Я равнина, на которой твои камни

- Привет, я поступила ужасно и ненавижу себя за это. Извини, что оставила тебя одну, но я должна была увидеться с Энгэлем. Ему некогда было говорить со мной, он собирался к родителям Августа, потому что чувствовал, что с ним случилась какая-то беда. Потом мне пришлось сменить его за рулём арендованной тачки, потому что он наглотался каких-то таблеток и засыпал на ходу. В благодарность он бросил меня в этом убогом отеле. На твоём месте я бы послала меня и тоже не стыла бы отвечать на звонки, но ты по-прежнему моя единственная лучшая подруга и я люблю тебя. Прости меня, я такая дура, но думаю, теперь я по-настоящему готова двигаться дальше. Поднявшись на ноги, Рия отправила голосовое сообщение подруге и положила телефон на шёлковую подушку в форме сердца, на которой спал Энгэль. Она подняла жалюзи и слегка пощурилась от слабого солнечного света, когда её глаза наконец привыкли к нему, она захлопала ресницами и скривила губы от унылого вида, открывшегося из окна. Гул ветра, покачивающего тоненькие ветви деревьев и кашеобразное месиво на асфальтированных дорожках с отчётливыми следами от женских сапог и мужских ботинок, вызвали лишь желание вернуться обратно в ещё тёпленькую постель, закутаться в замызганный плед и забыться сном, до той поры, пока погода не измениться в лучшую сторону. Ступая босыми стопами по ворсистому полу, усыпанному мягкими искусственными лепестками роз, Рие показалось, что она всё ещё чувствует терпкий запах древесного дезодоранта Энгэля. Она прошла в уборную, с брезгливостью расчесалась массажной расчёской, на которой заметила короткие светлые волосы, почистила зубы дешёвой одноразовой щёткой и привела в порядок слегка размазавшийся вчерашний макияж. Вернувшись в комнату, она подошла к большому креслу, на котором комком лежала её неряшливо свёрнутая одежда и нахмурилась, заметив на вышарканном подлокотнике деньги. - Да что с тобой не так, Хофманн? Опустившись на край кресла, девушка озадаченно посмотрела на миниатюрный пейзаж над изголовьем не заправленной кровати и принялась одеваться. Её вывело из себя, что парень мечты, от которого ей во всех смыслах срывало крышу, от которого перехватывало дыхание и становилось мокрым нижнее бельё, после совместно проведённой ночи в занюханном отеле оставил ей деньги, выставив её девчонкой по вызову. Подтягивая колготки и обдумывая поступок Энгэля, Рия вновь нахмурилась и почувствовала, как все органы внутри неё переплетаются и сжимаются в неровный болезненный комок. Ей не помешало бы встретиться со своей лучшей подругой и выговориться о том, что она чувствует, либо выпить чего-нибудь горячительного. Девушка встала с кресла, подошла к кровати и взяла с шёлковой подушки мобильный телефон. Она проверила автоответчик и новые сообщения в социальных сетях и увидела, что подруга просмотрела её голосовое сообщение, но ничего не ответила на него. На её месте Рия поступила бы точно так же, но внутренне она цеплялась за крошечную надежду, что Хлоя перезвонит или ответит ей. Прижав к груди мобильник, она посмотрела в окно на курящих парней в тонких коротких куртках и впервые задумалась о том, что связывает её с этим чужим для неё городом. Мама ни раз говорила ей, чтобы она выбросила из головы иллюзии о лучшей жизни и вернулась домой, но что-то продолжало удерживать её. Изначально она планировала накопить денег на обучение в университете, затем устроиться на высокооплачиваемую работу, чтобы помогать семье с деньгами. После знакомства с Хлоей и прочими людьми из города, Рия начала по-другому относиться к своей жизни и пересмотрела отношение к самой себе. Она даже не заметила, как всё стало таким простым и прозрачным, словно так было всегда и у неё никогда не было никаких тревог. Половину заработанных денег она отправляла маме, а на остальное жила и тусовалась с друзьями, отодвинув в сторону планы о поступлении в университет и мечты о достойной работе. Ей нравилась жизнь внутри суеты большого солнечного города, но работа за гроши в сфере обслуживания и новые знакомые и друзья не удерживали её здесь. Настоящей и единственной причиной, по которой она по-прежнему не возвращалась домой был Энгэль Хофманн. - Привет, мам. Не хотела говорить тебе, но я сломала руку. Ты только не переживай, у меня всё хорошо! Извини, что так долго не писала и не звонила тебе, прикрываясь работой и выдуманными делами. Похоже, ты была права. Я должна уладить кое-какие проблемы, а потом обещаю, я вернусь домой. Я соскучилась по тебе и сестричкам! – наблюдая за дымящими парнями в тонких куртках, Рия ещё раз прослушала своё голосовое сообщение и отправила его маме.

***

Вчера вечером он выпросил у матери ключи от автомобиля, а на следующий день поговорил с начальником и отпросился с работы пораньше. Вернувшись домой, парень сварил кофе с миндальным молоком и на скорую руку приготовил сэндвичи с ветчиной и сыром. Затем он заехал в университет за Хлоей и уговорил её сбежать с последней лекции по композиционному моделированию. После вчерашнего провального свидания и бессмысленного ожидания Рии, Хлоя чувствовала свою вину перед Уилом и его близким другом. Целый день у неё не было настроения, в столовой она нахамила одному из преподавателей из-за того, что он перескочил через неё в очереди, поэтому она не колеблясь согласилась прогулять лекцию. В машине Уильям рассказал девчонке о том, как прошёл его день и как на работе он смотрел на стрелки своих наручных часов, мечтая о встречи с ней. Он сказал, что его друг не расстроился, что Рия не пришла на свидание, потому что в тот же вечер познакомился в пабе с какой-то милой девчонкой из пригорода. Уил смотрел на дорогу и без умолку болтал, пытаясь взбодрить Хлою и отвлечь её мысли о провалившемся двойном свидании. Девчонка смотрела в окно и вполуха слушала его непрерывающуюся болтовню, прокручивая в голове слова Рии о поцелуе Августа и Энгэля. Добравшись до живописного местечка, парень остановил тачку и постелил на земле походное покрывало, которое он ещё подростком выпросил у родителей для скаутского лагеря. Когда Хлоя выбралась из машины, она достала из кармана телефон и увидела новое голосовое сообщение от Рии. Девчонка намерено игнорировала звонки подруги, поставив телефон на беззвучный режим, у неё не было желания в очередной раз выслушивать её