Shoto’s Secret

      Изуку заставляет Шото надеть это под верхнюю одежду.       Они отправляются гулять в ближайший парк, и Шото предпринимает несколько попыток ускорить шаг, но все они прерываются усмехающимся Изуку на корню.       Прохладный вечерний воздух пробирается за полы расстегнутого пальто, но Шото чувствует лишь жар, волнами расходящийся от центра груди по всему телу. Смущение и адский стыд возрастают с каждым случайным проблеском скудного интереса прохожих, хотя здравый смысл и диктует ему, что со стороны они привлекают не больше внимания, чем самая обычная парочка, степенно прогуливающаяся перед сном по романтичной аллее.       Изуку невзначай приобнимает его за талию, запуская руку под верхнюю одежду, и для постороннего взгляда это выглядит совершенно невинно, но на деле шрамированная ладонь, лишь на минуту задержавшись на изгибе поясницы, плавно стекает ниже, оказываясь на полукружьях ягодиц. И даже это можно было бы понять и простить — длинное осеннее пальто служит отличной ширмой подобному интиму, — но вся острота ситуации заключается в том, что в сегодняшнем наряде Шото есть тонкий нюанс.       Нюанс, скрытый от посторонних глаз, но совершенно очевидный для руки, лежащей на заднице Шото.       — Мне нравится, какие они на ощупь, — интимно шепчет Изуку, на секунду теснее прислонившись к плечу Шото. Дуновение его теплого дыхания щекочет под ухом, и Шото мелко вздрагивает, но ничего не отвечает — слишком не доверяет собственному голосу. Ладонь Изуку сдвигается чуть выше, и гребень шрама — самого крупного, того, что пересекает его ладонь со времен первого спортивного фестиваля, — ложится аккурат на тонкую резиночку шелкового нижнего белья. Шото снова вздрагивает, чувствуя, как пальцы нежно сминают, смакуют гладкую текстуру материала. — Должно быть, приятно носить их вместо обычных хлопковых?       Шото посылает ему быстрый красноречивый взгляд в духе «сам попробуй и узнаешь», и Изуку с хихиканьем отстраняется, но руку не убирает — смещает её ниже так, чтобы пальцы могли играть с эластичным ремешком подвязки на задней стороне бедра.       Мимо них проходит пара с ребенком, и девочка пытливо всматривается в лицо Мидории, явно пребывая на грани того, чтобы признать в нем любимца публики — и особенно детской аудитории — героя номер три «Деку», но Изуку спешно поправляет козырек кепки, отгораживаясь от всякого внимания, и ускоряет шаг, подталкивая Шото с собой. Судя по тому, что их не догоняет восторженный детский оклик, сегодня малышке суждено засыпать без счастливого воспоминания о встрече со своим кумиром.       — Это могло бы быть весьма неловко, — бормочет Изуку, возвращаясь к медленному темпу ходьбы.       «Как будто бы это и без того «ловко», — думает Шото, но продолжает хранить молчание. Он оказывается зажатым между непостоянным гневом и каким-то ужасным, страстным возбуждением; в горле — пустыня, сердце гонит кровь как бешеное, концентрируясь на южном направлении. Шото старается как можно незаметнее поправить стояк в подобии штанов, но его движение не остаётся незамеченным.       — А тебе ведь нравится происходящее, м-м-м? — Изуку льнёт к Шото вплотную, маскируя свое движение под намерение сдвинуть его вбок, дабы пропустить компанию подростков. Когда небольшая толпа почти минует их, пальцы резко оттягивают подтяжку и та звонко щелкает Шото по коже. Он успевает закусить губу, сдерживая готовый сорваться звук, но кто-то из ребят, шедших в конце, все же оборачивается на них. Снова щелкает подтяжка, на этот раз на другом бедре, и Шото посылает через плечо Изуку острый взгляд. Любопытный подросток меняется в лице и спешит нагнать свою компанию, пару раз пугливо оборачиваясь.       — Я тебя ненавижу, — тяжело выдыхает Шото куда-то в изгиб шеи Изуку, и тот снова хихикает, мягко оглаживая пострадавшие от эластичных поясков места.       — И всё же ты наслаждаешься этим не меньше меня, — негромко подмечает Изуку, небрежно потирая эрекцию Шото сквозь слои ткани, отчего тому приходится вцепиться зубами в ворот чужой куртки, чтобы заглушить новые стоны. Обнимаясь у края пешеходной дорожки, они начинают привлекать к себе лишнее внимание, и Изуку, напоследок чмокнув Шото в уголок губ, возобновляет прогулку.       — Если хочешь, можем сделать пару кругов, — ненавязчиво предлагает он, когда они разворачиваются в конце аллеи и идут той же дорогой обратно.       — Уговор был туда и обратно, — напряженно отвечает Шото. Пальцы с интересом прослеживают рельеф кружевных оборок на чулке, и это немного щекотно, но куда терпимее, чем оглаживание полуголой задницы.       — Эх, — с притворным сожалением вздыхает Изуку, но его лукавая ухмылка точно не несет в себе ни толики раскаяния. — А я уж надеялся, что ты захочешь продлить, хм… — новый щелчок подтяжки застает Шото врасплох, и он тихо ахает, — …момент.       Шото злобно зыркает на него из-под бровей, но Изуку реагирует на это лишь бессовестным смешком. Он явно хочет еще сострить, но внезапно останавливается, смотря куда-то вдаль.       Шото нужна ровно секунда, чтобы проследить за его взглядом и понять — обстановка резко набирает градус; впрочем, как и его лицо. Им навстречу, совершенно точно признав старых друзей издалека, идет Урарака Очако, со счастливым видом таща за собой на буксире сцепленных рук лучшую подругу — Тсую.       Шото дергается, думая спихнуть с себя чужую руку, но крепко впившиеся в ягодицу пальцы напоминают о главном правиле их уговора: никаких «отмен операции», если это не вопрос жизненной необходимости. Мозг Шото судорожно подсовывает ему наспех придуманные доводы признать ситуацию прямой угрозой чьей-то жизни — это ведь будет считаться, если Шото в панике потеряет контроль над причудой и заморозит всю аллею? Нет? А если он попытается подпалить зад одному наглому засранцу?       Нет. Все это звучит смехотворно, когда стоящий рядом «наглый засранец» — герой, способный избежать жертв даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. А еще этот самый герой явно видит насквозь все его помыслы, потому что задорно подмигивает и как ни в чем не бывало счастливо приветствует своих дорогих подруг, сразу же заводя с ними добродушную беседу. При этом он не забывает периодически щелкать лямками подвязок, заставляя Шото каждый раз вздрагивать, но упорно пытаться держать невозмутимое лицо. Тем труднее оказывается это сделать, когда от него явно требуется хоть как-то отвечать на вопросы, которые его мозг абсолютно не переваривает, занятый поддержанием последними функционирующими извилинами жизненно важных функций и вертикального положения тела. Поэтому Шото тупо мычит что-то отдаленно напоминающее слова, и довольно скоро Очако и Тсую, настороженно переглянувшись, но не уловив ни грамма беспокойства Изуку, прекращают свои попытки втянуть Шото в беседу, очевидно предположив у него ранний Альцгеймер или что-то в этом роде.       