Я равнина, на которой твои камни

Когда девочка засопела, Маркус захлопнул книгу и при слабом свете беспроводного силиконового ночника несколько минут разглядывал её смазливое личико. Поправив одеяло на груди дочери, он ещё раз посмотрел на её лицо и убедился, что она в действительности уменьшенная копия своего биологического отца. От этого сходства ему всегда становилось не по себе. Поднявшись с дивана, Маркус оставил книгу на тумбе с плазменным телевизором и на цыпочках прокрался в гостевую комнату, в которой лицом к лицу столкнулся с полураздетым Энгэлем. Бросив чёрный кашемировый свитер на заправленную кровать, Хофманн отступил назад, упёршись в мягкую спинку старого кресла. Маркус медленно пододвинул к переносице сползшие очки, и не отрывая глаз от расчесанного торса парня, озадаченно хмыкнул. Встретившись с его оценивающим взглядом, Энгэль напряг челюсти и на его выраженных скулах выступили желваки. - Ты ведь ничего не испытываешь к нему? – изогнув бровь, Кац с особым наслаждением сокращал расстояние между ними, прижимая парня к спинке старого кресла. – Думаешь, я позволю какому-то ненормальному с садистскими наклонностями играть чувствами моего единственного братца? Он схватил Энгэля за подбородок и без каких-либо объяснений заставил его запрокинуть голову, чтобы получше разглядеть мелкие царапины на его шее. Вернув голову Хофманна в исходное положение, он посмотрел в его остекленевшие глаза с расширенными зрачками и повернул его голову направо. Затем он осторожно отогнул его ухо, и раздвинув пряди жёстких смоляных волос, заметил длинный тонюсенький кровоподтёк. Сдавливая щёки парня, Маркус вновь вернул его голову в исходное положение, и задержав взгляд на его неестественно увеличенных зрачках, непроизвольно переключился на смоляные ресницы, напомнившие ему малышку Ребекку. - Ты сам сделал свой выбор, когда ушёл из дома и оставил девчонку. Хочешь отнять у меня дочь? – схватив парня за волосы, Маркус оттащил его от кресла и занёс кулак для удара, но почувствовав что-то тёплое на большом пальце ноги, машинально опустил глаза и увидел на своём светло-сером носке расплывающуюся каплю крови. – Ты серьёзно? Взгляни на себя, щенок, разве ты похож на человека, который способен сделать хоть кого-то счастливым? Мой брат не заслуживает такого дерьма, ты и сам знаешь, что его ждёт, если мать узнает, что он трахается с парнем. - Что за дерьмо ты несёшь? По-твоему, у меня был выбор? – запрокинув голову к потолку, чтобы остановить кровь, он вытер губы тыльной стороной ладони и зашмыгал носом, – Хочу, чтобы ты знал, я всегда буду заботиться о Гасе, потому что он лучшее, что у меня когда-либо было и есть! - Эти колёса окончательно высушили твои мозги, заставив тебя предполагать, что ты можешь заявляться сюда, когда тебе вздумается, – дёрнув парня за смоляные волосы, Маркус прикоснулся несколько раз кулаком к его подбородку, вырисовывая грубые карикатуры в разбушевавшемся воображении с серией комбо, напоминающие популярную в своё время видеоигру в жанре файтинг. – Я помню, каким ты был, когда мы впервые встретились. Ты хотел забрать у меня воду. Выпустив из пальцев жёсткие волосы Хофманна, блондин немного наклонился к нему и медленно повёл большим пальцем по его гладковыбритой щеке, спускаясь к уголку сомкнутых губ. Энгэль многозначительно хмыкнул и оттолкнул его руку, и впервые за долгое время ему удалось насладиться полным непониманием на вытянувшейся физиономии Маркуса. - Не строй из себя мученика! – сделав пару шагов, он остановился у кровати. – Прошлое должно оставаться в прошлом, – опустившись на неё, он подтянул к себе ноги и стянул с них носки. – Я приехал сюда, чтобы убедиться, что с Августом всё в порядке и ему не нужна моя помощь. - Он не в порядке, – блондин повернулся к нему и достал из кармана пачку сигарет. – Энзо разбил ему башку! Он потерял много крови, я нашёл его за холмом. Сейчас он в больнице, его перевели из хирургии, но учитывая его состояние, я беспокоюсь о наличии подходящей ему группы крови. - Я могу помочь? – он поставил ноги на пол и задержал взгляд на коричневой зажигалке, которую Маркус достал из кармана брюк. – Забыл сказать, если хочешь курить, ты должен выйти на улицу. - Нет, не можешь помочь, – сухо произнёс Маркус, вытянув из пачки сигаретку. – Я