оправдания. Остановившись у открытой двери Порше и наблюдая за стараниями Уильяма, она всё же послушала голосовое сообщение, но не стала отвечать на него. Она чертовски устала от потребительского отношения окружающих и нелепых выходок Рии, но не могла выбросить её из головы, потому что беспокоилась о ней и по-прежнему считала её своей лучшей подругой. Расположившись неподалёку от старенького припаркованного Порше матери Уильяма на плотном тёмно-зелёном покрывале для кемпинга, Хлоя сжимала в руке мобильный телефон, положив голову на плечо Уильяма, и смотрела вниз на глубокую речную долину, напоминающую каньон. По обе стороны долины возвышались крутые и отвесные склоны, по которым только со специальным снаряжением и страховкой можно было бы спуститься к реке. От дождя снег превращался в кашу и неровным слоем ложился на землю и крутые склоны каньона, медленно застывая от минусовой температуры. Уильям повернул голову и поцеловал девчонку в лоб, крепко сжав её руку, которая лежала у него на коленях. Он чувствовал, что мысленно Хлоя находится в другом месте, продолжая мучить себя вопросами о импульсивном поступке синеволосой подруги. - Тебе не холодно? – он сжал в руке пальцы девчонки и повернулся к ней лицом. – Послушай, я знаю, что ты винишь себя из-за своей подруги, можешь высказаться, вдруг тебе полегчает. - Мне по фиг на холод, – поправив капюшон куртки, она посмотрела в светло-коричневые глаза Уильяма, но тут же отвела взгляд. – Мне обидно, что моя единственная лучшая подруга оставила меня в ресторане с двумя парнями, потому что ей приспичило выяснить отношения с парнем, который плевать на неё хотел. Я даже не могу смотреть тебе в глаза, потому что мне стыдно! - Да брось! Дирк в порядке, я же тебе говорил, что он познакомился в пабе с какой-то девчонкой. - Ты что, привёз меня сюда, чтобы столкнуть с этих гор? – встретившись с его взглядом, она шкодливо улыбнулась, и положив телефон в карман своей куртки, поднялась на ноги и подбежала к самому краю равнины. – Знаешь, я с самого детства боюсь высоты, но лучше сделаю это сама! - Не дури! – забеспокоившись, парень вскочил с покрывала и остановился за её спиной. – Тут красиво, это моё самое любимое место в городе. Летом здесь собираются местные альпинисты, они на скорость спускаются к реке. Иногда я арендовал снаряжение и спускался вместе с ними. - Ты прав, – она повернулась к нему и скинула с головы капюшон, – это действительно прекрасное место. Прозвучит странно, но я рада, что осталась в тот вечер, чтобы помочь тебе с математикой. Обхватив девчонку за талию, Уильям наклонил голову и поцеловал её в мягкие губы, на которых остался сладкий вишнёвый привкус бесцветного бальзама. Оторвавшись от её подрагивающих губ, парень медленно открыл глаза и встретился с её пристальном взглядом, в котором читалась острая тревога. Чрезмерное беспокойство о будущем подтолкнуло Хлою стать старостой группы, она никогда не жалела времени и сил на учёбу, параллельно принимая активное участие в жизни университета. Свободные часы она проводила в компании Рии, либо за компьютером, экспериментируя с масштабными проектами в различных программных продуктах для архитекторов и веб-дизайнеров. Большую часть денег заработанных за проектирование макетов, черновых эскизов интерьера и разработку проектно-сметной документации, Хлоя откладывала на квартиру. Разнообразные чертежи, наброски рабочих проектов и углублённое изучение возможностей упомянутых архитектурных программ представляли для неё больший интерес, нежели разбор базальных человеческих эмоций. Девчонка никогда ни в ком не нуждалась, поэтому не могла даже представить себя с кем-то из окружающих её людей. Наблюдая со стороны за однокурсницами и лучшей подругой, она сделала вывод, что любовь делает из девушек глупых наивных дурочек, трясущихся над отношениями. Большинство из этих девушек готовы отказывать себе в привычных удовольствиях и не ставить в приоритет собственные интересы, беспощадно уничтожая свою личность и самооценку из-за необъяснимого стремления раствориться в личине своего партнёра. От этих мыслей лицо Хлои помрачнело, убрав с талии руки Уильяма, она отвернулась и уставилась на отвесные склоны, возвышающиеся по обе стороны речной долины. Машинально вытерев большим пальцем уголки губ, Уильям скрестил на груди руки, потупил взгляд и какое-то время молча разглядывал свои кроссовки. Уставившись на долину, девчонка всё ещё чувствовала на губах вкус его поцелуя, стараясь не обращать внимания на предательские мурашки по всему телу и опьяняющее пульсирующее тепло, разливающееся внизу живота. - Я не хотел торопиться, – он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на затылок девчонки, – но ты мне нравишься. Хреново, что я так и не смог придумать другого способа рассказать тебе об этом. - У меня никогда не было отношений, и я не ищу их, – она повернулась к Уильяму, и похлопав синими накрашенными ресницами, посмотрела ему в глаза. – Ты мне тоже нравишься, но я не хочу отвлекаться от учёбы и рисковать стипендией. И вообще, ты когда-нибудь жил с девушкой? - Чего? Почему ты спрашиваешь об этом? – он нахмурился, и слегка наклонив голову, принялся разглядывать точечные родинки на розоватых щеках девушки. – Давай хотя бы попробуем. - Ненавижу недосказанность, поэтому скажу сразу, если из этого ничего не выйдет, то я вряд ли смогу продолжать с тобой общаться, как раньше, и делать вид что между нами ничего не было. Хлоя говорила спокойно, но её большие карие глаза и робкая дрожь в тихом зачаровывающем голосе выдавали её неоднозначные эмоции, которые она пыталась утаить от парня. Поджав губы и подправив капюшон куртки, она подошла ближе, продолжая смотреть в его глаза. Полный решительности он шагнул ей на встречу и положил руки на её талию, спрятанную под яркой дутой спортивной курткой. Наслаждаясь открывающимся видом на речную долину и свежим воздухом, Уильям прижал девчонку к себе и молча посмотрел на неё, игнорируя завывания назойливого ветра и грязный комковатый кашеобразный снег под ногами. Хлоя приподнялась на цыпочках, и дотянувшись до губ Уила, сомкнула синие ресницы и застыла в сантиметрах от его лица. - Да ты издеваешься? – с игривой улыбкой растерянно прошептал парень, от волнения он ещё сильнее прижал к себе девчонку, закрыл глаза и поцеловал её в мягкие сладковатые губы.