Едва выдерживая такое напряжение — в основном скопившееся в паху, — Шото предпринимает попытку увести Изуку от девушек после короткого обмена любезностями, но Изуку — маленький говнюк — посылает ему не предвещающий ничего хорошего взгляд. Вместо того, чтоб поспешить избавить Шото от унижения (один взгляд ниже пояса — и черта с два хоть кому-то в этом мире удастся не заметить его выпирающий стояк), он лишь продлевает муку, туго обхватывая за талию и прижимая к себе так, что не сбежать.       Но вроде бы простой дружеский диалог между старыми одноклассниками проходит неплохо. Шото, конечно, принимает в нём минимум участия, но это, кажется, уже никого не смущает, за что, вероятнее всего, ему стоит поблагодарить собственное прошлое — еще во времена учебы в Юэй к Шото не лезли с долгими разговорами, просто принимая тот факт, что он не особо компанейский человек.       Поэтому Шото просто участвует «в массовке», сосредотачиваясь на ровном дыхании и тепле бока Изуку, к которому его по-прежнему прижимает мускулистая рука. Постепенно голова проясняется, а настойчивая пульсация в паху отступает до терпимого уровня. Но когда Шото уже начинает казаться, что ему удастся обойтись «малой кровью», Изуку, который за сегодня уже успел продемонстрировать свою причастность к дьявольскому культу — иначе объяснить его поведение просто невозможно, — решает окончательно развеять свой образ тихони: Шото успевает поймать его сверкнувший бесовским огоньком взгляд ровно за миг до того, как шершавая ладонь перемещается с его талии на ягодицу, слегка сдвигает кромку трусиков, и пальцы смачно сжимают крошечный участок кожи.       Шото, абсолютно неготовый к пронзившей его зад боли, позорно подпрыгивает на месте с самым негероическим тонким писком и тут же замирает, пойманный недоумёнными взглядами девушек и — чёрт бы его побрал! — притворно-искренним вопросом Изуку:       — Что с тобой, Шото-кун?       Шото клянётся Небесами: ещё никогда в своей жизни он не жалел о чём-либо так сильно, как о моменте, когда повёлся на мнимую невинность этого зеленоглазого демона во плоти. Он не должен был заключать с ним то глупое пари три дня назад или, по крайней мере, не должен был его проигрывать! Но откуда ему было знать, что его парень в самом деле чокнутый фанат, досконально знающий абсолютно все факты о, кажется, абсолютно всех героях, даже тех, имена которых для Шото впервые прозвучали именно в телевизионной викторине?       Ладно. Разумеется, стоило предположить, что Изуку Мидория является всезнающим гиком. Но чего Шото точно не мог предположить, так это того, что его милый круглоглазый скромный парень безо всякого стеснения воспользуется своей победой — с чудовищным перевесом в двадцать девять правильно отвеченных вопросов против семнадцати от Шото. И потребует он не новую фигурку Всемогущего из очередной лимитированной коллекции, не поход в супергеройское кафе, в которое Шото отказывался ходить при любых других обстоятельствах с тех пор, как холодную собу подали отвратительно тёплой — не проблема для парня с причудой льда, но у Шото были принципы, — и даже не сотый по счету киномарафон диснеевских мультиков.       Все догадки Шото о возможном наказании за проигрыш разбились в мгновение ока, когда этим вечером Изуку перехватил его на пороге ванной комнаты после душа и, тихонько чмокнув в губы, с загадочной ухмылкой вручил фирменный картонный пакет из незнакомого Шото магазина. Золотое тиснение букв на черном фоне ни о чем не говорило Шото, но смутное подозрение, холодным комком провалившееся куда-то в желудок, окончательно подтвердилось, стоило ему разложить на кровати одежду из подарочной упаковки.       На первый взгляд это выглядело как обычные рубашка и брюки, но всё неприличие наряда таилось в его обратной стороне — в прямом смысле этого слова: задняя часть у этих предметов одежды просто отсутствовала, во всей красе демонстрируя нижний слой непотребного комплекта. И если чулки с подвязками когда-либо и фигурировали в эротических фантазиях Шото (и то только на бедрах Изуку), то шелковые стринги с рюшками— это же были стринги? Шото, конечно, не разбирался, но на вид они были такими крошечными — и полупрозрачный кружевной лифчик точно выходили за какую-то грань, которую, Шото, возможно, и не проводил раньше, но сейчас вот совершенно точно собирался это сделать.       Он прошел все стадии принятия неизбежного:       от отрицания (его «Черта с два я это надену!», должно быть, слышали абсолютно все соседи в доме),       до гнева (Изуку был абсолютно невозмутим, доставая из-под кровати домашний огнетушитель и заливая пеной знатно подкоптившийся ковер в спальне),       торга («Два, нет, ладно, три диснеевских киновечера, и я даже буду подпевать тебе песню Эльзы!»),       депрессии («Я откажусь от звания героя и больше никогда не смогу смотреть людям в глаза…»)       и, наконец, принятия («Ладно, я потерплю эти двадцать минут. Мы дойдем до конца аллеи и сразу домой. Это всего двадцать минут. Это будет быстро. Да. Не так уж сложно»).       И вот теперь он стоит посреди парка рядом со своим парнем — садистом-извращенцем, — а под чертовым пальто гуляет осенний ветерок, охлаждая ужаленную болью задницу, облаченную в женские трусы, и лицо Шото с каждой секундой становится все горячее и горячее в софитах пристального внимания двух людей напротив.       — Д-да, Тодороки-кун, ты в порядке? — очень неуверенно вторит Урарака, робко сканируя его лицо глазами, совершенно точно подметив и закушенную губу, и испарину на лбу справа, и зарождающийся дымок слева.       — Хорошо себя чувствуешь, Тодо-чан? — невыразительное лицо Асуи едва ли выдает её мысли, но Шото в любом случае не хотел бы их знать. Не когда он чувствует себя пойманным на месте преступления эксгибиционистом.       — Я в порядке, — с трудом скрипит Шото, призывая остатки хладнокровия. Может быть, девушки и отстали бы от него с расспросами и, может быть, даже поверили бы в его неправдоподобный ответ, не имей его парень безграничную наглость скользнуть своей озабоченной рукой ему под белье, дабы посягнуть на святая святых прямо посреди общественного парка практически на глазах у старых подруг.       Когда мозолистая подушечка пальца щекотно обводит сжатое колечко мышц, а затем абсолютно бесцеремонно надавливает, погружая палец сразу до второй фаланги, для Шото наступает самый позорный момент в его жизни: он коротко, но абсолютно очевидно стонет, и это звучит совсем не как звук для аудитории младше шестнадцати лет.       — Э-э-эм, — шокированно тянет Урарака, и Шото мечтает сразу о трех вещах: провалиться сквозь землю, выдернуть из своей задницы чертов палец Изуку, засунуть ему в ответ что-то похуже. Но Изуку наконец решает спасти ситуацию — но не убрать палец, серьёзно?! — и прерывает готовящуюся что-то сказать Очако, выпаливая:       — Ох, чёрт, Шото-кун, тебе снова нехорошо? — Он слегка наклоняется к старательно пялящемуся в асфальт Шото — тот в ответ способен выдавить из себя лишь нечто нечленораздельное. Но этого подыгрывания оказывается достаточно, потому как Изуку выпрямляется и виновато смотрит на девушек. — Простите нас, Шото чувствовал небольшое недомогание сегодня вечером. Я надеялся, что прогулка не повредит, но, кажется, это не сработало. Думаю, нам лучше поскорее вернуться домой.       — Оу, — первой реагирует Урарака. — Да, разумеется, Деку-кун! Больше не будем вас задерживать, простите.       Шото с трудом поднимает на нее взгляд, чтобы увидеть, что она явно не убеждена, но предпочитает не лезть глубже — в отличие от вконец охреневшего пальца в его заднице. Когда они вернутся, Шото убьет Изуку.       Ему снова приходится изо всех сил сосредоточиться на дыхании, пока Изуку обменивается последними прощальными словами с подругами и те, пожелав Шото скорейшего выздоровления, наконец уходят.       И лишь после Изуку решает, что самое время осадить свои ручонки — чем немало шокирует Шото.       Он пытается убедить себя, что не испытывает разочарования, когда Изуку убирает ладонь с его ягодиц и тянется застегнуть полы пальто. Шото уверен: он точно злится на Изуку за всё, что он делал с ним при подругах, а не за его бездействие сейчас, когда вокруг наконец не видно ни единой души. И он не вибрирует от досады за гаснущее предвкушение, когда Изуку молча берет его за руку и ведет домой, беззаботно рассматривая по пути деревья и горящие фонари, но ни разу не взглянув на самого Шото.       Раздражение растет по мере того, как вдали все четче вырисовывается подсвеченный козырек их подъезда — что же это, Шото терпел все эти будоражащие унизительные вещи только для того, чтобы Изуку затем оставил его со скукожившимся от потери энтузиазма членом в шелковых, блять, трусах?!       Они заходят в подъезд, и Шото действительно испытывает разочарование. Нет, он, конечно, не ждал еще и секса в публичном месте, но запирать весь этот опыт в пределах их спальни — кощунство. Хуже только мысль, что Изуку, возможно, вообще не планирует продолжать.       — Не хмурься так, Шо-чан, — хихикнув, негромко говорит Изуку, подушечкой большого пальца пытаясь разгладить морщинки на его переносице, но Шото лишь дергает головой, уходя от прикосновения. Пусть это выглядит, как поведение обиженного ребенка, он не готов так легко простить Изуку за все эти издевательства. В самом деле, унизительнее этого!..       — Боги, ты и впрямь дуешься, — закатив глаза, фыркает Изуку, пихая его в сторону лестницы. Шото бросает взгляд через плечо на светящееся табло над лифтом, пытаясь понять, почему Изуку не хочет воспользоваться им, но тот обозначает свои намерения достаточно четко — резко толкает Шото к стене сразу за дверью, отделяющей лестницу от холла, и нарочно прижимается к его бедру твердым стояком, зажатым в тесных джинсах. — Ты же ведь не думал всерьез, что я оставлю тебя вот так?       — Признаться, на секунду… — негромко отвечает Шото и замолкает в предвкушении: в полумраке скудно освещенной лестницы шуршит скинутая прямо на пол куртка. Твердый камень стены холодит прижатую к ней щеку и грудь, но тело Изуку позади него даже сквозь одежду излучает жар. Шото не привыкать к разнице температур, и всё же этот случай — исключительный, и он чувствует легкое головокружение. Изуку, твердое сплетение мускулов и силы, плотнее жмется сзади; его колено втискивается между ног, расставляя их пошире, ладони скользят по рукам Шото, направляя их вверх по разные стороны от головы. Указанная позиция устойчива — и, очевидно, располагает к повиновению.       От такого откровенного заявления на доминирование спирает дыхание. Шото нравится, когда Изуку теряет схожесть с застенчивым парнем, которого он встретил много лет назад и каким его видели и знали окружающие большую часть его жизни. Таким — с полным темного огня взглядом, горячими, страстными руками и чертовски бесстыдным ртом — его знает только Шото, и эта привилегия опьяняет, вызывает жажду, искушает раздвигать пределы, испытывать новое. Нырять вместе в омут с собственными демонами не страшно, и ни один, даже самый темный, отголосок прежних ран не омрачит их новую жизнь, пока они есть друг у друга.       Возбуждение возвращается. Любопытные руки шарят под пальто, одновременно нежные и ненасытные, сжимают и оглаживают каждый изгиб, каждую линию мышц сквозь одежду и по голой коже. Сдерживаться невыносимо.       — Я хочу тебя, Изуку… — слова соскальзывают с губ без разрешения, но у Шото нет ни воли, ни желания сдержать их. Изуку мягко смеется и тянется чмокнуть его в щеку, на секунду даруя Шото возможность встретить взгляд, полный грязных, невысказанных обещаний. Изуку слегка оттягивает подтяжки на его бедрах, проводя под ними горячими ладонями, и, дразнясь, чуть сминает большими пальцами ягодицы, как будто ненароком разводя их в стороны. Шото скалит зубы, но еще больше наваливается на стену, откидываясь затылком на плечо Изуку и выгибаясь в пояснице — явно обозначая своё желание.       Изуку усмехается, прижимаясь губами к его уху.       — Ты готов отдаться мне прямо в таком месте? — бормочет он, и Шото стонет, слабо кивая. — Я думал, ты больше рад подпевать мне песню Эльзы?       От поддразниваний смущение опаляет уши. Шото беззвучно выдыхает, когда зубы мягко прикусывают его мочку.       — Я… — собственный голос подчиняется с трудом, готовый сломаться под натиском твердого жара эрекции Изуку, которой тот притирается сзади, — …аннулирую то предложение.       