знаю, что ты под кайфом, так что не указывай мне, как я должен вести себя в доме моих родителей. Помнишь, ты сказал, что я бегаю от собственных чувств и никому не позволяю управлять собой? Энгэль разомкнул слипшиеся губы, и из-под густых бровей искоса взглянул на блондина, но ничего не сказал в ответ. Расслабив плечи, он откинулся на спину и растянулся на заправленной кровати, подтянув к себе жёсткую перьевую подушку. Маркус зажал в зубах сигаретку, и сосредоточившись на подтянутом теле парня, раздел его глазами и представил рядом с ним своего младшего брата, вспотевшего от нарастающего возбуждения. Лицо блондина побелело, и щёлкнув зажигалкой, он отвернулся от полуобнажённого Хофманна. Его начало подташнивать от упущенной возможности оказать своевременное влияние на Августа. Он остановился у приоткрытой двери, и взглянув через плечо на Энгэля, сделал вид, что произошедшее с его младшим братом не имело к нему никакого отношения, что на самом деле было далеко от действительности. Кожа на его бледноватом лице приобрела мягкий персиковый оттенок, он обхватил пальцами дверную ручку и выпустил через нос тонкие струйки сигаретного дыма. - Я хотел предложить тебе уехать вместе со мной и Ребеккой, но сейчас понял, что тебе это не нужно, – придерживая пальцами тлеющую сигаретку, блондин перешагнул через дверной порог и ещё раз взглянул на парня. – Я рассчитаюсь с тобой за браслет, который ты подарил братишке. Энгэль рывком поднялся с кровати, и прошлёпав босыми ногами по холодному деревянному полу, остановился за спиной Маркуса и отвесил ему смачный подзатыльник. Выронив из пальцев сигаретку, Кац прищурился и замахнулся кулаком, целясь в гладковыбритый подбородок парня. Он перехватил руку блондина и попытался перебросить его через себя, но потеряв равновесие, не удержался на ногах и упал, ударившись головой о пол. Маркус поднял с пола тлеющую сигаретку, оставившую тёмную точку на одной из лакированных досок, и сделав затяжку, с осуждением посмотрел на Энгэля. Пытаясь вдохнуть воздух сквозь стиснутые от боли зубы, он прохрипел и сделал над собой усилие, чтобы сфокусировать взгляд на приближающемся силуэте Маркуса. - Что, изобьёшь меня до полусмерти? – приподнявшись на локтях, Хофманн ударил пяткой по его выставленной ладони и хрипло рассмеялся. – Ты предлагаешь мне бросить Августа и уехать вместе с тобой и Ребеккой, но ты даже не пытался остановить меня, когда я уходил от тебя и Рут! - Я уезжаю в конце этой недели, – выдохнув сигаретный дым, Маркус положил свободную руку в карман брюк, и нащупав зажигалку, провёл большим пальцем по шершавой поверхности кнопки. Он ничего не хотел от него слышать, поэтому переключился на собственные мысли, и продолжая мусолить пластиковую кнопку противоветровой зажигалки, неторопливо вышел из комнаты. Поднявшись на ноги, Энгэль закрыл за ним дверь на тугой облупившийся шпингалет, и увидев на полу крошки сигаретного пепла, растёр их пяткой и прошёл к кровати. Переложив свитер с мятого покрывала на прикроватную тумбочку, он посмотрел на экран мобильного телефона и стянул с себя джинсы. Закутавшись в большое покрывало, он закрыл глаза, но долгая дорога, остаточная бодрость, сменившаяся апатией и наполовину бессонная ночь никак не отпускали его. После случившегося с Маркусом он ненавидел больницы с их множественными лабиринтами из коридоров и несчастными пациентами, которыми были напичканными общие палаты с характерным амбре из гипохлорита и автоклава, перебивающим запах кварца, человеческих тел и безвкусной больничной еды. Он регулярно ругался с докторами и обслуживающим персоналом больницы из-за огромных счетов, которые они выставляли за услуги по уходу и содержанию Маркуса в состоянии комы. Один безнадёжный день сменялся другим днём, ещё более безнадёжным и однообразным, недели тянулись невыносимо медленно, кропотливо перетекая в месяцы. Реакция Маркуса на внешние раздражители ослабла и доктора засомневались, что он выкарабкается из комы. У Энгэля начались серьёзные проблемы со сном, которые он не пытался лечить, а глушил различными снотворными препаратами, продолжая с головой закапываться в работу, чтобы оплатить больничные счета, сберечь дом и позаботиться о Рут. Когда из больницы позвонили и сообщили, что Маркус вышел из комы, Энгэль сидел