Мезианские блудни

— Цыганское барокко, не будь ко мне жестоко…

Фримен мужественно пробивался к двери Администратора Черной Мезы, не замалчивая то, что у него на уме, а была это складная матерщина, потому что замарать парадный костюм он сейчас никак не мог. Спать хотелось жутко из-за весело проведенной ночи в компании BTS и шансона. Вот все же любитель Брин причесывать и организовывать вокруг себя все так, чтобы было это эстетически приятно и математически выверенно. Против воли мысли учанского возвращались в родной Южный Парк, к самой необычной встрече его в его жизни. Было это еще в те времена, когда он учился в ПТУ на складно-заезженном факультете с уклоном в физико-математические догмы. На курсе он малость не догонял предметов, но старался при этом из последних сил, потому спать ему доводилось раз в неделю. Он даже не страдал от того, что, поступив в суз, был вынужден забросить Клуб Вампиров Южного Парка, так как попросту не имел на это времени. Определенного здания у его учебного заведения не было, оттого просыпался каждый раз в самых неожиданных местах, ибо уже тогда перенял основной подход к будущей работе. Последний зал, где он проснулся, принадлежал аэропорту где-то рядом с большим городом, глаза его открылись именно в тот момент, когда на него смотрели, как он потом уже отмечал для себя, глаза очень похожие по разрезу на мисс Полинг (первая и единственная любовь учанского), но это было не она, так как Полинг он встретил уже в высшем учебном заведении. Фримен с типичным для него «Кого, епта?» не помнил, чтобы среди его однокурсниц была такая симпатичная баба. Он видел ее теплую улыбку, а, осмотревшись, заметил вокруг себя с десяток мужиков похожих на Марлона Брандо. Фримен охуел. Подумал, что на днях забухал на стипендию. — Тебе стоит высыпаться хоть иногда, — сказала ему эта темноволосая баба, а будущий учанский обнаружил, что лежит на полу и на него смотрит еще одна баба, только со страшными глазами и белобрысая. — Я… — начал было Фримен, но был прерван. — Ты Гордон Фримен, Свободный человек и в будущем доктор философии. Злой, но отходчивый. Ты уснул на паре по высшей математике, а проснулся сейчас, когда здесь собралось наше ОДМБ, — улыбнулась баба. Фримен вроде как смирился услышанным, потому что аномалии доставали его с детства, а Марлоны Брандо помогли ему подняться, после вернувшись к своим разговорам. — Ясно, — уже твердым голосом ответил будущий учанский. — А ты кто? — Меня зовут Анна ДеВитт. Еще можешь звать меня Элизабет Комсток… А это, — Анна взяла за руку белобрысую бабу. — Моя Салли. Она не разговорчива. Фримену сразу показалось, что баба с припиздью. Он к таким привык, вспомнить хотя бы его Ма, погибшую в перестрелке за товар; подумал тут же, что с ДеВитт он подружится. Не ошибся. Анна говорила с ним откровенно, обо всем, о своей нелегкой жизни, а Фримена о его нелегкой жизни даже не спрашивала, потому что и так все знала, добавляя, что видела учанского за одной из дверей. Фримен полюбил встречи ОДМБ, приходя туда как можно чаще. Общаясь с ДеВитт, Фримен в скором времени подтянул и физику, и математику, хотя не понимал, почему та ему помогала. Думать о том, что тут сыграла роль его природное очарование, было глупо, так как та было видно — с Салли они в довольно близких отношениях. Потому он не побрезговал напрямую поинтересоваться, почему по вопросам домашних заданий та консультирует его за умеренную плату, она ответила: «Ты еще сыграешь роль в моей судьбе. Я чувствую это. Я видела это». Фримен узнавал от нее множество полезностей, помимо физики, а именно — об альтернативных реальностях, городах типа Восторга и Колумбии. Все это ему, конечно же, казалось хуйней, но рассказики о боевых действиях, в которых принимала лично ДеВитт, его вдохновляли. Рассматривая загоревшиеся азартом глаза, та хмурилась и приправляла это жуткими рассказами, где были кровь, изнасилования и убийства, некоторое из которого ей пришлось испытать на себе, что охлаждало его пыл. Сегодня по какой-то причине Фримену снилось, что он был женской одежде, а над ним склонился какой-то мужик со штырем для лоботомии, а сопровождалось это шепотом: «Лови, Гордон!» Учанский еще со студенческой скамьи знал, что это не к добру. Каждый раз, когда ему снилась ДеВитт, происходила какая-то херота. Однажды он так завалил тест по природоведению. Он даже думал позвонить ей, все равно она просиживает в Южном Парке на Непримечательной улице вместе с Салли, опасаясь за будущее… За этими непонятными мыслями, не встретив по дороге коллег, Фримен наконец с тяжелым вздохом добрался до кабинета Уоллеса Брина. Его сковывала тошнота и хотелось на толчок. Прежде чем постучаться, он проверил карманы, чтобы понять — мешок с нюхой еще при нем. Он постучался, чтобы не вынести случайно дверь со взрывной ноги. — Да-да, входите. Изобразив морду кирпичом, учанский шагнул за порог. И вот они встретились. Лицо Брина лучилось обожанием и поистине пугающим мечтательным выражением. В следующую минуту Уоллас попросил учанского сесть. Он что-то говорил, почти влюбленно, но учанский не слышал. Он подбирался к Фримену все ближе, нависая над ним, что-то соблазнительно шепча. Учанский почему-то вспоминал всю порнуху, какую видел в своей жизни, он чувствовал себя грязным, использованным. Он не продержался дольше пяти минут странных домогательств. С громким всхлипом, когда Уоллас зачем-то подошел к своему столу, он выбежал в коридор и даже не споткнулся о зомби. Не вспомнил про ломик. Учанский чувствовал себя изнасилованным. Расплакавшись как маленький негритенок, Фримен побежал в свои нумера, быстро набрал запомнившийся как свои два пальца номер, а через несколько минут услышал грубый, прокуренный голос своего отца Босса-Нигги, который, минуя стадию рассказа про ЯЩИКИ, сразу стал интересоваться, как там у его сына дела и не завелось ли у него водопроводной трубы, чтобы продолжить его когда-то начатое дело. Фримен успокаивался, слушая голос черного. Как же он ненавидел белых людей… Кроме мисс Полинг, конечно же… Когда к нему за каким-то делом постучался Илай, дверь он не открыл. Тем временем Брин, слегка расстроенный, поднял странный мешочек с пола, открыл его, зачем-то понюхал. И глаза его расширились. Он ощущал кайф. Дюк Нюкем же, взглянув сначала на Анну ДеВитт, а потом на Фримена с одной известной ему точки в пространстве, грустно покачал головой. Как не жалеть мастеров стазиса, для которых все только начинается? Мистер Гэ потирал свои сальные ручонки. Таракашки страдали где-то в недрах Фострала.