Изуку снова смеется — красивый и легкий звук. Шото так сильно хочется обернуться, увидеть улыбку Изуку, но, зажатый между непреклонностью стены и чужого тела, он едва может пошевелиться. Не то чтобы он жаловался.       Изуку наконец полностью запускает ладони в смехотворно тонкое нижнее белье. После мягкости шелка и кружев прикосновение кажется грубым, но Шото любит эти руки — пусть и шершавые, и мозолистые от несчетных битв и тренировок, — а потому толкается членом им навстречу, едва не привставая на цыпочки от долгожданной ласки.       Поглаживания, одно за другим, посылают всплеск удовольствия, и всё же ситуация не лишена дискомфорта: перед его нелепого костюма противно липнет к покрытой испариной коже, а жесткий материал пальто колет спину. Шото готов взмолить о возможности раздеться, но какая-то донельзя упорная часть его мозга, все еще не расплавившаяся под натиском возбуждения, не дает забыть про «открытость» их положения.       — Изуку, нам стоит…       — Нет-нет-нет, — быстро отвечает Изуку, зубами сдвигая ворот рубашки и зарываясь лицом ему в шею, влажно целуя. — Мы никуда не уйдем, пока ты не получишь то, что заслужил. — Он с силой сжимает задницу Шото, на этот раз намеренно прижимаясь большим пальцем к колечку мышц. — И я тоже…       Шото тихо стонет, снова выгибая шею и поясницу, пытаясь отдаться ласкам всем телом. Но внезапно рука на члене исчезает, и Шото едва не рычит от потери контакта, резко выпрямляясь и распахивая глаза.       — Изуку, — предупреждающе произносит он, враз припомнив всё свое недовольство, успевшее скопиться за вечер, но руки возвращаются на тело, на этот раз властные и знающие свою силу. Одна вжимает его обратно в стену, другая — резко дергает бедра назад, небрежно откидывая в сторону мешающиеся полы пальто. Сквозняк лижет едва прикрытые бельем ягодицы, чувствительные после грубых ласк.       Изуку снова дергает его бедра назад, вжимая в свои, и Шото ощущает, как за ширинкой чужих джинсов пульсирует горячий жесткий член.       — Кажется, ты до сих пор ничего не понял, любовь моя, — мурлычет Изуку, наклоняясь, чтобы прикусить Шото загривок и сразу за этим толкнуть его тазом так, что щека Шото неприятно проезжается по стене. Шото шипит, непокорно дергает головой, но Изуку лишь крепче обхватывает его за талию и прижимает к себе — ни единого шанса ускользнуть. — Для меня этот вечер — награда. А вот для тебя, — он снова отклоняется назад, переставая давить своим весом, но заводя руку Шото за спину, предупреждая возможные попытки дальнейшего сопротивления, — наказание.       Он звонко шлепает Шото по ягодице, и тот удивленно ахает. Это что-то новое, и он теряется в собственной реакции: враз пересохшим горлом едва удается сглотнуть, рот глупо открывается и закрывается; а тем временем Изуку ласково поглаживает по только что ударенному месту и затем без всякого предупреждения шлепает снова. Шото пытается погасить только зародившийся стон, упрямо не желая доставлять некоторым извергам удовольствие различить в нём ноты наслаждения. Собрав остатки самообладания, он оборачивается на Изуку и приподнимает бровь в невинном интересе.       — И чем же я так провинился? — спрашивает Шото, стараясь звучать небрежно, но в его тоне — озорной вызов. Краем глаза он видит, как Изуку, раскрасневшийся и чертовски красивый, с упоением голодно осматривает его зад, скользя взглядом по чулкам и подвязкам. Предвкушающе облизнувшись, Изуку наконец встречает взгляд Шото и лукаво улыбается. Горячий, как сам ад.       — Ты сомневался в моих супергеройских познаниях.       Шото фыркает и отворачивается обратно.       — Они не супергеройские, а гиковские.       Еще один звонкий шлепок выбивает из него резкий выдох.       — Л-ладно, хорошо! — восклицает Шото, чувствуя резкий скачок кровяного давления. Они и раньше практиковали легкую порку, но принимающей стороной всегда был Изуку: с его нечеловеческим болевым порогом сложно было переборщить, и, судя по всему, в нем действительно водились склонности мазохиста, но пока оба получали удовольствие — Шото не был против. Однако, оказавшись на другой стороне, он слегка шокирован укусами боли, вспыхивающими на коже, и тем, как эта боль посылает разряд прямо в пах, переплавляясь в блаженную, сладкую истому, прокатывающуюся по промежности и оседающую в головке члена пульсацией. Он знает, что в любой момент может дать Изуку сигнал остановиться — и тот без колебания повинуется, но этот вечер экспериментов еще не пересек ни одну черту, поэтому он позволяет ему продолжаться, желая узнать, за какие пределы они выйдут на этот раз.       — Что «хорошо», Шото? — спрашивает Изуку, снова звучно приземляя ладонь. Он точно знает, что делает: тщательно выверенная сила — легкое поглаживание после. Шото не удивился бы, узнав, что его парень собрал в отдельный журнал всю доступную в интернете информацию по запросу «порка». Шото тщетно пытается увернуться от новых хлопков — не потому, что реально верит, что у него получится это сделать, но ищет в этом намек на веселье, смешанный с отчаянной необходимостью хоть немного усложнить жизнь Изуку. Потому что может. Потому что хочет. Потому что это добавляет происходящему увлекательности и посылает восхитительный жар по венам от осознания, с какой лёгкостью Изуку удерживает его на месте. — Хочешь сказать, ты уже усвоил урок?       — Если ты выберешь другой способ наказания, я… — начинает Шото, но неубежденный Изуку шлепает снова. — Ах!       — Тш-ш-ш, — выдыхает он, мягко поглаживая горящую кожу. Рука Изуку кажется прохладной, и Шото не может отогнать мысль о том, какими, должно быть, красными выглядят его ягодицы. — Мы все еще в общественном месте, и нас могут услышать.       — Тогда, может, перестанешь?.. Аргх! — новый шлепок, и Шото побежденно замолкает, покорно упираясь лбом в стену и расслабляя стиснутые кулаки.       — Так-то лучше, — довольно говорит Изуку, напоследок совсем слабо похлопав чуть ниже по бедру. — А теперь…       Он ведет указательным пальцем линию вдоль кружев на правом чулке, затем вверх по ремешку подвязки, пока не достигает пояса трусиков. Палец игриво поддевает его и слегка стягивает вниз. Шелковистое прикосновение ткани приятно успокаивает отголоски боли на ягодицах, и Шото блаженно выдыхает, еще больше расслабляясь. Изуку нежно проводит пальцем между ягодиц, слегка надавливая, и, как прежде в парке, тело Шото без сопротивления принимает его в себя.       — Кажется, кто-то играл с собой, пока был в душе… — с придыханием произносит Изуку, медленно вводя палец глубже и почти вытаскивая, а затем повторяя — снова и снова.       — Я… — сдавленно пытается ответить Шото, одновременно стараясь не дать ногам подкоситься от вновь нарастающего удовольствия — эти «американские горки» сведут его с ума, — …думал о тебе… Хотел тебя… этим вечером…       — О, Шото… — выстанывает Изуку, неожиданно резко до упора вводя палец и следом так же глубоко добавляя второй, — я тоже так сильно хочу тебя…       От медленных, тягучих поглаживаний изнутри Шото едва не забывает дышать.        — Ты так сладко стонешь… — шепчет ему на ухо Изуку. Его губы прижимаются к точке пульса на шее Шото, мягко и томно целуя под каждое плавное движение пальцев.       — Я думал, ты хотел проучить меня, — задыхаясь, напоминает Шото и откидывает затылок на крепкое плечо. Губы мягко достигают уголка его рта, но Шото не успевает поймать их своими. Едва слышный смешок обжигает щёку.        — Кнут и пряник, любовь моя, — шепчет Изуку в ответ и слегка сгибает пальцы. Движение попадает точно в цель — задетый пучок нервов прошивает электричеством, и колени всё же обмякают под несдержанный вскрик Шото. Изуку придерживает его за талию, уверенными движениями пальцев быстро перенося на новый уровень удовольствия — Шото едва отдает себе отчет в том, как громко стонет и как гулко его голос звучит в окружении голых стен лестничных пролетов и холла. Это почти невыносимо — испытывать такое острое пограничное чувство экстаза и полнейшего самозабвения; от вспыхивающих перед глазами белых пятен и нарастающего гула в ушах хочется взвыть. Широкая ладонь закрывает рот, но от прикосновения пересекающего её шрама к губам окончательно сносит крышу: Шото высовывает язык и широко облизывает рубец, отдаваясь во власть своего фетиша. Он всегда обожал руки Изуку, как и всё, что они делали и делают для него — и с ним, — но этот шрам для него как метка, точка отсчета его новой жизни, той, в которую сверкающей зеленой молнией ворвался Мидория Изуку, безраздельно и навсегда забрав себе его сердце. Эти шрамы, эти руки, этого человека — Шото готов боготворить их и одновременно опорочить самым похабным образом.       Его огненная причуда начинает брать верх: он чувствует, как накаляется воздух вокруг и каким жарким и влажным становится его дыхание. По подбородку стекает слюна, и в любой другой ситуации он нашел бы это довольно мерзким, но сейчас похоть вытесняет гордость, и Шото жадно прослеживает гребень шрама языком, снова и снова, пока Изуку наконец не выдерживает, со стоном отдергивая руку.       — Ты же знаешь, как на меня это действует. Хочешь, чтобы я кончил себе прямо в штаны? — с укором бормочет он, глуша стоны Шото ребром ладони. Шото в ответ прикусывает твердую плоть, борясь с сумасшедшим желанием пожертвовать собственным физическим удовольствием в пользу дразнящей прерогативы довести Изуку до оргазма без единого прикосновения к его члену. Но это точно пошлет насмарку весь вечер, поэтому Шото дергает головой, выпуская из зубов импровизированный кляп, и хрипло просит — нет, требует:       — Трахни меня.       — Пока нет, — томно шепчет Изуку, вытаскивая пальцы. Шото стонет от разочарования. Его парень-садист дарит ему снисходительный чмок в щеку, пока его руки стаскивают с Шото пальто, отбрасывая на поручень лестницы. — Я еще не наигрался. К тому же… — Изуку резко замирает, прислушиваясь, и Шото невольно напрягается, уловив в резкой тишине звук открываемой двери подъезда. Чьи-то шаги медленно приближаются вместе с нарастающей негромкой беседой. — Кажется, у нас компания.       Мужской и женский голоса неразборчиво обсуждают какую-то тему — судя по обрывкам их фраз, еду на вынос из кафе неподалеку; звонкое цоканье женских каблуков чеканит по полу под усталое шарканье спутника. Голоса приближаются, и звук шагов останавливается у лифта: сквозь маленькое мутное окошко в двери, отделяющей лестницу от холла, Шото может различить размытые очертания светлых длинных волос.       Шото не совсем уверен, что делать дальше — затаиться, дождавшись ухода непрошеных гостей, или поддаться рискованному искушению потереться об Изуку в попытке вернуть «услугу» и подвергнуть его мучению — заставить сдерживаться в условиях возможного разоблачения, но Изуку, как и всегда, оказывается на шаг впереди.       — Как бы мне ни нравилось слушать, как ты стонешь, — бормочет он, опускаясь на корточки, — теперь тише.       Низкий голос озвучивает требование, руки — хватаются за ягодицы и разводят в стороны. Ситуация становится щекотливее — от возможных свидетелей их отделяет лишь неплотно прикрытая дверь, и Шото впервые благодарен их недобросовестной управляющей компании за перегоревшую лампочку на первом лестничном пролете — едва ли их видно в окошко с другой стороны. Но все же рассчитывать на смутную анонимность полумрака беспечно, и азарт от как никогда острой опасности быть обнаруженными ревет в ушах, а похоть давно преодолела всякое благоразумие, поэтому Шото просто выбрасывает из головы все мысли и слегка подается назад, ожидая вновь встретить пальцы Изуку.       Но встречает его язык.       Шото задыхается, шок от смелости Изуку застает его врасплох. Всполох ледяных узоров резко покрывает стену под кулаком, а откуда-то слева на землю срывается несколько огненных искр, словно Шото — живой закоротивший провод. Именно так он себя и чувствует.       Он пытается задушить невольный стон, впившись зубами в костяшки пальцев, но тщетно — тот ускользает, троекратно усиленный камнем стен, и все чувства Шото резко обостряются — там, за дверью резко стихает чужой разговор, и как никогда четко звучит женский голос:       — Ты это слышал?       Шото бросает в холодный пот, ужас сворачивает его желудок в ледяном кулаке. Он готов сорваться с места, инстинктивно желая отступить подальше от двери в мнимую безопасность густой тени на лестнице, но Изуку, со свойственной ему непоколебимостью, хватает его за бедра, удерживая на месте. Шото оборачивается на него, лихорадочно выдыхая клубы пара. Голова кружится, тело бросает то в жар, то в холод, но взгляд Изуку… Ох, этот его взгляд. Каким-то образом он словно умудряется посмотреть на Шото сверху вниз, даже стоя на коленях, и Шото знает это выражение: у Изуку всё под контролем, и от Шото требуется только безоговорочно доверить себя ему. И Шото доверяет.       