* * *

Я проснулся от сухости во рту и ужасной головной боли, совершенно не понимая, где нахожусь, сколько сейчас времени, какого чёрта плывёт ебучий потолок и откуда это тошнотворное тянущее ощущение в руке. Вдыхая спёртый специфический воздух, пропитанный какими-то ядрёными медикаментами и хлоркой, я принюхался и почувствовал запах мочи и приправ в дешёвых чипсах. Что, блядь, случилось? Где я нахожусь и почему, почему у меня так сильно раскалывается башка? Пересилив ноющую боль, я поднапряг туго соображающие извилины и вспомнил, как я подвыпивший рванул из хижины через мокрое розовое поле и остановился на тыквенном холме с уродливым тряпичным чучелом, чтобы наедине поговорить с Энгэлем, потом кажется, я услышал какие-то странные звуки. Раз за разом возвращаясь к этим расплывчатым воспоминаниям, я чувствовал себя сбитым с толку, потому что никак не мог ухватить их и собрать воедино, чтобы понять, что произошло дальше. С трудом перевернувшись на бок, я увидел прозрачную трубку, которая вела к капельнице и наконец-то понял откуда это дискомфортное ощущение в руке. Приподнимаясь на дрожащих локтях, я прокусил до крови нижнюю губу, и окинув рассеивающимся взглядом светлую просторную комнату, пришел к выводу, что по какой-то причине я попал в местную больницу. На другом конце палаты на одинаковом расстоянии друг от друга стояли больничные койки, на одной из них лежал человек в сером вафельном халате. Из-за толстого слоя бинтов на голове этого человека я не смог разглядеть его лица, но отдалённо слышал его булькающее хриплое дыхание и сдавленные стоны. Меня словно опустили головой в резервуар, наполненный тёплой морской водой, поэтому звуки, которые издавал незнакомец, казались такими глухими и далёкими, они с трудом прорывались через плотный слой жидкости, ускользая от меня, и едва доносились до моих барабанных перепонок. Мне трудно было сфокусировать глаза на окружающих предметах, и неважно какой они были формы или величины, всё расплывалось и двоилось, размывая вибрирующие границы контуров. Я зациклено прокручивал в голове долгожданную встречу со старшим братом, его изменившееся лицо, отросшие волосы и запах свежескошенной травы, которым насквозь пропиталась его плотная куртка. Спустя столько времени он заявляется в родительский дом, чтобы напомнить о своём существовании и по каким-то причинам хочет решить за меня с кем я должен встречаться? Ты опоздал. Теперь мне не нужна вся эта завуалированная, присыпанная разноцветными блёстками херня! Мой старший брат не тянул на роль заботливого папаши, скорее наоборот, он напомнил мне классический и распространённый образ папаши-съебаши, у которого в приоритете лишь собственный комфорт и интересы. Мои мысли наслаивались одна на другую, словно тяжелые стёганые одеяла, через которые всё труднее становилось дышать. Как успокоиться, когда лёгкие сдавливает изнутри от собственных мыслей, а в глазах всё расслаивается и они слезятся от концентрированной вони, оставляющей оскомину на зубах? Каждый стон чередующийся с неразборчивым бессвязным бредом, доносящимся с противоположного конца палаты, усиливал мою непрекращающуюся головную боль и начинал уже действовать на нервы. От резкого перепада температуры, я задрожал, и свернувшись калачиком, выставил перед собой руки и начал медленно подтягивать к себе капельницу, обхватывая скользкими от пота пальцами длинную силиконовую трубку. Герои многочисленных фильмов и сериалов без каких-либо колебаний демонстративно выдёргивали катетер из вены, заливая белоснежный пол собственной кровью, но эту мысль заглушила волна жуткой головной боли и внезапный приступ тошноты. Собрав в кучу затуманенные глаза, я дрожащими пальцами отклеил кусочек тканевого пластыря, фиксирующий крылья катетера на моей руке и принялся вытаскивать из вены длинную полую иглу, через которую поступал прозрачный раствор в капельнице. Провозившись с катетером, я выпустил его из вспотевших пальцев и блеванул на белоснежный кафельный пол, испачкав покрывало и медицинскую рубашку. Тонкая струйка венозной крови стекала по моей расслабленной руке к пальцам и звенящими каплями ударяла по кафелю. Сделав глубокий вдох, я откинул в сторону заблеванное покрывало, и стиснув зубы, сбросил с койки затёкшие ноги. Кажется, брат сказал, что он уезжает в конце недели. Оставалось надеяться, что прохлаждаясь в этой чёртовой больнице, я не опоздал и ещё успею попрощаться с ним как следует, ведь неизвестно когда мы увидимся в следующий раз. Я давно простил брата за то, что он оставил меня наедине с обезумевшими от горя родителями, но я так и не смог простить его за боль, которую он причинил им. От неудовлетворённости собственной жизнью он превратился в безжалостное чудовище, которое выборочно травмировало психику окружающих людей. Из-за моего брата Энзо на одиннадцатый день рождения поджёг на себе одежду и чуть не скончался от болевого шока в местной больнице под наблюдением врачей. Я не раз видел, как Штэфан запрыгивал в разваливающуюся тачку преподавателя по истории и уезжал с ним со школы, ссылаясь на подготовку к контрольной работе и прочую чушь, в которой я, зная на тот момент характер брата, нисколько не сомневался. Я лишь догадывался, что вытворяют девчонки из старших классов, оставшись наедине в комнате с моим братом, чтобы получить заветную пачку сигарет, недоступную в силу своего юного возраста. Один раз я спрятался внутри старинного шкафа в комнате Штэфана, чтобы подсмотреть за ним, но услышав шум, он за шкирку вытащил меня из укрытия и заставил держать за руки зареванную низкорослую девчонку, которую он около часа шлёпал теннисной ракеткой по голой заднице. В его чёртовых дневниках не было ни одной строчки об этих людях, но я никогда не забывал их лиц, потому что был там и видел сквозь призму детской наивности через что им пришлось пройти, чтобы заслужить расположение моего брата. Всё казалось таким естественным, поэтому я никогда не обсуждал увиденное с ровесниками или родителями, ведь он мой старший брат и у него больше жизненного опыта, чем у замкнутого желторотого сопляка. Я вновь вернулся к предположению, что моя мать собственноручно вырвала эти грязные полные извращений страницы из оставшихся дневников брата, чтобы не травмировать мою неустойчивую психику. Зачем брат рассказал мне про Энгэля? Я представил щуплого забитого подростка с чёрными глазами в затасканной растянутой одежде, впивающегося от боли грязными ногтями в постельное бельё. Я представил, как этот худощавый подросток сопротивляется, пытаясь спрятаться от обнюханного отца и его объебанного друга. Я сделал рывок, чтобы подняться с больничной койки, но ноги не слушались, разъехавшись в разные стороны, и я с грохотом упал на испачканное блевотиной покрывало. От этих детализированных мерзких сцен с изнасилованием беспомощного подростка, хаотично переключающихся в моём разыгравшемся воображении, меня бросило в жар и вывернуло наизнанку. Вытерев губы тыльной стороной ладони и размазывая по кафелю капли собственной крови, смешавшиеся с блевотиной, я со скоростью престарелой черепахи подполз к двери и из последних сил надавил на неё ладонью. Через небольшую щель я разглядел переменившееся лицо пацана, который в свою очередь заметил меня, потому что в эту же секунду вскочил с потрепанного кресла. Выпрямив ссутуленные плечи и преодолев собственную нерешительность, пацан несколько раз огляделся по сторонам, и поддавшись распирающему любопытству, проскользнул в палату. К этому времени я поднялся на ноги и настроился на неравную борьбу, когда пацан увидел меня, он поднял руку в воздух, и показав пальцем на моё лицо, прокричал что-то на французском языке и потерял сознание. Умирая от нетерпения, я лихорадочно сполз по стене, и не обращая внимания на кровь, стекающую с подбородка на больничную рубашку, пополз по