за столом и пил кофе, помогая дочери строить пирамидку из маленьких разноцветных кубиков с изображением каких-то инопланетных существ. Доктор сказал, что Маркусу потребуется не только физическая, но и психологическая реабилитация. Он сказал, что начало реабилитации заключается в стационарном лечении, поэтому Маркусу на неопределённое время придется задержаться в больнице, но его можно будет навещать чаще и наблюдать за скрупулёзным восстановлением всех процессов его организма. Разбросав по полу разноцветные кубики, Энгэль схватил Ребекку и выбежал на веранду, чтобы сообщить Рут, копающейся в саду, о пробуждении Маркуса. Эта новость ошеломила девушку, она выронила из рук садовую лопатку и рванула к деревянным перилам веранды, пытаясь на ходу стащить с себя длинные тканевые перчатки. Пока Маркус заново учился ходить, внятно разговаривать и грамотно выражать свои мысли, Хофманн нашёл дома книги по теории и основам искусства фотографии, и чтобы немного отвлечься от происходящего, читал их, рассматривая на страницах причудливые снимки. Около недели Маркус принимал за реальность размытые образы и сны, которые видел сквозь плотную пелену комы. Энгэль максимально сосредоточился на работе, а оставшееся время проводил в больничных палатах, наблюдая за маленькими победами друга на пути к восстановлению. Отметив привыкание к сильнодействующим снотворным препаратам, Хофманн поговорил с одной из медсестёр, курирующих Маркуса. Она посоветовала ему сходить на бесплатную консультацию к психотерапевту и рассказать про аварию и обострившуюся бессонницу. В этот же день Маркус пожаловался на сильные мигрени, неестественную худобу и расслоившееся зрение, отказавшись надевать на ногу примитивный деревянный протез, которым невозможно было управлять. Энгэль не сходил на консультацию, сконцентрировав своё внимание на изучении искусства фотографии и затянувшейся реабилитации друга, и не заметил, как отдалился от семьи. Маркус всегда отличался необыкновенной силой воли и никогда не давал себе поблажек, что в сочетании с препаратами значительно ускорило процесс реабилитации и приспособление к новым условиям последующей жизни. Он вернулся домой, устроился на работу, сменил инвалидное кресло на бионический протез. Убедившись, что состояние друга стабилизировалось, Энгэль сменил работу, устроившись в небольшую фотостудию. Через полтора месяца Маркус сделал предложение Рут и с её согласия подал электронное заявление на регистрацию отложенного в ящик брака. Хофманн с трудом понимал, как ему удавалось сохранять рассудок и ежедневно внушать самому себе, что он по-прежнему важен для девочек, а его мир не трещит по швам. Он начал просыпаться по ночам от странных сновидений, собственных криков или внезапных судорог. Проглатывая горсть таблеток, он сверлил взглядом стены, задаваясь глупыми противоречивыми вопросами, и не мог сомкнуть глаз до самого утра. После регистрации брака Маркус потратился на переоборудование своей старой комнаты под детскую, а сам перебрался к Рут, оставшимися отложенными деньгами он погасил небольшую часть долга по больничным счетам. Когда Энгэль записался на курсы фотографии и начал допоздна задерживаться на работе, гуляя по унылым окрестностям, разглядывая дома и попивая дешёвый кофе с коллегами из фотостудии, Маркус забеспокоился и на одном из совместных ужинов сказал ему, что в скором времени собирается удочерить Ребекку. На следующий день Энгэль закрыл банковский счет, сняв с него все деньги, которые он долгое время откладывал на учёбу. Он рассчитался с больницей, раскидал кое-какие долги, и воспользовавшись услугами единственного в округе юриста в сфере недвижимости, переоформил отцовский дом на Маркуса и Рут. Хофманн цеплялся за сформировавшуюся за годы привязанность к блондину, и именно поэтому медлил и не съехал из дома сразу после их свадебной церемонии, как и планировал изначально. Однако, время способно лечить только тех, кто изначально был здоров. За какие-то жалкие десять минут, пока парень складывал свои вещи и кое-какое оборудование в старый походный рюкзак, он понял, что в этой семье его никто не слышит и он больше ничего не решает. В этот же вечер он попрощался с Ребеккой, оставив ей тканевый шнурок с пожелтевшим волчьим клыком, который был единственным напоминаем о его сбежавшей матери, и ушёл.

