Забытый Охотник

Пако всегда любил Испанию. Солнечную Валенсию с её приятным морским ветерком и шумными вечеринками центра, жаркий Мадрид с дорогими ресторанчиками и улыбающимися старушками-держательницами небольших забегаловок, бунтующую Барселону с этой вечной страстью к свободе и футболу, неумирающим патриотизмом и гордостью во взглядах. Будь его воля, он бы никогда не покидал её пределы: сидел бы в зоне комфорта, где-нибудь под деревьями в парке родного города вместе с книжкой в старом переплете, шуршащем под пальцами, и не волновался бы о будущем. Но уехать из-за определенных проблем пришлось. Роман всегда любил Швейцарию. Свой родной маленький городок недалеко от Берна, красивые горы, куда часто удавалось вырываться на праздники, узкие улочки и заостренные крыши. В двенадцать лет он бы наверняка отдал руку на отсечение, что эта жизнь, со всеми взлетами и падениями, — идеальна. Играй с парнями в парке, бегай с собаками по городу и не думай о плохом. Сказка. В девятнадцать пришлось признать — Мюнзинген не то место, где можно развиваться. Поэтому, собрав чемоданы и взяв деньги, которые уже удалось подзаработать, он уехал в поисках чего-то своего за пределами Альпийских гор. Пако и Роман любили свои родные страны, но Германию, соединившую их, они любили больше. До Катастрофы, пока города не начали вымирать, а люди — сходить с ума от страха, они планировали осесть в Дортмунде. Заняться небольшим совместным делом, ходить вместе на футбол, завести собаку. Скучная, обычная жизнь, которая теперь кажется пределом мечтаний. После Катастрофы выбора не осталось. На первое время удалось осесть в небольшой постройке на окраине города: еды хватало, воду брали в более-менее чистом пруду метрах в шестидесяти от дома, необходимые вещи — теплые куртки, другая одежда, посуда, постели, — остались от хозяев, сбежавших куда-то или, что более вероятно, погибших. Казалось, что так можно продержаться еще долго, построить какое-то подобие нормального, но потом пришли Охотники. Громом среди ясного неба отряд из семи человек, оснащённых до ушей. Семью, жившую недалеко от них, вырезали сразу: не повезло, смех детей привлек внимание. Перед глазами Пако до сих пор стояла картина, как детская кровь вперемешку с какими-то ошметками, о которых думать не хотелось, стекает по оконному стеклу после громкого выстрела. Охотники не пользовались глушителями, они всегда заявляли о себе во всеуслышание. Эти люди, если их всё ещё можно было ожидать, появились сразу после Катастрофы, будто сами за случившимся и стояли. Их цели не знал никто, потому что после встречи с этими уродами живых не оставалось. За амуницией непонятно было, есть ли у них плоть или же это бездушные машины. Впрочем, что так, что так, — бездушными они были в любом случае. Роман о случившемся совсем не жалел, даже в шоке после смерти знакомых не находился — швейцарец вообще быстрее приспособился к новым условиям, — он лишь клал большую ладонь на чужое плечо и убеждал, что погибнуть от Твари было бы куда более страшным исходом для этой семьи, а так, благодаря чьей-то смерти удалось избежать такой же участи им двоим. И Пако верил, потому что не верить не мог. Вера — не в Бога, после произошедшего религиозных людей не осталось, — была единственным, что поддерживало на плаву. Вера и надежда на то, что каким-то чудом удастся просто жить. — Прекрати думать об этом, — сказал как-то Бюрки, когда они сидели в каком-то полуразрушенном здании на востоке Дортмунда и перекусывали, прежде чем вновь двинуться в путь на поиски припасов: приходилось жить короткими перебежками, пока Охотники не уйдут из города окончательно. — О чем? Я не думаю, — ложь, в глазах это читается, и Пако опускает взгляд к носкам собственных ботинок. — О случившемся. Ты не виноват, это новые правила игры, понимаешь? Нельзя спасти всех. Между жизнью любого другого человека и твоей я всегда выберу твою, и сожалеть об этом не буду ни секунды. Но Марко они спасают. Затаскивают в темный переулок, когда тот убегает от пары преследователей. Чёрт его знает, почему тогда, заметив с высоты третьего этажа погоню, они решили помочь светловолосому незнакомцу. Может, из-за решимости Пако, который хотел хоть немного очистить душу после того, как безучастно наблюдал жестокое убийство целой семьи, что в нынешних реалиях чем-то вопиющим быть перестало и стало обыденностью, или из-за того, что Роман заметил на чужих плечах большой рюкзак с торчащей из него винтовкой, которая была просто необходима для дальнейшего выживания. Не столь важно. Главное — это принесло только пользу, в обе стороны. Ройс, недоверчивый поначалу, но потом проникшийся этой странной парочкой, с тех пор стал своеобразным лидером, хотя Бюрки первое время и возникал, и провел их небольшую группу через половину Германии, в поисках лучшего места. Сказывалось военное прошлое, о котором он распространялся очень редко: видно было, что вспоминать тяжело. Их отношения быстро переросли из простого сотрудничества в симпатию и близкую дружбу. С каждым новым разговором они раскрывались друг перед другом, открывали новые грани. В новом мире общаться стало труднее, и Марко стал глотком свежего воздуха. — Думаешь, это возможно? Однажды вернуться в