Он отворачивается, утыкаясь лбом в стену, и снова закусывает кулак. Секунды, кажется, растягиваясь в вечность, плетутся вперед, но за окошком светловолосая голова не двигается с места, и напряженность момента висит в воздухе.       — Я точно слышала звук.       — Кто-то на лестнице, подумаешь, — отвечает мужской голос.       — Нет, звучало странно, — не унимается девушка. — Может, стоит проверить?       «Даже не вздумайте», — мысленно рычит Шото, едва справляясь с тем, чтобы держать свою причуду под контролем: вряд ли эти люди проигнорируют бушующее на лестнице пламя или выросший посреди холла айсберг.       Тем временем Изуку не останавливается ни на секунду, творя с ним нечто невообразимое. Сюрреалистично, насколько это приятно, ощущение действительно ошеломляющее, эйфоричное, всеохватывающее. Сильные руки разводят ягодицы Шото, позволяя получить больше доступа языку, влажно скользящему по ободу мышц. Кажется, Изуку более чем полон решимости уничтожить ошметки сдержанности своего парня таким распутным образом.       И он почти добивается этого. Шото беззвучно стонет и дрожит, практически вжимая свою задницу в рот Изуку, как настоящая шлюха, едва давая ему жадно дышать горячим влажным воздухом. Он хочет больше, глубже, быстрее, жестче, испытывает искушение просто сдаться и взмолиться об этом вслух. И словно Небеса решают смилостивиться — сигнал наконец прибывшего на этаж лифта вспыхивает в голове, подобно первому звону троекратного гонга, извещающего о конце борьбы.       — Это работа Героев разбираться со всем подозрительным. В нашем доме даже вроде живет кто-то из них, разве нет? — Мужчина звучит раздраженно и нетерпеливо. Он шуршит каким-то пакетом. — Милая, давай, еда остынет. Разогретые гёдза совсем не то, ты же знаешь.       Еще буквально пару секунд царит молчание, а затем женский голос все же сдается.       — Ладно, думаю, ты прав. — Стук каблуков сопровождает заходящую в лифт девушку вместе с писком нажатой кнопки. Второй гонг. — И кстати, у нас в доме вроде даже не один Герой живет.       — Вот видишь! В два раза меньше шансов, что у нас действительно может случиться что-то эдакое.       «Что-то эдакое» происходит прямо у них под носом по вине вышеупомянутых героев, но едва ли Шото заботит это теперь — когда звук захлопнувшихся дверей лифта третьим гонгом разрешает капитуляцию.       — Святые, блять, Небеса! — выругивается Шото вперемешку с полурычанием, нашаривая за собой лохматые вихры, накрепко вцепляясь в них и буквально вдавливая в себя лицо Изуку — наступает его очередь громко застонать. Шото ведёт, когда чужой язык глубоко погружается в него, и он резко выпрямляется: тело туго натягивается, словно его дергают веревками, и Шото выпускает самый грязный стон за всю свою жизнь. Он никогда не знал, что способен на такой звук, и даже Изуку на мгновение замирает от удивления, но не ослабевающая хватка в волосах быстро возвращает его к прежним ласкам.       Каждое движение греховно талантливого языка Изуку все больше и больше толкает Шото к пропасти. Он уже так близко, так сильно раскрепощен после поддразниваний, после прилива адреналина от возможности быть застуканными, от мыслей, что жильцы дома застанут Изуку, стоящим на коленях позади него.       Он перестает вжимать Изуку в себя, теперь держась за его кудри ради простого заземления; его член течет прямо в натянутые на головке трусики, и кажется, что вот-вот одно небольшое ёрзанье станет последней каплей для нарастающего оргазма.       Но, специально или нет подгадав момент «за секунду до», Изуку отрывается от его задницы, напоследок смачно прикусив ягодицу, деликатно возвращает на место приспущенное нижнее белье и медленно встает, оставляя вдоль спины влажные поцелуи. У Шото даже не остается сил на то, чтобы возмутиться или попытаться потянуть Изуку обратно. Его руки, словно существуя отдельно от остального тела, ложатся на стену, и Шото с трудом подтягивает их к себе, чтобы упереться щекой в тыльные стороны ладоней, давая лицу передышку от жесткого бетона.       Широкие ладони гладят его бока, а затем проникают под рубашку, останавливаясь на груди. Пальцы дразнят соски сквозь кружево лифчика.       — Я чуть не забыл про эту деталь, — бормочет Изуку, кажется, больше для себя. Шото скулит, слишком чувствительный, слишком уязвимый. Он должен что-то сказать, выпустить немного энергии, накопившейся внутри него, но имя его любимого — единственное, о чем он может думать.       — Изуку…       — Потерпи еще совсем чуть-чуть, — голос Изуку звучит тихо, тая в полутьме прямо у уха Шото, и в этом голосе всё — обещание, соблазн, вызов. — Я хочу посмотреть, как ты выглядишь.       Горячие руки быстро перемещаются на внешнюю сторону рубашки, хватаются за верхние пуговицы, но замирают. Шото чувствует их тепло на своей шее и льнет к нему, мягко касаясь губами.       — Ты ведь позволишь мне? — такой трогательный вопрос каким-то образом кажется интимнее, чем все, что они делали прежде, и Шото снова мажет губами по шершавым пальцам, чувствуя себя переполненным нежностью, но неспособным как-то ответить — словно эта нежность сделала его сердце слишком большим для его грудной клетки, и теперь оно перекрывает горло тугим теплым комком.       — Шото, — зовет Изуку, и в его голосе царит уверенность человека, ожидающего повиновения. — Ты должен дать мне ответ. Если ты против — я остановлюсь.       Но Шото продолжает молчать, и загорелая рука тянется к нему, пальцы приподнимают его голову и, осторожно подхватив под подбородок, слегка поворачивают, ухитряясь придать короткому движению одновременно и властности, и бесконечной бережности.       — Посмотри на меня, любовь моя.       Шото даже не понимал, что закрыл глаза. Он медленно открывает их, снова становясь жертвой чистого магнетизма Изуку, распознав глубокую ноту в его тоне, не оставляющую места для споров — в тоне, который мог бы поставить его на колени, если бы только Изуку попросил об этом, тоне, который заставляет весь мир замереть, время замёрзнуть, пока он требует слышать и слушать.       Изуку остается прижатым к нему, его пристальный терпеливый взгляд не робеет, когда Шото наконец встречает его своим. Он смотрит в упор в эти невероятно зеленые глаза и обнаруживает, что шепчет:       — Я тоже этого хочу.       