холодному кафелю. Под ритмичные стоны и хрипы человека в вафельном халате с другого конца палаты я выпал из реальности и стащил одежду с пацана, растворившись в чистом зашкаливающем всплеске адреналина. В детстве мне слишком часто говорили, что я чертовски похож на Штэфана, но, разумеется, не так хорош собой, говоря открытым текстом, что я хуже него. Перед моим поступлением в колледж бывшая девушка Штэфана столкнулась со мной на улице и сказала, что это у меня должны были быть проблемы с башкой, и это меня должны были отправить в психушку. Я никому не рассказывал об этом, потому что по-прежнему любил Штэфана и ни за что бы не предал его. Ощущая пульсацию в венах от избытка зашкаливающего адреналина, я натянул одежду пацана поверх безразмерной больничной рубашки, и едва переставляя ватные ноги, добрался до двери и вышел из палаты, мысленно попрощавшись с безликим человеком в сером вафельном халате. Оставив позади шумные больничные коридоры, я воспользовался лифтом и спустился на первый этаж с грязным затоптанным полом от мужской и женской обуви. Через хлопающую входную дверь беспрерывным потоком входили и выходили люди, оставляя на пороге кашеобразное месиво и запуская внутрь холодный пронизывающий ветер. Я схватил с секции стульев длинное кремовое пальто и накинул его на плечи, спрятав под ним подростковую футболку, давящую на мои рёбра, и тесные новомодные джинсы, не доходящие до щиколоток. Я пробирался сквозь снующую толпу людей разных возрастов, большинство из них извинялись и какого-то чёрта отходили в сторону. Мои разноцветные укороченные носки, которые я снял с отключившегося пацана, защищали тонкие одноразовые бахилы, которые я отыскал в мусорном ведре справа от лифта. Когда я вышел из больницы и приблизился к широко открытым металлическим воротам, адреналин улетучился. Затянув пояс длинного кремового пальто, я покинул прилегающую территорию больницы, с упрямством перебирая одеревеневшими ногами и содрогаясь от холода, поднимающегося от заледеневших стоп. Навязчивая мысль о последней встрече со старшим братом согревала меня изнутри, прокручивая в голове его слова о мрачном Энгэле, я продолжал идти, оставляя неровные следы на липком кашеобразном снеге, пока окончательно не промёрз и не выбился из сил. Выдыхая в морозное небо, затянутое полотном бледных сероватых облаков, я шмыгнул носом и со стоном перевернулся на бок, прекрасно понимая, что меня ожидает самая мучительная и поганая смерть. Каково это сдохнуть на крыльце маленького продовольственного магазина, обнимая руками собственное тело, обратившееся в блеклую тень, дёргающую от малейшей боли и холодных порывов ветра? Я закрыл глаза, представляя улыбающееся лицо Энгэля и тусклое оранжевое солнце, за которым можно было наблюдать сквозь большие панорамные окна его просторной квартиры. Почему у меня не хватило смелости рассказать ему о том, что я чувствую, спрятавшись за непроницаемой стеной банального и такого неопределённого обещания? Что бы не случилось я всегда буду с тобой… что, блядь, это значит? Так легко разбрасываться банальными фразами и вызубренными цитатами, которые придумали ещё до твоего рождения: о бескорыстной любви, истинном уважении и вечной дружбе, лишь бы защитить свою жалкую шкуру и не показаться в глазах значимого для тебя человека фалалеем и размазней. Когда я покроюсь льдом, примёрзнув к крыльцу магазина, и перестану дышать, никто не расскажет Энгэлю о моих чувствах. Признавшись самому себе, что я никого не любил настолько сильно, как любил его, я тихонько застонал и в моём сузившемся горле образовался горький комок, который я никак не мог проглотить. Знал бы ты, как сильно я люблю тебя, Энгэль Хофманн! Небо замельтешило перед глазами и ко мне вернулась жуткая головная боль и тошнота, чьи-то тёплые руки придерживали мне голову и заливали в горло обжигающую сладковатую жидкость. - Не смей закрывать глаза! – поставив на пол полупустую зеленоватую бутылку, девушка оттащила меня за стойку, усадила напротив набитых чем-то брезентовых мешков и облокотила спиной на прохладную стену. – Что произошло? Ты помнишь хотя бы название улицы, на которой живешь? - Прости, – я коснулся грязными пальцами её чистой выглаженной формы, на которой крупными буквами было написано название магазина, и медленно захлопал ресницами, пытаясь сфокусировать глаза на её миловидном личике. – Если хочешь помочь, то вызови мне такси. Повесив у главного входа самодельную табличку, с корявой надписью от руки «перерыв 20 минут», девушка закрыла обе двери магазина на замок, принесла мне замызганный старый плед и вызвала такси. Не смотря на усиливающуюся боль и тошноту, я ощутил слабое тепло от влитого в меня алкоголя, и закутавшись в замызганный плед, немного расслабился. Девушка сказала, что в выходные подрабатывает кассиром, подогнув под себя ноги, она опустилась на пустой мешок и продолжила вливать в меня жгучее сладковатое вино. Маркус сказал, что уезжает в конце недели. Нахлебавшись слабенького столового вина, я никак не мог вспомнить, что сказал на прощание девушке с миловидным личиком и как оказался внутри примчавшегося за мной автомобиля. Приступы тошноты и головная боль отступили и на какое-то время я отключился, погрузившись в глубокий сон на переднем сиденье такси. В этом дурацком сне я проваливался руками в рыхлую почку, и хватаясь за скользкие камни и коренья, карабкался вверх и задыхался от вони розовых цветов. Выбравшись из ямы, я перевернулся на спину и принялся вычищать грязь из-под травмированных ногтей, но чьи-то костлявые пальцы обхватили мои лодыжки и резко потянули вниз. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел обезображенное лицо с чёрными бездонными дырами вместо носа и глаз, над которыми дрожали редкие белоснежные ресницы. Он высунул кончик синего языка и назвал меня корешком, с ухмылкой укладывая меня в дубовый гроб по середине ямы, из которой я так отчаянно пытался выбраться. Уродец без конца повторял, что я умер и должен оставаться внутри. Он затолкал меня в этот чёртовый дубовый гроб, затем коснулся пальцем моего лба, оставив странную отметину, и извинился за то, что я умер. Я выставил перед собой ладони, чтобы не дать этому уродцу опустить крышку гроба, но меня разбудил низкий голос таксиста. Остановившись у закрытых ворот в высокой изгороди из блестящего кизильника, запорошенного снегом, водитель похлопал меня по щеке, и закурив сигарету, сказал, чтобы я проваливал из его тачки. Поморщившись от тусклого солнечного света, я протёр слипшиеся глаза, и отщёлкнув ремень безопасности, сказал, что мне нужно сходить за деньгами в дом. Водитель вытряхнул содержимое миниатюрной пепельницы в прозрачный пакет с зип-локом, и швырнул его в подстаканник между водительским и пассажирским креслом. Открыв дверь со своей стороны, он выставил ногу из автомобиля и сказал, что девушка из магазина рассчиталась с ним, и я ничего не должен. Я разомкнул полопавшиеся губы и задрожал от холода, у меня не осталось сил, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. Заторможенно помахав ладонью перед лицом водителя, я выполз из салона такси и заковылял к воротам, но заметив грязный серебристый кроссовер на парковочном месте отцовского драндулета, остановился. Откуда у моего брата такая тачка? Мои ноги окончательно замёрзли и промокли насквозь, я убедился, что бахилы не самая подходящая обувь для такой погоды. Мне нравилось, как холодный ветер трепал мои грязные волосы и шелестел листьями кизильной изгороди. Закрыв за собой ворота, я проковылял до дома по вытоптанной на кашеобразном месиве дорожке и поднялся на крыльцо. В семье никто не курил, кроме брата, поэтому я оживился, когда увидел на деревянных перилах крыльца его старую кружку с присыпанными пеплом окурками. Дверь в дом была открыта, я прошёл внутрь и стащил с ног бахилы с промокшими