***

- Проснись! – наклонившись к Энгэлю, прошептала Ребекка, и откинув с его лба жёсткие спутавшиеся пряди, тяжело вздохнула. – Я хочу волосы как у папы, они у него такие мягкие и расчёсываются легко. Ты лучше не открывай глаза, полежи тут немножко, я сейчас вернусь! Услышав шустрый топот детских ножек, он приоткрыл один глаз и увидел девочку со светлыми вьющимися волосами, собранными в аккуратный хвост, размахивая маленькими кулачками, она бежала к двери. Обернувшись на парня, Ребекка запнулась о дверной порог и со свистом вылетела в общий зал. Энгэль рывком приподнялся на локтях, и разлепив глаза, прислушался к тихому детскому фырканью и выжидающе уставился на открытую дверь. Девочка вскочила на ноги, одёрнула вниз задравшуюся свободную толстовку с принтом из какого-то аниме, и заглянув в комнату, с улыбкой сказала Энгэлю, что с ней такое случается постоянно, поэтому ему не о чем переживать. Меньше чем через минуту она вернулась в комнату со старинным деревянным гребнем. Хофманн за это время успел подняться с кровати и натянуть на себя джинсы. - Садись, – небрежно застелив кровать, она запрыгнула на неё и подогнула под себя ноги. – Меня учила расчесываться мама. Надо подниматься вверх от самых кончиков, тогда не будет больно. Надев на голое тело чёрный кашемировый свитер, парень молча уселся на край кровати и скрестил ноги. Ребекка подползла к нему со спины, аккуратно пригладила его жёсткие торчащие во все стороны волосы, и сделав стандартный пробор, принялась расчесывать пряди. - Почему, когда ты упала, ты сказала, что это случается с тобой постоянно? - Ну да, – взяв в руку прядь его смоляных волос, она расчесала кончики и на сантиметр поднялась выше, – есть даже специальное слово, но я опять забыла его. Папа всегда называет меня этим словом, когда я спотыкаюсь, ударяюсь обо что-то, падаю просто так или врезаюсь в кого-то. - Хм, я был таким же, – когда Ребекка запустила свои маленькие пальчики в его жёсткие волосы, он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. – Не расстраивайся, со временем это пройдёт. - Да мне как-то всё равно, – она вычесала из следующей пряди маленькое перо. Услышав обрывки их разговора, Маркус отложил сборы и без какого-либо приглашения зашёл в комнату. Ребекка с улыбкой посмотрела на его напряжённое лицо, и положив ладонь на голову Энгэля, продолжила расчёсывать его волосы. Хофманн кивком поздоровался с Маркусом, и дотянувшись до телефона, который лежал на прикроватной тумбочки, включил музыку. - Почему ты не переоделась в платье, которое купила для тебя мама? – скрестив на груди руки, Кац с холодком посмотрел на Энгэля, а затем перевёл взгляд на сосредоточенное лицо дочери. - Пап, никто больше не носит такие платья, – встретившись с испытывающим взглядом отца, она показательно закатила глаза и покачала головой, – и вообще, оно не подходит к моим шузам! - Хорошо, в таком случае, я сейчас же позвоню твоей матери, и ты отправишься домой! – удовлетворённый переменившимся лицом дочери, он развернулся и направился к двери. Девочка фыркнула и продолжила распутывать зубцами старинного гребня склеенные пряди жёстких волос Энгэля. Обхватив дверную ручку, Маркус сделал шаг и замер с надеждой, что Ребекка спрыгнет с кровати и попытается остановить его. Энгэль не оторвал глаз от светящегося экрана телефона и переключил музыку, сделав вид, что происходящее его совсем не интересует. Когда Маркус вышел из комнаты, Ребекка переместилась к Энгэлю на колени и принялась расчесывать кончики его длинной чёлки. Прорабатывая очередную прядь, девочка неразборчиво бормотала под нос запомнившийся припев из детской песенки. Она находилась так близко, что парень смог разглядеть её личико и почувствовать едва уловимый запах её кожи, напоминающий зефир и хлопья для завтрака. Поймав на себе его заинтересованный взгляд, она округлила свои тёмные глаза, и вздёрнув маленький заострённый носик, захлопала смоляными ресницами. - А у тебя есть сестрёнка или братик? – покосившись на дверь, она откинула со лба Энгэля расчёсанную прядь и выбрала следующую. – Когда мой братик исчез, мама с папой забрали меня из школы. Потом мама купила учебники и сказала, что будет заниматься со мной дома, но она только плакала. Папа сказал, что мама плачет