От ответной улыбки Изуку захватывает дух — озорная и дерзкая. По спине Шото пробегает дрожь. Изуку немедленно отступает на полшага, выпуская его подбородок — внезапная потеря твердого, теплого веса заставляет Шото почувствовать себя шатким, потерянным. Он мягко подается назад, преследуя фантомное прикосновение, вновь опирается на Изуку и запускает пальцы в его волосы — не с намерением удержать или властно направить, а ради ощущения непослушных прядей, цепляющихся за его пальцы, словно они живые и тоже не желают отпускать Шото от себя. Губы Изуку на его шее, влажные, чувственные; неловкие от нетерпения пальцы быстро расстегивают рубашку и скидывают прямо на пол, позволяя поцелуям коснуться плеч, предплечий, кистей рук.       Прежнее исступление переплавляется во что-то хрупкое, почти невесомое — неразборчивый ворох шепота на коже, касаний, отзывчивых ласк. Даже смешно от того, какой это сентиментальный момент посреди недавнего хаоса творимого ими разврата. Но это их отношения, их личный мир, и пусть это прозвучит грязно, но Шото любит Изуку одинаково сильно и в моменты нежных прикосновений — просыпаясь утром от его поцелуя, читая смски с кучей смайликов и сердечек, ужиная за одним столом, обязательно соприкасаясь под ним ногами, — и выстанывая его имя в экстазе животного секса, втрахивая Изуку в матрас или позволяя втрахивать себя, а наутро едва сохраняя способность ходить. Занятие любовью с Изуку всегда похоже на летний шторм, наэлектризованный, душный и неизбежный. Нервы Шото словно светящаяся молния, его пульс гремит в ушах, удовольствие охватывает тело, как приливные волны, затапливая его, душа его, но Шото не нуждается в воздухе. Он нуждается только в Изуку.       Пуговица на брюках расстегнута, ширинка разорвана, и ткань сползает вниз, оказываясь на полу рядом с рубашкой. Изуку тянет его за плечо, убеждая развернуться, и Шото повинуется, получая в награду поцелуй в губы. Он даже не осознавал, как сильно ему этого не хватало, и тянется за новым, еще и еще, пока Изуку с силой не прижимает его обратно к стене, сталкивая их лбами.       — Я, честно, очень хочу продолжать целовать тебя, — оправдывается Изуку, выглядя на этот раз действительно виноватым. — Но просто этот наряд… — он скашивает глаза вниз и стонет, быстро прослеживая ладонями островки ткани на теле Шото — так неосторожно и жадно, будто боится, что не успеет ими насладиться. Что ж, Шото мог бы благородно позволить своему парню вдоволь полюбоваться.       — Ты можешь смотреть и трогать, сколько захочешь.       Изуку издает скулящий звук в глубине горла, закусывает губу, а затем, о боги, его рука крепко, так крепко прижимается к паху Шото, что его левую сторону на секунду охватывает пламя.       — Ты уже такой мокрый из-за меня, черт возьми, что за зрелище, — хрипло говорит Изуку, проводя большим пальцем по кончику члена сквозь сырые от предсемени трусы. Шото толкается в его ладонь, но и здесь Изуку не готов на милость — он перестает трогать, отступая назад. Он смотрит на Шото, глаза медленно скользят по его телу, и когда их взгляды встречаются, Изуку хватает неприличия грязно ухмыляться.       — Ты выглядишь бесподобно.       Шото действительно смущен комплиментом. Это странно, даже глупо, как он нервничает, потому что Изуку просто… смотрит на него, вот и все. Но ему достаточно и взгляда.       Глаза, яркие и дикие, такие свободные и полные энергии, как будто электричество танцует внутри них прямо сейчас, наблюдают за ним. Шото облизывает пересохшие губы, ощущая этот взгляд, словно прикосновение.       И, будто загипнотизированный, Изуку вновь приближается и опускается перед ним на колени — очень, очень опасная позиция, от которой Шото едва не кончает. Он — живой провод, его мозг грозит коротким замыканием, если он не получит то, что ему нужно, и в ближайшее время. Это мощная смесь, и он понимает, он чувствует это — чувствует связь между ними, текущую, сильную и открытую.       — Вау, — тихо шепчет Изуку, потираясь щекой о чулок и с восхищением смотря снизу вверх. Он нежно гладит тонкую кожу, ласково и медленно, как будто этими руками еще не сводил Шото с ума, безжалостно играя, выворачивая наизнанку по праздной прихоти. — С этого ракурса ты еще прекраснее.       — Я люблю тебя, — выдыхает Шото. Он дрожит: от перевозбуждения ли, капризов причуды или прохлады воздуха — не различить. Руки Изуку движутся вверх по его бедрам, губы сладко следуют за ними, и, о боги, его зубы легонько царапают кожу поверх линии чулок, всё выше и выше, а затем бессовестный язык широкой полосой проходит вдоль его члена, напоследок игриво лизнув головку, оголенную сползшей резинкой белья. Шото длинно стонет, закрывая глаза и откидывая голову.       — Я тоже люблю тебя, — горячо шепчут ему в кожу, сантиметр за сантиметром клеймя его живот поцелуями. — Люблю так сильно…       Шото снова стонет. Изуку ныряет в кольцо его бескостных рук, подсаживает ладонями под бедра вверх и крепко прижимает к себе. Шото обнимает его ногами, на пробу ёрзая в руках, держащих его навесу, желая проверить их силу. Абсолютно непоколебимы. Это так же хорошо, как быть прикованным к Изуку цепями, и эта мысль заставляет Шото задрожать всем телом. Он сильнее впивается ногтями в плечи Изуку, чувствуя себя восхитительно беспомощным. Ему нравится, как Изуку держит его: любяще, нежно, но крепко — словно знает, что Шото не сломается.       — Ты просто великолепен, — Изуку произносит это прямо ему в лицо, сталь уверенности звенит в его словах. — Невероятный, неземной… — Он целует шрам Шото, уголок его губ. — Мой.       — Твой, — выдыхает Шото, ныряя в поцелуй. Изуку рычит в его губы — дико, чертовски возбуждающе. Руки соприкасаются с его голой спиной, пальцы впиваются в открытую кожу, а язык касается стыка губ.       — Изуку… я больше не выдержу, — обессиленно выстанывает Шото, сходя с ума от давления в паху.       — Да, да, я тоже, Боги, — сбивчиво бормочет Изуку, пытаясь втиснуть руку между их крепко прижатых тел. — Блять, погоди секунду, я…       Шото раздраженно впивается в его губу зубами, а затем сам же пораженно ахает, оказываясь без всякого предупреждения подвешенным в воздухе.       — Это что-то новенькое. — Шото с долей любопытства рассматривает черные канаты, словно сотканные из самой тьмы, надежно опоясывающие его ноги под согнутыми коленями и уходящие куда-то вверх во мрак неосвещенного потолка.       — Прости, я хочу, чтобы мои руки были свободны, — застенчиво говорит Изуку. Теперь Шото замечает, что другие концы Черного хлыста прорастают прямо между пальцев Изуку, и находит такое применение его причуды довольно горячим. — Но если тебе неудобно или не нравится, я…       — Нет, всё в порядке, — успокаивает Шото. Прикосновение Черного кнута странное, но не неприятное, скорее просто необычное, словно он сделан из густого воздуха. Шото навскидку шевелит ногами, и, хотя поза сама по себе не слишком удобна, он готов потерпеть ради новизны впечатлений. — Думаю, мы могли бы найти им больше применений в спальне.       Изуку густо краснеет, что заметно даже в полутьме — будто озвученное предложения донельзя греховно. Возможно, ему неловко перед прошлыми обладателями его причуд, но вряд ли они имеют привычку подглядывать за своим преемником в эротические моменты, так что едва ли Дайгоро будет осуждать Мидорию за такую… креативность.       Поэтому Шото расслабленно повисает на причудливых канатах и запускает ладонь под рубашку Изуку, наслаждаясь горячей, испещренной шрамами кожей и твердым, устойчивым боем в груди под ней.       — Я жду, — напоминает он. Повторять дважды не требуется: Изуку, позабыв прошлое смущение, судорожно нашаривает язычок ширинки на своих джинсах, быстро стягивает их вниз сразу вместе с бельем и оголяет пульсирующую эрекцию, почти бордовую от долгого пренебрежения ей.       — Да, — шепчет Шото. Это всё, что он может сказать вслух, и это простое, тихое, отчаянное слово, сорвавшееся с его губ, пробуждает в зеленых глазах непристойную тьму. Изуку дергает его бедра к себе, резко упираясь членом промеж ягодиц, и Шото ахает — словно гигантская волна обрушивается на него, снося последние пределы.       Шото крепко сжимает плечи Изуку, чувствуя, как тот входит внутрь. Он тяжело сглатывает, ощущая каждый проникающий сантиметр члена, и зажмуривается, отдаваясь ощущениям: Изуку крепко держится за него, прижимаясь от торса до бедер, напряженный и горячий. Шото чувствует его тепло, его дыхание, его тело, его сердце, его душу, всего его, всего его, и всё это только для него.       Пораженный и ошеломленный тем, как твердый член наконец-то заполняет его до предела, Шото тяжело выдыхает горячий пар. Изуку медленно движется, вяло толкает бедра, как будто у него есть все время в мире, чтобы заставить Шото сойти с ума и начать умолять о большем. Но Шото знает: сам он долго так не протянет и, судя по стонам Изуку, тот тоже уже на пределе. Поэтому Шото приближает губы к чужому уху и чувственно шепчет:       — Ещё.       Изуку издает низкий звук — чертовски порочный, сдавленный примитивный рык — и быстро впивается в его рот, резко и мощно врезаясь в Шото бёдрами.       Его ритм беспощаден, пошлые хлопки плоти о плоть отражаются от стен, стоны гудят по барабанным перепонкам, и едва ли есть хоть шанс, что их не услышат, зайди кто-нибудь в подъезд. Но они поглощены друг другом без остатка, растворены в дикой погоне за удовольствием — не существует силы, способной сейчас разделить их.       Оргазм Шото внезапен. Ощущение мгновенное, электрическое и резкое, шипящее под его кожей, как течение. Болезненное желание, гнавшее его вперёд, разрывается миллионом искр, и Шото чувствует себя разбитым, словно каждый нерв в его теле взорвался следом, загнанный до покалывающего изнеможения. Изуку отстает всего на несколько быстрых толчков, внезапно покидая тело Шото и втискивая свой член под ткань шелковых трусиков, парой небрежных движений руки доводя себя до финиша прямо рядом с еще полутвердым членом Шото. Двойная порция теплой спермы заполняет белье и размазывается мутными полосами по мускулистому животу Шото, и это неожиданно выглядит очень эротично.       — П-прости, — сипит Изуку, силясь восстановить дыхание, — я очень хотел сделать так — ещё с момента, как увидел их на тебе.       — Я не против.       Шото медленно моргает, провожая взглядом скольжение белесой капли, угодившей ему на лифчик. Изуку сгибается, чтобы слизнуть её, на секунду втягивает в рот сосок. Ему явно нравится касаться Шото прямо сквозь тонкую ткань, но тот не возражает — осязание необычно и по-своему будоражит.       Какое-то небесное мгновение они просто стоят, наслаждаясь послевкусием оргазма и ощущением их тел, переплетенных вместе. Но трезвость мыслей Шото постепенно возвращается, чего не скажешь о его способности двигаться. Изуку бережно переносит на себя его вес, освобождая от Черных хлыстов, и Шото обмякает в любимых руках, как усталый, сонный ребенок, которого родители несут в его спальню.       — Это было невероятно, — шепчет Изуку ему в волосы. Шото хочет ответить, но его хватает лишь на ленивое «мхм». Ватные руки и ноги даже не способны держаться за парня, но тому, похоже, это никак не мешает — он крепко держит Шото одной рукой, не возмущаясь даже от того, что переполненные спермой трусы пачкают ему перед рубашки.       Если Изуку и хочется поддразнить Шото, он оставляет это при себе — лишь тихонько хмыкает, заботливо накидывая на оголенные плечи Шото его расстегнутое пальто. С трудом удерживая веки открытыми, Шото наблюдает, как Изуку снова использует Черный хлыст, с его помощью подтягивая к себе их разбросанные по полу вещи. Он еще раз оглядывается по сторонам в поисках забытых улик и, удовлетворенно кивнув самому себе, медленно ступает по лестнице, неся Шото в их квартиру.       — Если мы сейчас кого-нибудь встретим, это будет провал, — вяло шевеля заплетающимся языком, бормочет Шото куда-то в крепкое плечо.       Изуку хихикает.       — Ну, неприлично здесь выглядишь только ты. — Шото умудряется сердито зыркнуть на него краешком глаза, и Изуку снова смеется, посылая легкие вибрации сквозь тело Шото. — Но я, так и быть, сберегу твою честь, если того потребует ситуация.       — Мой герой, — Шото честно пытается включить в голосе язвительность, но выходит плоско и почти безэмоционально. Но, как и всегда, его парень искренне веселится над его сухим юмором, и Шото имеет удовольствие снова чувствовать кожей его смех.       — Знаешь, — после небольшой паузы произносит Изуку, осторожно заглядывая за угол лестничного пролета на случай, если им и впрямь может кто-нибудь попасться на пути, — эти викторины…       Смутное чувство шевелится внутри Шото, и он с подозрением косится на Изуку.       — Они каждую неделю проходят. Хочешь реванш?       О-о-о, Шото намерен отыграться по полной.