Sancti Martyris

      Посреди кабинета сидел молодой парень и судорожно давил в себе всхлипывания, прижав колени к груди в нелепой попытке защититься от боли, от правды.       В его жизни было множество моментов, когда он думал, что стоит преодолеть одно препятствие, и все обязательно наладится.       Надо лишь поступить в школу, и у него появятся друзья. Надо лишь вести себя тихо и примерно, тогда тетя с дядей будут лучше относиться к нему. Надо немного подождать, и боль пройдет. Надо лишь потерпеть, и за ним непременно кто-нибудь придет. Надо лишь спасти камень, Джинни, беглого преступника, и его оценят, полюбят. Надо, надо, надо. И в конечном итоге что, смерть — это было его наградой за все?       Гарри не понимал раньше, почему за одной стеной обнаруживалась вторая, третья. И почему с каждым разом уровень сложности возрастал, как в глупых компьютерных играх кузена Дадли. Слишком правильно, слишком последовательно, чтобы можно было верить в случайность. Со временем, конечно, он привык к этому, ко всему привыкал, всегда. И перестал задавать вопросы даже самому себе.       Каким наивным он был, считая все происходящее с ним цепочкой нелепых совпадений. Каким наивным и доверчивым он был, позволяя себе верить в это. Мысль заставила горько ухмыльнуться.       Он никогда, даже в самом страшном сновидении, не мог представить себе, что Хогвартс, его дом, его единственный дом, может оказаться для него могилой, и что любимый наставник предстанет в образе палача.       Поттер ожидал этого от Снейпа, порой на периферии сознания мелькали мысли о возможном предательстве со стороны лучшего друга, Гермионы, всего магического мира.       Один директор всегда оставался единственным светом. Истиной. Ему одному гриффиндорец всегда доверял безоговорочно. И не позволил себе усомниться в нем в самые темные часы, когда подозревал каждого, и не мог верить даже самому себе.       Альбус Дамблдор был для него тем, в ком он черпал для себя силы и дальше следовать намеченному пути, не поддаваться отчаянию. Маяк. И оттого сейчас было больнее всего осознавать — предал.       Предал не общее благо, и не дело света, а одного ребенка, который имел неосторожность поверить в него, и доверил самое ценное — свою жизнь.       Со стороны парня вновь раздался всхлип, и он с остервенением принялся тереть глаза, словно пытался ладонями затолкать слезы обратно. Видит Мерлин, Гарри понимал мотивы директора и был согласен со всеми его решениями. Только было больно и обидно узнать, что все это время он жил взаймы, временно. Что его оберегали ровно до момента, когда он сможет исполнить это мордредово пророчество. Что стоит жизнь одного человека, когда на кону жизни тысячи людей, верно, профессор?       — Вы отлично справились с моим воспитанием, профессор, — надтреснутым и дрожащим голосом прошептал парень, устало поднимаясь с пола. Гарри было противно от самого себя, своего эгоизма, и проснувшегося желания жить. Зачем он так держится за нее, если есть много других прекрасных людей, более достойных жить. Зачем с таким отчаянием цепляется он, не нужный даже своим родственникам. Он безумно хотел жить, и презирал себя за это.       — У вас была пошаговая инструкция «100 и 1 способ вырастить верного шахида»? — с неожиданно возникшей ненавистью закричал он в пустоту, и с яростью сбросил со стола омут памяти, после чего принялся крушить все в кабинете. Словно не было минут апатии, принятия неизбежности своей судьбы.       Больше Гарри был не в силах сдерживать свою боль, и обессиленно опустился на пол, заходясь в крике. Он выл в голос, словно раненое животное, и только маятник настенных часов своим монотонным тиканьем не позволял ему забыть о последней воле любимого наставника, которую он решил исполнить.