из-за братика, потому что он вернулся на небо. - Хм, убедительно. Хочешь обратно в школу? - Он умер, – расчесав кончики выбранной пряди, она поднялась выше. – Взрослые всегда врут? Я слышала, как папа разговаривал с кем-то по телефону, кажется, мама теперь тоже на небесах. Её руки задрожали, а к сузившемуся горлу подступил тугой ком, выронив из пальчиков старинный гребень, она начала нервно хихикать и прижалась лицом к груди Энгэля. Он замер на месте, потому что не знал, как утешить её сейчас и объяснить ей, что эта боль пройдет и через некоторое время ей станет немного легче. Оторвав от себя Ребекку, он молча посмотрел на её покрасневшее лицо и вытер с её щёк остатки слёз. Она дрожала и никак не могла успокоиться, слёзы ручейками бежали к её подбородку, оставляя точечные пятна на её свободной фиолетовой толстовке. Поглаживая худенькие плечи девочки, Энгэль посмотрел на потёртый шнурок, выглядывающий из растянувшейся горловины толстовки. Когда музыка на телефоне остановилась, из общего зала послышались приближающиеся шаги и громкие возбуждённые голоса. Дверь открылась, и поочерёдно перешагнув через порог, в комнату прошли София и Маркус. Они не отрывали друг от друга глаз и продолжали о чём-то беседовать, игнорируя находящихся в комнате Энгэля и Ребекку. Услышав голос отца и своё имя, проскользнувшее в их разговоре, Ребекка рефлекторно вздрогнула и в это же мгновение перестала плакать. Энгэль подтянул резинку на волосах девочки и прошептал ей на ушко, что сейчас не подходящее время. - Я вспомнила, – обхватив руками шею Хофманна, девочка наклонила голову, и коснувшись мокрым кончиком носа козелка его уха, тихонько добавила, – папа зовёт меня недотёпой. - Только что звонили из больницы, Гас пришёл в себя, – повернувшись к Энгэлю и дочери, Маркус коснулся языком уголка губ и сжал в руке брелок с ключами от машины. – Ты хочешь увидеть его? Не реагируя на подстрекательство со стороны блондина и отпустив Ребекку, Энгэль поддался вперёд и поднялся на ноги. Он взял с прикроватной тумбочки мобильник, разблокировал экран, и посмотрев на время, с непроницаемым выражением лица положил телефон в карман джинсов. Маркус перевёл взгляд с лица Энгэля на застывшее маской с бездонными глазами лицо дочери, уставившейся в одну точку, и расслабил пальцы, сжимающие пластиковый брелок. Почёсывая щетинистый подбородок, он подошёл к девочке, опустился на корточки и погладил её по плечику. - Милая, я знаю, что ты не любишь платья, но позволь напомнить, мы договаривались, что ты наденешь его ради меня. Теперь ты наказана, потому что не сдержала своего слова! Можешь злиться сколько угодно, – он убрал руку с плеча девочки, и выпрямившись, посмотрел в сторону открытой двери. – Мам, ты проводишь Ребекку в комнату для размышлений? Переменившись в лице, София озадаченно заморгала глазами и приоткрыла рот, чтобы заступиться за девочку, но встретившись с безжалостным взглядом сына, тихо подошла к ней и взяла её за руку. Ребекка сплела свои маленькие пальчики с тёплыми суховатыми пальцами Софии и последовала за ней. Обернувшись на отца, девочка сомкнула губы и сделала жалостливое лицо, надеясь, что он всего лишь пытается запугать её. Маркус с самодовольной ухмылкой скрестил на груди руки, провожая взглядом лихорадочно оглядывающуюся дочь. - Ненавидишь меня настолько, что готов издеваться над психикой собственной дочери или хочешь, чтобы она испытала на своей шкуре какого было тебе находится в этой дерьмовой комнате? – разглаживая ладонями покрывало, Энгэль увлечённо стряхивал с него свои волосы. - Перед тем как мы поедем к Августу, я хочу сказать, что, когда смотрю на её лицо, я вижу в ней тебя, – блондин подошёл к парню и прикоснулся к нему, вынудив его отвлечься от чистки постельного покрывала. – Мой брат никчёмный слабак, мы оба знаем, что он тебе не нужен! - Я подожду на улице, – дёрнувшись, он скинул со спины руку Маркуса и зашагал к двери. В прихожей Энгэль столкнулся с Софией, зашнуровывающей потёртые коричневые ботильоны на невысоком устойчивом каблуке. Под её глазами он заметил серые следы от недавних слёз, которые смешались с тёмным карандашом и осыпавшимися коричневыми тенями. Услышав приближающиеся шаги, София зашмыгала носом и принялась нервно растирать щеки. Энгэль надел ботинки, и накинув