насквозь укороченными носками. Бесшумно захлопнув входную дверь, я сполз вниз по стене прихожей и растелился на грязной обуви, вслушиваясь в далёкие знакомые голоса, которые доносились из моей комнаты. - Только не прикидывайся, будто не помнишь, что происходило в стенах этого дома! Он слишком большой для нас с Ребеккой! Послушай, я могу передумать, если ты согласишься поехать с нами. - Мне пора, не хочу пропустить часы посещения. - Можешь захватить коробку и оставить её в коридоре? Помимо гандонов и вазелина я нашёл у Гаса антисептик и бинты, он не будет против, если я одолжу их. Нужно сменить повязку Ребекке. - Ага. Во сколько завтра приезжает автобус? Тусклые лучи солнца пробивались сквозь щель между плотными занавесками зала и падали на мягкий ковёр просторного коридора. В тусклых лучах беспорядочно плясали пылинки, закручиваясь вихрем и плавно поднимаясь к потолку. Я продолжал лежать на грязной обуви, наблюдая за этим завораживающим танцем и вслушиваясь в каждое слово, произнесённое Маркусом и Энгэлем. Брат сказал, что автобус приедет в девять и вышел из комнаты, сжимая в руке целлофановый пакет с антисептиком и бинтами для Ребекки, он направился в зал. Мои лёгкие горели огнём, будто в них воткнули тысячи острых игл, меня лихорадило от желания вдохнуть такой необходимый в это мгновение кислород, чтобы закричать и остановить брата. Я протянул руку к тусклому солнечному лучу, в котором танцевали пылинки, и издал жалкий гортанный хрип. Мою шею словно обхватили костлявые пальцы того безглазого уродца из сна, казалось, что я до сих пор слышу его металлический голос и это идиотское обращение «корешок». Я начал лихорадочно шарить рукой по грязному затоптанному линолеуму, пока не нащупал старые сандалии отца. Вцепившись пальцами в толстую шершавую подошву одного из отцовских сандалий, я размахнулся и со всей силы запустил его в стену. С подошвы переворачивающегося в воздухе сандалия посыпался песок, я рефлекторно зажмурил глаза и открыл их, когда услышал приглушенный шлепок. Старый сандаль не долетел до стены, шлёпнувшись рядом с ковром, на котором с неописуемым выражением лица замер мой брат. Какое-то время он продолжал стоять на месте, и нахмурив свои светлые брови, смотрел, как я мучаюсь, втягивая порционно воздух, и пытаюсь подняться с груды грязной обуви. Когда Маркусу наскучило стоять и наблюдать за моими бессильными потугами, он оставил целлофановый пакет с антисептиком и бинтами на кухонном стуле слева от двери в зал, и подошёл ко мне. Он помог мне подняться и посадил меня на мягкий замызганный ковёр в коридоре, облокотив спиной на стену, как сделала та девушка из магазина. Его глаза, спрятанные за прозрачными стёклами очков, скользили по моему грязному измученному лицу, поморщив нос, он схватил меня за подбородок и наклонил мою голову. - Ну и на хуя ты сбежал из больницы? – услышав сдавленный стон, он выпустил из пальцев мой подбородок и потянулся к моему пульсирующему затылку. – Что у тебя там, выглядит неважно… - Останься, – прошептал я и крепко схватился за плечо брата, оставив следы на его футболке. - Ты говоришь, как Энзо, – он осторожно прислонил мою голову к стене и поднялся с корточек, оттолкнувшись ладонями о свои колени. – Кстати, ты должен дать показания против него. Мои мысли вернулись к пацану, у которого я одолжил одежду, наверное, он чертовски испугался, очнувшись в одних трусах на холодном кафельном полу под моим заблеванным покрывалом. Я легонько пожал плечами и вспомнил как мама столкнулась в прихожей с Энзо, накричала на него и отвесила ему подзатыльник. Я вспомнил как прочитал Энгэлю небольшой отрывок из дневника брата и словно по волшебству представил, как Энзо проглатывает его кислую слюну. Покосившись на грязную подошву отцовского сандаля, который так и остался лежать у ковра, я исподлобья посмотрел на лицо Штэфана и меня чуть не вырвало. Если бы я закрыл глаза дольше чем на половину секунды, то сразу бы провалился в сон до следующего утра. Облизав губы, я повредил тонкую корочку, образовавшуюся на нижней губе и почувствовал металлический привкус на языке. Какого чёрта Штэфан заговорил об Энзо? Понимаю, они многое пережили и делали вещи, о которых я однозначно не собирался думать, и которые мы никогда со Штэфаном не будем даже обсуждать. Расплывшись в тёплой улыбке, я схватил его за ногу чуть ниже колена, всё ещё чувствуя на языке металлический привкус собственной крови. Брат наклонился и дотронулся прохладной ладонью до моего лба, хмыкнув, он выпрямился и посмотрел на меня как на грёбаного зомби. Услышав шаги, я выпустил из пальцев ногу брата и заторможенно повернул голову на открывшуюся дверь в мою комнату, из которой вышел Энгэль. Он был в моей бордовой толстовке и в своих чёртовых свободных чёрных джинсах. Он поправил капюшон толстовки и поставил на пол в прихожей коробку из-под моих первых кроссовок, подаренных отцом на шестнадцатый день рождения, в которой я прятал от мамы оставшиеся дневники Штэфана. Он засучил рукава бордовой толстовки и наклонился за ботинками, но мой брат окликнул его по имени, и он сразу же повернул голову на его голос. Встретившись с пронизывающим взглядом Энгэля, я со слабой улыбкой помахал ему рукой, и вытерев с губ кровь, опустил глаза на замызганный ковёр и тихо засмеялся. Штэфан легонько потрепал меня за плечо, и зацепив по пути в зал целлофановый пакет с антисептиком и бинтами для дочери, оставил нас с Энгэлем наедине. - Я хотел попрощаться. - Твой брат продаёт дом, который я оставил для них с Рут. Он не может оставаться там, потому что всё в этом доме напоминает ему о ней, – он подошёл ко мне и сел рядом, прислонившись спиной к стене, и взял меня за руку. – Я приведу тебя в порядок и отвезу в больницу. - Я люблю тебя, – положив голову на плечо Хофманна, я крепко сжал его руку. Несколько минут назад мне казалось, что у нас с Энгэлем впереди целая вечность. Я чувствовал себя разбитым и беззвучно проглатывал слёзы, сдавливающие моё пересохшее горло, чтобы не показаться слабаком в его глазах. Я сбежал с чёртовой больницы, чтобы попрощаться со старшим братом, а вместо этого прощаюсь с человеком, в котором позволил себе раствориться без остатка? От собственного голоса у меня зазвенело в ушах, похоже я опоздал с признанием в чувствах, которые сейчас разъедали меня изнутри словно щелочь. Энгэль сглотнул и разомкнул губы, уставившись невидящими глазами в точку на мягком ковре. Я готов был закричать и сорвать голос, лишь бы он услышал меня. Он отпустил мою руку, и оттолкнувшись от стены, вскочил на ноги, затем расправил рукава толстовки и наклонился ко мне, чтобы я обхватил его шею. - От тебя пахнет леденцами. Он помог мне добраться до комнаты, затем переодел меня в старый спортивный костюм, который мама покупала мне после первого курса колледжа. Он посадил меня на заправленную кровать и вытер грязь и кровь с моего лица влажной салфеткой. От его взгляда у меня перехватывало дыхание и кровь стыла в венах, даже в свободной одежде его тело чертовски возбуждало меня. - Я не могу причинить боль тому, кого люблю. Ты всё ещё доверяешь мне? – опустив глаза на мой подбородок, он придвинулся ближе и коснулся пальцами моей прокусанной губы. Я кивнул и грубо поцеловал его в горьковатые от никотина губы, опустив руку на его колено, я сжал в пальцах плотную джинсовую ткань и посмотрел в окно. Одинокие снежинки продолжали медленно падать с бледного неба, сливаясь с кашеобразным месивом на земле. Последнее что я помню, как зажмурил глаза от боли из-за чёртовой вернувшейся мигрени, Энгэль потормошил меня за плечи, а я пытался подавить приступ тошноты и вспомнить, как правильно дышать. Я потратил слишком много времени и энергии, чтобы добраться домой, глубоко вдохнув, я ещё раз посмотрел в окно на крохотные одинокие снежинки и отключился, повалившись на Энгэля.