Испанию, — Пако почесывает отросшую щетину и задумчиво вглядывается в языки пламени, окрашивающие траву и людей рядом с собой в теплые желтовато-красные оттенки. — Вполне. Нас теперь не сдерживают границы, так что, если будет достаточно припасов и терпения, можем повернуть на запад. Там даже не так опасно, как в Германии, — Ройс тянется палкой в костер и расталкивает бездумно хворост, выпивая остатки баночного пива, удачно подвернувшегося им в не до конца разграбленном магазинчике у Марбурга. — Я бы показал Роману Валенсию. Конечно, не питаю иллюзий, что там сохранилось хоть что-то, но берег должен был уцелеть, — все они о чём-то мечтали, у кого-то мечты были более приземленные, например, найти убежище и какую-нибудь вкусную еду, а не очередные консервы, кто-то мечтал о том, чтобы этот ад наконец закончился. Пако мечтал показать Роману Испанию. Марко мечтал о том, чтобы у них это получилось. Потому что мечтать о чем-то своём смысла не было: в этом мире не осталось ничего, что могло бы служить мечтой. Разве что океан увидеть хотя бы еще один разочек. — Уверен, ему бы хватило твоего счастливого вида, — улыбка появляется на лице при виде румянца на чужих щеках. — Вам повезло, что вы есть друг у друга. Спрашивать о том, был ли такой человек у Марко, Пако не решается. На юг Франкфурта их привела необходимость пополнить припасы. В обычных случаях города они обходили стороной, прибегая к рейдам максимально редко, но в этот раз нужно было раздобыть самые простые медикаменты: бинты, обеззараживающие, антибиотики. Еды, конечно, хотя периодически Ройс с Пако, который неплохо ориентировался в лесу и замечал следы, охотились на мелкую дичь. В пригороде было на удивление пусто и тихо. Впрочем, в крупных городах теперь живут разве что отбитые на голову глупцы или отбившиеся от группы Охотники. Потому что в таких местах гораздо чаще можно было встретить Тварь, чем в лесах: тут было много костей и разлагающихся трупов, которыми можно было питаться. Всё необходимое нашлось в трех рядом стоящих домах, даже пару упаковок нужных патрон найти удалось, что мгновенно подняло дух. Чего они точно не ожидали, отойдя километров на пятнадцать от крайнего района, так это наткнуться на волков и остаться неподвижными на несколько дней. — Ты не видишь ничего дальше своего носа! Как можно было не заметить огромного, мать его, волка, который подбирался к тебе даже не со спины? — Роман ворчит и хмурится, пока накладывает небольшое количество швов на промытые раны. За эти три года после Катастрофы Алькасер так и не научился нормально обороняться. Из принципов или просто от нежелания — понять было сложно. Волновало лишь то, что однажды он не сможет защититься, если вдруг останется один. И это пугало Бюрки больше всего. Не возможность собственной смерти, не вероятность столкнуться с Тварью или Охотниками, а мысль о гибели Пако. Самый большой из ночных кошмаров. — Это не просто волки, ты и сам знаешь, — протестует слабо, на грани слышимости, сморенный вколотыми медикаментами. — С гадостью, которую распыляют эти бездушные мудаки, животные перестают быть обычными. Вы оба тоже не заметили, пока не стало слишком поздно. Роман бросает быстрый взгляд и вздыхает. Он не хочет спорить — он просто очень сильно переживает. Потому что, если бы не реакция Марко, сейчас бы в их команде было на одного человека меньше. И не просто человека — очень важного человека. Роман откладывает иголку в сторону и всматривается в лицо уснувшего испанца, чуть более бледное, чем обычно. Пальцами бережно проводит по наложенной повязке, по предплечьям и запястьям, аккуратно берет чужую расслабленную ладонь в свою. Такую потерю Бюрки бы не пережил. Сошел бы с ума, наверное. Загорелся бы жаждой мести тем уродам, по чьей вине произошло такое. Может, Охотники — те же люди, сошедшие с ума от потерь? Впрочем, это уже вопрос философии, а на войне ей места нет, хотя Катастрофу войной едва ли можно было назвать. У любой войны есть цель. У этой — не было. Несколько дней проходят одинаково, словно замкнутая цепь последовательностей. Пако постепенно приходит в себя, Марко постоянно ходит взведенный и готовый в любой момент достать пушку и защитить друзей, Роман… просто надеется, что порезы затянутся быстрее, и они смогут вновь продолжить свой путь. Стая, которую они перебили, оказалась единственной в округе, поэтому переживать не было резона. Они также болтают о разном, делятся прошлым, отпускают шутки, когда Алькасер уже начинает идти на поправку. И всё диаметрально меняет громкий, взволнованный зов посреди ночи. Бюрки выскакивает из палатки, заспанный и напуганный, и видит лежащее у костра тело со склонившимся над ним Марко. Кровь запачкала слипшиеся темные волосы, лицо, форму, но Роман узнает эту одежду, красные полосы поверх черной пуленепробиваемой куртки, — Охотник. Израненный, очевидно, сильно потрепанный, но живой, о чем оповещает хриплое дыхание. Ройс поднимает взгляд: ошалелый, загнанный, охваченный паникой и страхом. Такие эмоции от Марко швейцарец видит впервые с их встречи, и это пугает еще больше. — Мы обязаны ему помочь, Роман… Обязаны. В этот момент их история свернула не на том повороте и понеслась по наклонной, вниз, прямо на острые мокрые камни утёсов.