на плечи старое драповое пальто, проскользнул мимо женщины, воодушевленно размазывающей по лицу тени с карандашом, и вышел на улицу. Он облокотился на деревянные перила крыльца, набухшие от моросящего всю ночь дождя, и закурил сигаретку, наслаждаясь запахом сырой почвы и влажных листьев кизильной изгороди, отдалённо напоминающих запах чёрной смородины. Привычная порция никотина, всасываемая через лёгкие парня и прохладный утренний воздух, взбодрили его, окончательно развеяв остатки беспокойного непродолжительного сна. Наслаждаясь убаюкивающим шелестом листвы и приглушенным щебетанием птиц, спрятавшихся в пышных кронах деревьев, Энгэль на мгновение прикрыл глаза, продолжая вдыхать и выдыхать струйки сигаретного дыма и пытаясь представить лицо Августа. Услышав прерывающийся стук каблуков и требовательный голос Теодора, Хофманн плюнул через перила, и повернув голову к двери, встретился взглядом с Маркусом, который с напряжённым выражением лица выхватил у него из рук сигаретку и сказал, что не сможет поехать в больницу из-за Ребекки. Он крепко затянулся, и выпустив струйку дыма, сказал, что она разбила окно в комнате для размышлений и порезала себе руку. Когда Хофманн услышал о случившемся с Ребеккой, он вспомнил, как отец колотил его до кровавых соплей и говорил, что это за его дерьмовое поведение. Он вспомнил, как отец под хмурым хватал всё, что попадалось под руку и швырял в него, не обращая никакого внимания на детские слёзы и многочисленные извинения. Отец закрывал его в вонючем сломанном холодильнике, который его приятели разворачивали к стене, чтобы Энгэль не мог выбраться из него самостоятельно. Парня накрывало с головой, он тонул и захлёбывался в тёмном омуте своих детских изуродованных воспоминаний, смазавшихся в одну картину. Он посмотрел на огрубевшие пальцы Маркуса, придерживающие сигарету за угольный фильтр, затем перевёл взгляд на его лицо и рванул к двери. Зажав сигаретку в уголке рта, Маркус схватил Хофманна за рукав драпового пальто и сказал, что ему не стоит вмешиваться в воспитание Ребекки. Энгэль машинально дёрнул рукой, освободив предплечье от цепких пальцев блондина и сжав кулаки, повернулся к нему лицом. - Давай, хотя бы раз в своей ёбанной жизни, размахнись и вмажь мне как следует! – выпустив колечко дыма, Маркус подошёл к нему и покосился на дверь. – Ты никогда не задумывался, что причина твоих проблем в отношениях с другими людьми, в том, что ты считаешь себя особенным? Выбив из пальцев Маркуса тлеющую сигаретку, он толкнул его обратно к перилам, и поднял кулак, приготовившись с размаху врезать ему по спине, но поймав на себе его насмешливый взгляд, он бессильно опустил руку и разжал кулак. Блондин поскользнулся, и пытаясь схватиться пальцами за разбухшие от дождя перила, потерял равновесие и шлёпнулся на колени. - Признайся честно, ты ведь думал обо мне, когда развлекался с моим братом? – выпрямившись, он с усмешкой принялся шоркать ткань на коленке, в надежде избавиться от пятна. – Я знаю, что ты ненавидишь больницы, но тебе лучше поспешить к нему. Ладно, мститель, мне пора к дочери. Взвесив каждое выбранное слово, Энгэль нахмурился, уголки его рта задёргались и облизав губы, он приоткрыл рот, чтобы сказать, что Маркусу не место рядом с такой девочкой, как Ребекка, но в этот момент на крыльцо вышли Теодор и София. Они на повышенных тонах спорили, что лучше всего купить из соков и пищи для Августа, но увидев Маркуса тут же переключились на Ребекку. София сказала, что тщательно промыла и обработала ранки девочки. Маркус забрал у матери ключ от комнаты для размышлений, и намеренно задев Энгэля плечом, прошёл в дом. Теодор сказал, что нужно поторопиться, чтобы успеть в супермаркет и не пропустить часы посещения. София запрыгнула в автомобиль на пассажирское сиденье позади мужа, бережно положив на колени пакет с соком и стеклянными баночками с натуральным йогуртом. Обернувшись, Тео увидел, с какой силой его жена сжимает тоненькие ручки целлофанового пакета, растягивая их и оставляя на них заметные следы своих коротких ногтей. Посмотрев в глаза Теодора, Энгэль отстегнул ремень безопасности, с осторожностью пододвинулся к Софии и взял её за руку. В часы посещения на больничной парковке обычно не было свободных мест, поэтому Теодору пришлось