* * *

Когда я разлепил припухшие глаза, белые вспышки света ослепили меня, и я лихорадочно захлопал ресницами, чтобы привыкнуть к яркому освещению. Приподнявшись на койке и осмотревшись по сторонам, я убедился, что вернулся в ту же больничную палату, но человека в сером вафельном халате и с толстым слоем бинтов на голове здесь уже не было. Я перевернулся на бок и по прозрачной длинной трубке и неприятному ощущению в руке догадался, что мне вновь поставили капельницу. На маленькой тумбочке рядом со мной лежал мой мобильный телефон и слегка мятый запечатанный конверт. Раньше эта тумбочка стояла у койки моего соседа по палате, но, видимо, он в ней больше не нуждался. Я надел браслет на руку и взял с тумбочки бумажный конверт, обратив внимание на сегодняшнюю дату на одном из завернувшихся углов конверта. Я провёл пальцами по дате, обведённой гелевой ручкой в кривоватый эллипс, и открыл конверт, в котором ничего не было, кроме размытой фотографии, сделанной на какой-то старый дешёвый фотоаппарат. Покрутив в руках снимок, я с лёгкостью узнал Энгэля и Штэфана. Они сидели с вытянутыми босыми ногами на верхних ступеньках крыльца и держали в испачканных руках широкие поролоновые валики. Какое-то время я смотрел на эту размытую фотографию и прикидывал сколько лет на ней моему брату и Энгэлю и сколько же лет назад она была сделана. На обратной стороне крупным размашистым почерком было что-то написано, но мрачные мысли, промелькнувшие в голове, остановили меня. Прокрутив обрывки разговора между моим старшим братом и Энгэлем, я перевернулся на живот, и уткнувшись лицом в жёсткую больничную подушку, закричал во всю глотку. Мне не хватало смелости признать, наконец, что в мире, основанном на соперничестве и бесконечной борьбе нет места сказкам и прочей сентиментальной херне. Я чувствовал себя таким жалким и грязным, ведь меня попользовали и выплюнули, словно какую-то жвачку, которая начала рассыпаться и потеряла свой прежний насыщенный вкус. Задыхаясь от гнева на весь мир, я пытался слегка успокоиться и игнорировать беспомощность, убивающую меня изнутри, но выходило крайне паршиво. Через мгновение мне стало чертовски грустно, и я готов был разрыдаться, но какого-то хрена не позволил себе этого сделать. Перевернувшись на спину, я взял в руки фотографию и принялся читать то, что было написано на обратной стороне. Ты бы искал меня, если бы узнал, что это я присылал тебе деньги. Не злись на Тони. Ты вырос и больше не нуждаешься в чьей-либо помощи. Теперь тебе придётся научиться заботиться о себе самому, либо найти простушку из пригорода. Наш выбор чертит линии сквозь года всей нашей жизни, поэтому не повторяй моих ошибок. Я хочу начать новую жизнь вместе с Ребеккой и Энгэлем. Обещаю, ты больше никогда не услышишь о нас. Прощай навсегда! М. Кац. Я смял эту чертову фотографию в бесформенный комок и швырнул его в сторону, пытаясь пропустить прочитанный текст через внутреннюю многогранную призму, чтобы немного облегчить эту невыносимую боль, но это никак не помогло. Когда мы с Энгэлем сидели в коридоре на мягком замызганном ковре и держались за руки, он сказал, что никогда не сможет причинить боль тому, кто ему дорог, а потом спросил меня, доверяю ли я ему. Я невольно представил, как Энгэль прощается с моими родителями, и собрав вещи, мчится на автобусную остановку с Маркусом и полусонной Ребеккой. Я пытался абстрагироваться, остановить разбушевавшееся воображение, переключаясь на светлые и приятные воспоминания, но все они были связаны с Энгэлем, и от этого мне становилось только хуже. Ничего не помогало. Перевернувшись на бок, я пригладил отклеившиеся уголки пластыря, фиксирующие катетер на побелевшей руке, взял с тумбочки мобильный телефон и посмотрел на время. Часы посещения закончатся через двадцать минут. Обидно, когда в детстве старший брат отбирает твои карманные деньги и покупает на них поштучно самые дешёвые сигареты, но ещё обиднее, когда твой старший брат переманивает на свою сторону твоего бойфренда. Разумеется, эта дурацкая параллель не отражала глубины той душевной пустоты, что я испытывал в данный момент, но она вызвала у меня саркастическую улыбку. Покрутив браслет на запястье, я отыскал серебристую магнитную застёжку, но не решился снять его, потому что не имел понятия, что делать дальше. Около минуты я неподвижно лежал на койке и пялился на закрытую дверь палаты, проглатывая слёзы и вслушиваясь в голоса и шаркающие шаги, которые доносились из коридора. Я вновь взял с тумбочки мобильник, разблокировал его отпечатком пальца и посмотрел на время. Осталось пятнадцать минут. Я зашёл на страницу Энгэля в социальной сети, чтобы посмотреть, когда он был последний раз в сети, и пробежавшись по истории переписки, остановился на фотографии, где он лежал под меховым покрывалом, скомканным ниже пояса. Как и в первый раз, я с помощью воображения дорисовал прикрытую часть его подтянутого тела и слегка возбудился, но вспомнив обрывки их разговора со Штэфаном, сразу же остыл. Прошло ещё две минуты. Я набрал Энгэлю, но его мобильный телефон был отключен, похоже моим надеждам было суждено разбиться вдребезги об уродливую действительность. Долгое ожидание убивает эффективней любого оружия. Положив телефон на тумбочку, я перевёл взгляд на капельницу и начал задаваться бесконечными вопросами: что будет дальше; почему он спросил у Штэфана про чёртов автобус; неужели он бросил меня; почему я должен дать показания против Энзо; неужели моя мама и вправду уничтожила большую часть дневников Штэфана; почему все эти годы он не пытался связаться со мной. От этого неконтролируемого потока вопросов у меня пересохло в горле и ужасно разболелась голова, и я вновь схватил мобильник. Сняв блокировку, я уткнулся в заляпанный экран и начал судорожно листать список контактов, мне нужно было срочно поговорить с кем-нибудь, иначе я, блядь, сойду с ума. Чего стоят мои мысли, если они не делают меня счастливым? Покусывая щеки с внутренней стороны и продолжая листать контакты, я бегло взглянул на время в верхней части экрана и не поверил собственным глазам. Часы посещения закончатся через одиннадцать минут. Уставившись припухшими глазами в светящийся экран, я остановился на номере Рии, но представив разговор с ней, тут же избавился от этой бредовой мысли и продолжил листать дальше. Вряд ли она обрадуется, услышав голос того, кто целовал на глазах парня, в которого она влюблена. Посмотрев на пустую койку, на которой ещё вчера лежал человек с забинтованным лицом, я острее ощутил чувство полного одиночества, и прикусив с внутренней стороны левую щёку, вернулся к заляпанному экрану. Семьдесят три сохраненных контакта, но мне совершенно не с кем поговорить, не к кому обратиться. Я по-прежнему злился на Тони из-за того, что он не рассказал мне правду о конвертах с подачками от моего старшего брата, но он знал о моих отношения с Энгэлем. У меня появилась призрачная надежда, что наконец кто-нибудь выслушает меня и возможно мне чуточку станет легче. Протерев экран и нажав на вкладку недавних вызовов, я