Мезианские блудни

— Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокруженья…

Утро на Мезе, подобно вежливому Челмедведосвину, стукало по голове страшным, заунывным воем будильника, который Фример, уже тогда технофоб на последней стадии, ненавидел всем своим существом. Подниматься на ноги после очередного дня, посвященного экспериментам над собственной тенью и попытками заработать на премию, — это нелегкое дело. Планетян пока не было видно поблизости, чему он был несказанно рад. В последний раз кореши нехило так разосрались на очередном чаепитии из-за разного подхода к охуительным историям, которые сыпались из них несмотря на все когда-либо введенные ЛВЧ запреты. Миркалла, которая появлялась редко, но всегда к месту, сделала замечание белобрысой планетянке на тему того, что никак нельзя увидеть зарождение мира в процессе его создания. И тут понеслось. Даже Вован, уж несмотря на то, что сантехник, и то решил вставить свои три копейки. Казя, нервно кусая ногти, прежде чем первым свалить под шумок в неизвестном направлении, намекая на то, что в очередной раз нашел местечко, где валяются никому ненужные вещички, тихо шепнул Гордону: «Вот из-за таких прений, наши комитеты на Галлифрее весьма нестабильны». Тихое, но резкое: «Мудак» пронеслось в голове учанского, прежде чем он сам, озвучив мысль: «Вы, инопланетные ушлепки, слишком много выебываетесь, не говоря сути», вышел из той ямы, которую в очередной раз заботливо выкопал Мольер. Вечер можно было посвятить чтению, только вот настроя, естественно, не было. Очередной завал от Брина воспринимался на отъебись, несмотря на то, что сроки поджимали, но даже он вызывал у Гордона некоторое чувство тоски и нестабильности. Физические упражнения он всегда уважал, поэтому весь оставшийся вечер в одиночестве занимался тем, что позировал перед зеркалом, показывая ему свою хилую бицуху. Как это могло помочь развить организм до состояния полубога — он, конечно же, не задумывался. Так и уснул одетым, с задранным по локоть рукавом рубашки, забыв, что в принципе предпочитает засыпать если не абсолютно голым, то хотя бы одних семейниках. Подъем давался ему непросто. Нужно было в очередной раз припомнить всех мудаков, каких он знал когда-либо, чтобы заставить себя двигаться вперед. Некоторые его кореши, например Вован не брезговали с утреца, пока Брин еще не очухался, затянуться в тайне ото всех сигареткой (а тот ненавидел сигаретный дым), чтобы призвать бодрость в организм, но Гордон, естественно, выбирал иной путь. Со всего маху, будто бы поехал крышей, он брал разгон от середины комнаты и впечатывался головой в стену. Это помогало. Боль, которая сопровождала буквально каждый день его учанской жизни, в этот момент обострялась и заглушала иные чувства. Он не был мазохистом, но такой подход к пробуждению давал ему несколько минут форы. Потому что с самого утра система экстренного оповещения Мезы рассылала следующее сообщение: — Всем сотрудникам! Это не проверка. Срочно явиться в сектор B на внеплановое совещание. Ох… Знал прекрасно Гордон, что это за совещания. Уоллас, поскольку, наверное, с самого момента воцарения на должности Администратора ебанулся в край, всегда говорил только об одном единственном моменте земной истории. О годах правления египетского фараона Хеопса. Почему именно эта тема волновала Брина, ответить было трудно. Вернее, совсем невозможно. Ибо Брин, испытывая по истине административный восторг, каждый раз съезжал с темы и возвращал каждого слушателя к проблемам насущным, а именно — к проблемам собственной жопы. О ней, как известно, он мог рассказывать бесконечно, отговариваясь тем, что его личные проблемы перекликаются с проблемами Мезы. Ему нихуя не верили. И, в принципе, правильно поступали. На этих совещаниях даже бессмертные пони чувствовали себя ломовыми лошадьми, что вот-вот отбросят копыта. Но неунывающие сотрудники, которые среди остальных были названы «Чайным Клубом», делали самые заинтересованные лица, чтобы в очередной раз не огрести разноса от всевидящего начальства (так как до этого прокалывались на мелочах уже раз двадцать). Вован рубился с Гейтаном в шашки, Клодия плела косички из проводов, Белобрысая инопланетянка уходила в подобие стазиса, а Казя подсчитывал наличность, которую удалось выручить за утащенные вещи. Гордон в эти секунды бессовестно дрых. Припоминая родной Южный Парк и некоего индивида по имени Гаррисон, в классе которого Гордон состоял в свое время, тот крепился и пытался смириться с неизбежным, так как взгляд Брина, подражая невинному младенцу, в те секунды, когда жопное вдохновение поглощало того с головой, устремлялся на Фримена, словно выпытывая у того один единственный ответ на вопрос, который роился у того всякий раз, когда тот демонстративно шмонал его рабочий стол: — Что ты задумал, мистер Фримен? Учанский уже давно научился просыпаться в такие моменты, чтобы Брин ни в коем случае ничего не заподозрил; в эти мгновения весь его вид изображал искреннюю покорность. Но давалось это трудно.