припарковаться во дворе неподалёку от больницы. Заглушив двигатель и сжимая руль автомобиля, он продолжил смотреть прямо перед собой и никак не мог собраться с мыслями, чтобы найти силы вылезти из чёртового салона и поддержать жену. Энгэль посмотрел время на мобильном телефоне, вырвал пакет с соком и йогуртами из пальцев Софии и помог ей выбраться из тёплого салона автомобиля. На улице похолодало, с неба падали крупные хлопья мокрого снега с дождём, которые за секунды облепили чёрный воротник и плечи драпового пальто парня. Тряхнув непокрытой головой, женщина поёжилась и просунула руку под расстёгнутое пальто Энгэля, чтобы посильнее прижаться нему. Она торопливо переставляла ноги, проваливаясь каблуками в кашу, образовавшуюся на сырой земле от свежевыпавших осадков. Крепко сжимая в пальцах растянутую ручку целлофанового пакета и придерживая Софию, Энгэль твёрдо шагал по асфальту, направляясь к главному входу больницы. Тающие хлопья снега и дождь образовывали под ногами кашеобразное месиво, задерживаясь водянистыми каплями на одежде, бровях и волосах. Энгэль ненавидел больницы с их лабиринтами из коридоров и несчастными пациентами, которыми были напичканными общие палаты с характерным амбре из гипохлорита и автоклава, перебивающим запах кварца, человеческих тел и безвкусной больничной еды. Прижимая к себе трясущуюся от холода Софию и преодолевая грязные ступеньки, он был в таком отчаянии, что кажется чувствовал, как таяла его ненависть, подобно маленькому кубику льда, оказавшемуся в кружке горячего листового чая. Он вспомнил бессонные ночи, круглосуточное дежурство у больничной койки, безутешные рыдания Рут, болезненное лицо Маркуса, горсти таблеток и скрупулёзный процесс реабилитации. Перешагнув через порог, Энгэль выпустил Софию из рук и в оживлённый гул голосов посетителей, новоприбывших пациентов и больничного персонала вклинился щелчок захлопнувшейся двери. Время словно замедлилось, и Энгэль начал различать отдельные слова людей, затихающий шум от покачивающейся входной двери, звук продавливаемой бумаги, на которой что-то хаотично строчили шариковой ручкой, мокрый и сухой кашель, неровное сердцебиение и дыхание пациентов, терпеливо ожидающих своей очереди, скрежет чьих-то ногтей, почёсывающих кожу, сиплое дыхание тучной женщины у свободного окна регистратуры и раздражающее шуршание целлофанового пакета. Сердце Хофманна сжалось и надорванный внутренний голос завопил из последних сил, требуя его немедленно убраться из этого места. Выпустив из пальцев растянутую ручку целлофанового пакета, парень припал щекой к облупившейся прохладной стене, и медленно скатываясь вниз, пристально смотрел на Софию, падающую на затоптанный кафельный пол, словно в замедленной съёмке. Руки женщины тянулись к потолку, её светлые волосы разлетелись в стороны, а с округлившихся бледных губ слетел крик, обнажив ряд ровных белых зубов. Энгэль вспомнил, когда он впервые приехал в гости к родителям Августа, и как за кухонным столом сказал ему, что он больше похож на свою мать, чем на отца. Все его мысли сосредоточились на том, что сейчас внутри этого холодного здания находится дорогой ему человек. Дотянувшись до пакета с соком и йогуртами, Хофманн выпрямился и рванул к Софии, чтобы помочь ей подняться с грязного пола. В испачканной меховой куртке и с растрёпанными волосами София не выпускала из пальцев тёплую ладонь Хофманна и ориентировалась по выцветшим жёлтым стрелкам, расположенным на стенах и дверях больницы, указывающих на отделение, в которое определили Августа. Оставив позади длинные коридоры и лестничные пролёты, женщина почувствовала усталость от каблуков, но продолжила торопливо перебирать ногами, пока не оказалась перед дверью в палату, в которой находился её сын. Схватившись за ручку, покрашенную в белый цвет, женщина нерешительно потянула её на себя и дверь в палату открылась. На пороге стоял гладковыбритый мужчина с короткими прядками серебристых волос торчащими из-под хирургической шапочки. Он вздрогнул, и округлив глаза, увеличенные толстыми стёклами очков в пластмассовой оправе, сжал напряжённые плечи Софии, но опомнившись, тут же отдёрнул от женщины руки в одноразовых латексных перчатках. Она чертыхнулась, выпустив из пальцев вспотевшую ладонь Хофманна, и начала неразборчиво извиняться