Приятно было увидеть соотечественницу тут. Китай един, я так считаю. Я рад, что у вас все в порядке. Как ваше имя? — Чжоу, — Цзыюй опустила голову. — Моя фамилия Чжоу. — Я с радостью поговорил бы с вами еще, — поклонился мужчина. — Но вам пора ехать. Он мельком посмотрел и на Чеен, но та опустила голову, стараясь не выдать того, что была знакома с ним раньше. Цзыюй дернула ее за руку, и они вошли в автобус, где быстро заняли передние места. Чжан Исин смотрел на Цзыюй до самого отъезда — он улыбался ей. — Такой красивый парень… — протянула та, когда фабрика осталась далеко позади. — Но враг. Странно да? — Он не просто враг, — вырвалось у Чеен. — Он предатель, Цзы. Предатель места, где ему было хорошо. Это самое ужасное, что только могло быть на свете. Раньше я боялась смерти близких, но теперь я боюсь еще и предательства. Пережить его, наверное, просто невозможно. *** К утру Ким Сокджин разболелся окончательно — собираясь на работу, Чеен и Цзыюй обнаружили у него и температуру, и слабость, и жуткий кашель. Отправлять его вниз в его ледяную комнату показалось опасной идеей. — Он там умрет, — просто сказала Чеен. — Я не могу смотреть на это. Давай оставим его тут. — А если кто-то набредет на квартиру? — Цзыюй знала, что Чеен права и злилась из-за этого. — Его же арестуют! — Завесим окна одеялами, — предложила Чеен. — А Сокджин-а запрется изнутри. Будет греться тут весь день и пить кипяток, может, к вечеру его отпустит? Не можем же мы выгнать его вниз… Он там умрет. Цзыюй покачала головой, а потом они обе принялись за работу — завесили окна и двери, перетащили почти вещи в крошечную комнату, в которой раньше жила Чеен, дверь туда запиралась. Перенесли туда и печку, наказав Сокджину следить, чтобы не начался пожар. Ему оставили хлеб и суп из американских консервов и китайские лекарства, которые нашлись в запасах Цзыюй — та отдала их, хотя и считала это расточительством. Он устало и бессильно кивал и тихо благодарил за все, что они для него сделали, а потом просто провалился в глубокий несвязный сон. — Не реви, — покрикивала Цзыюй на Чеен, когда они шли к площади, откуда их должен был забрать автобус. — Не реви, я тебе говорю. Ничего с ним не случится. — Но он так болен, Цзы… — Чеен вытирала мокрое лицо. — Так болен. Как нам помочь ему? Где найти лекарства? — Ты же не ребенка лечишь, Чеен-а, — Цзыюй остановилась и встряхнула за плечи подругу. — Он взрослый мужчина, справится. Дай ему время, и он выздоровеет. Лучше молись, чтобы никто не заглянул в наш дом. Тогда его точно не спасти уже будет. — Но что если ему хуже станет? — шепотом спросила девушка. — Или если пойдут осложнения? Что нам тогда делать? Доктора у нас никакого нет, вряд ли кто-то придет посмотреть его… Может, лучше ему было идти к своим? Он хотя бы там получит помощь. — Его посчитают дезертиром и казнят, я тебе говорю, — Цзыюй рассердилась. — Хочешь убить его после всего того, что с таким трудом для него сделала, да? Успокойся. Все наладится, только время ему и себе дай. Нам, возможно, тяжелее придется, чем ему сейчас, нам весь день в ледяном цехе работать. Так что успокойся. И не думай о нем до того момента, пока нас не привезут обратно. Начнешь там ныть — и я точно не разрешу ему больше оставаться в комнате днем. Это ведь и наша с тобой безопасность, Чеен-а. Нас за укрывательство беглого солдата по голове тоже не погладят. Она, безусловно, была во всем права — и Чеен это прекрасно знала. Больно было даже просто осознавать, что Сокджин, который однажды спас жизнь и ей, и Чон Чонгуку, должен был теперь выздоравливать собственными силами. В любом случае, Чеен подумала — она сделала все, что смогла, и сделает еще больше. Постарается раздобыть лекарств и теплой сытной еды, может и одеяла найдет. Получится или нет — она будет стараться. Вот только делать ее долг бременем ее подруги это совсем некрасиво. Цзыюй Сокджину ничего не должна. У нее своя жизнь, и ей тоже сейчас и холодно, и страшно. — Спасибо тебе, — вырвалось у нее. Цзыюй недовольно посмотрела — вдруг глупая Чеен снова ревет — поморщилась, отвернулась, дескать, чепуха. — Спасибо, Цзы, — сказала Чеен. — Спасибо, что ты со мной. Без тебя у меня бы ничего не вышло. Она думала так на самом деле, а в сердце держала еще одно ненаписанное пока письмо Джонни — письмо, в котором она обязана была рассказать ему об этой необыкновенной девушке и их дружбе. О том, как дорога ей Чжоу Цзыюй, как она прекрасна внутри и снаружи, как с ней хорошо и комфортно. — Ты все сделала бы и без меня, — сказала Цзыюй, немного помолчав. — У тебя бы получилось. Ты сильнее, чем тебе кажется. И еще у тебя пока живое сердце в груди. Ты знаешь, как правильно, Ченг. Значит, у тебя все получится. Она погладила Чеен по алой от мороза щеке и улыбнулась. — А я помогу, — пообещала она. — Помогу, раз надо. В огромном ледяном зале их всех снова разделили по группам — группа Чеен вернулась к своей фурнитуре, а группа Цзыюй должна была пойти к материалу. Высокий и красивый Чжан Исин был тут же, он разглядывал толпу из