осознал, что прошло ещё три минуты. Пролистав вниз, я остановился на нужном номере, и поджав губы, щёлкнул по нему большим пальцем. Последний раз я виделся с Тони, когда мы с Энгэлем приехали к нему за моими вещами. Он обещал тогда, что свяжется со мной, после того как более-менее освоится в новом городе, и мы сможем приехать к нему в гости. Я положил телефон на подушку поближе к уху и отчаянно вслушивался в повторяющиеся монотонные гудки, цепляясь за крохотную надежду, что Тони ответит на звонок и выслушает меня. Нужно сосредоточиться на приятных воспоминаниях, чтобы отвлечься от навязчивых нагнетающих мыслей, но вместо этого я представил, как мой старший брат трахается на полу с Энгэлем в прихожей родительского дома. Меня чуть не вырвало, чёрт, если он действительно решил оставить меня, то ему, блядь, лучше никогда не попадаться на мои глаза, иначе клянусь я убью его. После очередного гудка я потянулся к мобильнику, чтобы прервать звонок, но из динамика заиграла тихая электронная музыка, аккомпанирующая бодрому голосу дяди Тони. - Я в поезде, мой телефон почти разрядился и здесь плохо ловит сеть. Куда ты пропал? Я оставил тебе кучу сообщений на голосовой почте, хотел проведать тебя перед отъездом, но ты не отвечал. - Ты помнишь Энгэля? Кажется, он бросил меня, и я не знаю, что мне теперь делать, – прижав телефон к уху, я тщетно сдерживал боль, которая выплёскивалась наружу дрожью в голосе. – Я лежу под капельницей в чёртовой больнице, и у меня ужасно раскалывается башка. Не понимаю, почему ты не сказал мне, что конверты с деньгами от Штэфана. Меня уже трясёт от этого пиздежа! - Я заботился о тебе, как ты не понимаешь? – он замешкался и тяжело вздохнул, словно хотел сказать что-то ещё, но не решился. – Когда твой старший брат узнал, что ты окончил школу, он связался со мной и сказал мне, что заберёт тебя в город, но я не позволил ему этого сделать! Гас, он разрушил бы твою грёбаную жизнь, ты ведь и сам знаешь, что он никогда никого не жалел. - Очередной пиздёж! – я скинул на пол покрывало, приподнялся на локтях и посмотрел на свои ноги, усеянные мелкими синяками. – Я давно уже не ребёнок и сам могу позаботиться о себе! Он промолчал и выключил электронную музыку, которую заглушали громыхания вагонных колёс, дребезжание посуды и ликующие детские голоса. Тони любил меня, как собственного сына, и всё это время он действительно присматривал за мной, чтобы я не связался с плохой компанией, не забил на учебу, не пристрастился к алкоголю или наркотикам. Чёртова обида на целый мир убивала во мне остатки человечности, я искренне ненавидел окружающий цирк, и из-за этого совершенно не отдавал отчёта собственным словам. Дядя слишком давно знал меня, чтобы купиться на эти резкие высказывания, но ему действительно нечего было добавить к тому, что он сказал, да и в этом не было никакой нужды. Часы посещения закончатся через четыре минуты. - Откуда мне знать, что ты говоришь правду? – у меня задрожали руки, прочистив горло, я попытался избавиться от комка, образовавшегося в горле, из-за которого мне трудно было дышать. – Я благодарен за всё, что ты для меня сделал, я дурак, мне не надо было звонить тебе. В эту же секунду связь оборвалась, и услышав короткие гудки, я с трудом принял сидячее положение, свесил с койки жилистые ноги, и в недоумении уставился в экран телефона. Сколько себя помню, я всегда был нетерпимым и вспыльчивым, поэтому вся моя жизнь напоминала мешанину из незаконченных событий с добровольным абстрагированием от окружающих людей. Мне так жаль себя, я тонул, упиваясь собственной жалостью, словно она родила меня и отрыгнула в этот уродливый жестокий мир, но мне по-прежнему не хватало смелости признать, что это конец и здесь нет места сказкам и прочей сентиментальной херне. Поставив стопы на холодный кафель и положив телефон на тумбочку, я слегка поёжился и наклонился за покрывалом, которое скинул на пол разговаривая с дядей. Я с крайней педантичностью застелил покрывалом койку, и наклонившись над тумбочкой, разблокировал телефон, чтобы посмотреть сколько времени осталось до окончания часов посещения. Мы все узники зоны комфорта и бесполезно удерживать кого-то рядом против его собственной воли. Я всегда считал, если человек хочет уйти, он в любом случае уйдёт и никакой ребёнок, никакая власть, никакие обещания или деньги не удержат его. Где мои мама с папой? Почему Энгэль не пришёл попрощаться со мной? Почему я должен дать показания против Энзо? Откуда взять силы, чтобы переступить через самого себя и жить дальше? Посмотрев на капельницу, я перевёл взгляд на руку с зафиксированным катетером, и поддев ногтем тканевый пластырь, рывком оторвал его от кожи. Когда я с сосредоточенным выражением лица вытаскивал из вены иглу катетера, у меня слегка подкосились ноги и закружилась голова, наверное, сказывалась нехватка витаминов или ещё какой-нибудь херни. Почему я так сильно привязался к Энгэлю, почему даже сейчас, когда мне чертовски больно я мечтаю о встречи с ним? Я поднялся на ноги, сделал несколько тяжёлых шаркающих шагов, и осмотрев палату, подошёл к окну, откуда сквозь износившиеся резинки в пластиковых окнах задувал холодный ветер. Со слезами на глазах я дотянулся до пожелтевшей от старости пластмассовой ручки, и обхватив её пальцами, повернул вправо, чтобы открыть окно. Я неуклюже вскарабкался на подоконник, и поджав под себя ноги, выставил лицо в окно, и мягкие покалывающие снежники, подхваченные ветром, прилипли к моему подбородку и мокрым от слёз щекам. Из маленькой дырки от полой иглы катетера тонким ручейком бежала тёмная венозная кровь, которая каплями срывалась с моего острого локтя. Представив, как молодая санитарка будет оттирать мою засохшую кровь с подоконника и драить белоснежный кафель, я цинично хмыкнул и продолжил смотреть в окно. Я тихонько сидел на подоконнике и ловил ртом падающие снежинки, разглядывая протоптанные дорожки и крыши автомобилей, припорошенные снегом, но услышав звук захлопнувшейся двери, я вздрогнул и как заведённый повернул голову. От мороза мои слёзы застывали на щеках, превращаясь в крохотные прозрачные кристаллы, но мне было всё равно, я ничего не чувствовал, кроме грёбаной душевной пустоты. Когда я встретился с убийственным взглядом Энгэля, я наклонил голову, и спрятав лицо в онемевших от холода ладонях, зарыдал во весь голос. Я успел разглядеть на нём мою толстовку, его затасканные джинсы со свисающим спереди концом тканевого ремня и старое драповое пальто, застёгнутое на все пуговицы. Кажется, одна из частей моего покалеченного сознания не позволяла мне смириться с тем, что это конец, не соглашаясь с моим решением, и от безысходности она начала проецировать образ Энгэля в настоящее. Я слышал его учащённое дыхание и звук приближающихся шагов, но из принципа не поднимал голову, ведь он не настоящий – дымный флёр, плод моего воображения, обернувшийся бредом. - Тише, мой мальчик, тише. Не надо слёз, я рядом, всё хорошо, – он подошёл ко мне и принялся гладить меня по волосам. – Послушай, крохотная надежда, которую