перед мужчиной, пытаясь проскользнуть в палату к сыну. Поправив очки, доктор с отточенной профессиональной улыбкой отвёл женщину в сторону и сказал, что состояние Августа стабильно, но он хотел бы обговорить стоимость назначенных препаратов и возможных процедур, которые лишь частично покроет медицинская страховка. Воспользовавшись моментом, Энгэль схватился за дверную ручку и убедившись, что никто за ним не наблюдает, проскользнул в палату к Августу, который неподвижно лежал на приподнятой медицинской койке. На голове парня он увидел белые бинты, пропитавшиеся выступившей кровью, а обработанные на сероватом лице мазью царапины и ссадины поблёскивали от выступившей лимфы. Из голубоватой вены на тонкой расслабленной руке Августа торчал катетер, соединённый прозрачной трубкой с капельницей с физиологическим раствором. Поставив на подоконник пакет с соком и йогуртами, Энгэль пододвинул стул к приподнятой койке, грузно опустился на него и взял парня за обмякшую ледяную руку. Его пальцы были такими холодными, что Хофманн больше не смог сдерживать слёз, и наклонив голову, он до боли закусил губы и беззвучно разрыдался. Вытерев слёзы тыльной стороной ладони, он протянул вторую руку к груди Августа, чтобы хоть немного унять внутреннюю дрожь и не показаться слабым в глазах Софии. - Я не оставлю тебя, только вернись ко мне. Обещаю, я буду выгребать твоё дерьмо, буду мыть, и кормить тебя, только останься. Прошу, посмотри на меня, – почувствовав тепло от слезы на щеке, Энгэль смахнул её и слегка наклонился вперёд, чтобы вдохнуть запах его тела. – Если это было бы возможно, я бы поменялся с тобой местами. Прости, я так и не сказал, как сильно я люблю тебя. Хриплое дыхание Августа участилось, и он попытался пошевелить онемевшими пальцами руки, за которую держался Энгэль, но вместо этого потянул на себя прозрачную трубку к капельнице с физиологическим раствором и сдавленно простонал от боли. Он приоткрыл глаза и дрожащей рукой с катетером, зафиксированным на широкие медицинские пластыри, потянулся к ошарашенному лицу Хофманна. Подставив подбородок под его руку, Энгэль с эйфорией закрыл глаза и наклонил голову ниже, наслаждаясь коротким моментом близости. В эту же секунду рука Августа обмякла и соскользнула вниз. Распахнув глаза, Энгэль заорал во всё горло, вцепившись в медицинскую рубашку парня, он с безумным выражением лица начал трясти его за грудки. - Впервые в жизни я не знаю, что мне делать! Гас, скажи мне, что я должен сделать? На крики Хофманна примчались медбратья и мужчина с короткими прядками серебристых волос, торчащими из-под хирургической шапочки. Время слегка замедлилось и Энгэль провалился в топь собственных мыслей, продолжая остервенело трясти за грудки Августа. Требовательный голос доктора терялся в бесконтрольном потоке мыслей Энгэля. Почувствовав на плече пальцы одного из медбратьев, парень дёрнулся и сбросил с себя его руку. Доктор решительно приподнял лицо Хофманна за подбородок, потребовав, чтобы он немедленно покинул палату. Энгэль бросил на мужчину пустой озлобленный взгляд и медленно опустил голову на грудь Августа, не выпуская из побелевших пальцев мягкую ткань его одноразовой медицинской рубашки. - Кто-нибудь объяснит мне, какого чёрта здесь происходит и что с моим сыном? – дверь в палату открылась и впившись глазами в широкую спину Энгэля, София застыла на месте, ощущая, как от замешательства и гнева пылает её покрасневшее лицо. – Вы издеваетесь? Он даже не член семьи! Проверив пластыри, фиксирующие катетер на тонкой руке Августа, доктор пододвинул к койке штатив с капельницей, поспешил к Софии и вытолкнул её из палаты, повторив, что парнишке требуется отдых. Следом медбратья в одинаковых медицинских комбинезонах оттащили от Августа Энгэля, и не обращая никакого внимания на его состояние, вышвырнули его в общий коридор. Он споткнулся на ровном месте и расстелился на грязном полу коридора, уставившись невидящими глазами в потолок. В детстве Энгэль с лёгкостью заглушал шум и запечатывал боль глубоко внутри себя, не желая откровенничать с отцом и окружающими людьми. Изучая едва заметные пятна на потолке коридора, парень почувствовал, как душевная боль переполняет и разъедает его изнутри. Он впервые засомневался, что сможет поглотить такое количество боли.