замерзших девушек, пока не нашел в ней Цзыюй. — Чжоу, — сказал он громко. — Ты на работу в цех не пойдешь. Выйди из шеренги. — Простите… — вырвалось у Цзыюй. — Не понимаю… Я что-то не так сделала? — Просто выйди и все, дура, — молодой офицер подтолкнул ее в спину, но, встретившись взглядом с огромными сердитыми глазами Цзыюй, осекся. — Побольше уважения, с тобой говорит капитан Чжан, — пробурчал он. — Я думаю, вы сможете помочь мне в моей комендатуре, — сказал Исин. — Полагаю, для этой работы вы пригодитесь больше. Я так решил. Вы против? — Нет… — пробормотала Цзыюй, которая впервые не знала, что именно ответить. — Буду рада помочь. Она вышла из шеренги, встав напротив Исина, который с улыбкой разглядывал ее. Видно было, как он рад помочь своей землячке, как ему приятно, что Цзыюй тут рядом с ним. Все его мысли читались прямо на его лице — и Чеен почему-то стало неприятно смотреть на все это. Такой контраст — эти двое не были рождены тут, сюда они приехали в поисках лучшей участи, но один переметнулся к врагу и стал править людьми, с которыми раньше жил на одной улице, а другая разделила с такими же корейцами все тяготы войны и осталась одной из них. — Дорогой оппа, — начала свое мысленное письмо Чеен, глядя на улыбающегося Исина и молчаливую Цзыюй. — Как много мне надо сказать тебе и как много я хочу выслушать от тебя сейчас. Вернись поскорее сюда вместе с другими нашими солдатами, которые любят этот город, и спаси его от захватчиков, от пришлых, от чужих. В глазах ее защипало, в горле застыл комок, давящий на грудь. Чеен не плакала — просто смотрела, как ее подругу уводят от нее, а сил встать и сказать что-то у нее теперь не было. Она проработала как во сне до обеда — а на обед Цзыюй не пришла. Она теперь помогала в комендатуре, капитан Чжан сам ее выбрал. — Скучаешь? — спросила Сынван, садясь рядом. Ее кашель теперь сложно было скрыть, он стал надсадным и грубым, и она постоянно сплевывала мокроту. — Нет, — честно сказала Чеен. — Немного устала. И замерзла еще. — Говорят, что генерал Макартур решил использовать ядерное оружие, — сказала Сынван. — Слышала о таком? — Нет, — шепнула Чеен. — Разве это не навредит и нам? Разве мало им ударов по Хиросиме? — Он не будет взрывать бомбу тут, глупая, — покачала головой Сынван. — Он собирается взорвать ее в Китае. Тогда война перенесется и на материк. А там недалеко Советский Союз, который тоже молчать не будет. Начнутся масштабные сражения, и тогда в Сеуле снова станет спокойно. Корее выгодно, чтобы в войну вступили другие страны. Коммунисты захватят всю страну, если мы не начнем защищаться. — Я не могу принять такое… — честно сказала Чеен. — Люди пострадают. Простые жители… Это страшно. — Но китаец только что увел твою подругу к себе, а нас всех оставил тут подыхать в холоде, — возмутилась Сынван. — Тебе жалко его народ? А зачем тогда он пришел сюда? Это не их война, им не место в Корее… Когда война кончится, я буду требовать, чтобы всех посторонних выгнали отсюда. — Когда война кончится… — повторила за ней Чеен, только сейчас она разглядела странный огонек в глазах новой знакомой, в ее слабом теле жил дух, и она была слишком осведомлена обо всем на свете для простой девушки из мэрии. — Твои родители живут не в Сеуле? — спросила Чеен. — Они погибли в первые месяцы война, — негромко сказала Сынван. — Единственная бомба попала в наш дом. Отец, мать и младший брат — все погибли. Я теперь одна сама по себе. Хочу, чтобы война скорее закончилась, и все посторонние люди покинули мой дом. Мой и твой дом, — поправилась она. Чеен всматривалась в ее лицо, вспоминала слова и наставления Цзыюй, думала о том, правильно ли она поступает или нет, наконец, решилась. Дома ее ждал приболевший Ким Сокджин — и она была намерена сохранить ему жизнь любой ценой. — Сынван-а, — позвала она. — Раз ты перенесла пневмонию, то, наверное, знаешь, где можно найти антибиотики и другие лекарства. — Знаю, — кивнула та осторожно. — Но просто так их не дадут. — Один мой друг сильно заболел, — рассказала Чеен. — Я хочу помочь ему. Но на горячем чае и супе он не поправится. В городе слишком много заболевших. Понятное дело, что командование лекарствами нас не снабдит, а денег купить их у меня нет. Но я готова сделать все, что угодно, лишь бы добыть ему антибиотики. Поможешь мне? — Помогу, — помолчав, сказала Сынван. — Но я должна узнать сначала, захотят ли помочь нам те люди, что раньше помогли мне. Тебе можно доверять? — Да, — кивнула Чеен. — Я никому никогда ничего не расскажу. И, по возможности, отдам тебе все, что заработаю тут. — Тогда я постараюсь сегодня все узнать, — сказала девушка. — Вот только подруге из Тайваня ничего не рассказывай… — Почему? — удивилась Чеен. — Цзыюй не такая, она не из болтливых. — Она не кореянка, — коротко сказала Сынван. — Она уже нашла своих земляков и получила привилегированную работу. Ей нет доверия. Тебе я с радостью помогу, но ей — нет. Согласна? — Согласна, — пробормотала Чеен, вспомнив о Ким Сокджине. — Его выздоровление будет стоить любой тайны.