я дал твоему брату всего лишь временное спасение, у меня не было выбора, он ни за что бы не оставил нас в покое! - Ты не настоящий! – задыхаясь от слёз, я до скрипа сжал зубы и яростно замотал головой. Оторвав мои мокрые ладони от моего покрасневшего зарёванного лица, он жалобно свёл свои смоляные брови домиком и помог мне спуститься с заляпанного кровью подоконника. Я тихонько всхлипывал и наблюдал, как Хофманн закрывает окно и расстегивает пуговицы на своём плотном драповом пальто. Повернувшись ко мне лицом, он снял с себя пальто и с лёгкой улыбкой накинул его на мои подрагивающие плечи. Он случайно задел кончиками пальцев мою напряжённую шею, когда приглаживал торчащий воротник, и я почувствовал, как от его прикосновения по всему моему телу пробежала крупная дрожь, от которой на миг перехватило дыхание. Застыв на месте, я в смятении покосился на дверь, понимая, что он настоящий и скоро ему вновь придётся оставить меня одного, потому что дурацкие часы посещения подходят к концу. Я положил руки в глубокие карманы и слегка поёжился от покалывающего тепла, которое вобрало в себя пальто Энгэля от температуры его крепкого тела. Я бы выпрыгнул из окна, если бы он пришёл чуточку позже. - Сегодня я останусь здесь и присмотрю за тобой, – прошептал Энгэль и провёл ладонями по моим щекам, пытаясь смахнуть слёзы. – Только нам нужно быть очень тихими, иначе меня выгонят. Я быстро отыскал место, в котором Хофманн с лёгкостью спрятался от старшей санитарки и медбратьев, которые проверяли палаты по окончанию часов посещения на наличие посторонних. Дежурный врач отчитал меня за то, что я самостоятельно вытащил из руки катетер и изгваздал кровью медицинскую рубашку и кафель. Пока худощавая санитарка размахивала шваброй, оставляя розоватые разводы на белоснежном кафеле, один из медбратьев приоткрыл окно, чтобы проветрить палату. По распоряжению дежурного врача второй медбрат принёс мне чистенькую медицинскую рубашку, запакованную в прозрачный вакуумный пакет. Закрыв окно и вернувшись к моей койке, дежурный врач достал из халата запечатанный катетер и жестом подозвал медбрата, который со скучающим видом наблюдал за худощавой санитаркой. Врач отсоединил старый катетер от прозрачной трубки, которая вела к капельнице, и параллельно задавая стандартные вопросы о моём самочувствие, заменил его на новый. Выхватив из пальцев дежурного врача катетер, медбрат снял с него колпачок, без труда нащупал вену на моей выставленной руке и мастерски ввёл в неё полую иглу. Тянущее ощущение в руке отвлекло меня, и пока медбрат поправлял марлевую повязку на моей голове, врач поставил мне какой-то укол. - Что это? – округлив глаза, я уставился на красную точку на моей руке, оставленную тонкой иглой. - Герр Кёлер ввел вам успокоительное, у него мягкий эффект, но это поможет вам немного расслабиться, – зафиксировав крылья катетера на моей руке тканевым пластырем, медбрат достал из кармана детский бактерицидный пластырь с утятами и приклеил его на место укола. Поправив мою подушку, герр Кёлер оставил на тумбочке беспроводную тревожную кнопку и вышел из палаты, медбратья в одинаковой форме и сонная худощавая санитарка проследовали за ним. Убедившись, что в палате никого не осталось из дежурного персонала, Энгэль выбрался из-под моей койки и отряхнул пальто. Какое-то время он молча стоял рядом и разглядывал моё покрасневшее лицо, словно пытался проникнуть в мои бесконтрольно переключающиеся мысли. Похоже успокоительное оказало должный эффект и у меня получилось слегка расслабиться, но я по-прежнему отказывался верить, что Энгэль бросил свою единственную дочь и примчался ко мне в эту чёртову больницу. Я втягивал ноздрями запах древесного дезодоранта и наслаждался его взглядом из-под непослушной смоляной чёлки, падающей прядями на его густые брови, но где-то в глубине души я осуждал его за то, что он оставил Ребекку с моим старшим братом. Меня передёргивало от нарастающего чувства вины за то, что именно я подтолкнул Энгэля на этот шаг. Каким же нужно быть ублюдком, чтобы радоваться тому, что человек бросил собственную дочь ради того, чтобы остаться с тобой. Покусывая щёки с внутренней стороны, я наблюдал, как Энгэль придвинул единственный стул в палате к моей койке и перекинул через его спинку своё драповое пальто. До этого времени я особо не заморачивался о чувствах окружающих меня людей, не извинялся за неосторожные слова и действия по отношению к ним или за то, что грубил и вёл себя как эгоистичная паскуда. Энгэль опустился на стул, и наклонившись ко мне, взял меня за руку и озадаченно посмотрел в сторону окна, а затем вновь перевёл взгляд на моё розоватое лицо. - Он оставил тебе номер телефона или новый адрес? – откинув покрывало, я вынудил Энгэля подняться со стула, чтобы он помог мне принять сидячее положение. – Я не был уверен, что ты… Он без каких-либо комментариев покачал головой, и усевшись на мою койку, машинально свёл свои смоляные брови домиком, и разомкнув губы, накрыл мою руку своей тёплой ладонью. По его смазливому лицу невооружённым взглядом было понятно, что ему трудно смириться с собственным выбором, но он не желал говорить об этом. Выдернув руку из-под его огненной ладони и вслушиваясь в его равномерное дыхание, я облизал губы и придвинулся к нему ближе. - Мне жаль, что я не могу просто взять и забрать всю твою боль, – скомкав под рукой покрывало, я искренне надеялся, что его выбор не был попыткой убежать от ответственности. – Обещаю, сколько времени бы не прошло, мы всегда будем искать Ребекку, чтобы вернуть её домой! - Я ни за что бы не отдал тебе эту боль, – он повернулся ко мне и поцеловал меня в уголок губ. – Прошу, перестань мучить себя, если бы я сомневался в своём решении, меня бы здесь не было. - Мысль о том, что ты придёшь за мной, придавала мне сил, – продолжая сжимать покрывало, я поцеловал Энгэля в ответ и положил голову на его расслабленное плечо. – Я должен стать сильнее, чтобы заботиться о тебе так же, как ты заботился обо мне, ведь в этом и есть весь смысл отношений. - Хорошо. Теперь тебе нужно поспать. Освободившись из моих объятий, Энгэль стащил с себя толстовку, и оставшись в обтягивающей чёрной футболке, комком бросил её на стул. Он медленно уложил меня на бок и поправил прозрачную трубку, которая тянулась от моей руки к капельнице. Я почему-то вспомнил ангельское личико Ребекки, и тот неловкий момент, когда я столкнулся с ней в коридоре родительского дома. Заметив улыбку на моём лице, Энгэль осторожно отодвинул меня на противоположный край койки и примостился рядом. Я смотрел на его смазливое лицо, и пододвинувшись к нему, поправил трубку и с трепетом обнял его за талию. Он опустился чуть ниже, чтобы поравняться с моим лицом, его взгляд был сосредоточен на моих полопавшихся губах. Мои дыхание стало тихим и ровным, а веки такими тяжёлыми, я из последних сил пытался цепляться за размытые черты дорогого мне лица, но эффект чёртового обезболивающего усиливался, и проваливаясь в сон, я услышал: - Не волнуйся, когда ты проснёшься, я всё ещё буду здесь.