Смотри на меня, режь без ножа

Маленькая квартира в спальном районе встретила его запахом еды и теплом. У порога валялись пропыленные армейские ботинки и большой рюкзак с обтрепанной багажной биркой. Хошигаке указал палочками на еще не открытую коробку. — Удон с курицей. Итачи прислонился к стене, выдохнул устало. Два совещания подряд вымотали его до предела, хотелось в душ и спать. — Если рассчитываешь завалиться и дрыхнуть до утра — можешь сразу валить. У меня на тебя другие планы, — ухмыльнулся Хошигаке, прикладываясь к банке пива. Он оброс, волосы его выгорели, топорщились во все стороны, в них посверкивала седина, лицо было темным от неровного загара, под глазом розовели три свежих рубца. — Давно вернулся? — Утром. Чуть не блеванул, знатно трясло. Итачи подошел ближе, встал между широко раздвинутых ног, провел по выпуклым линиям. Вдоль свежих шрамов виднелись точки кривоватых швов, штопали небрежно и впопыхах. Хошигаке прикрыл глаза, потерся о его ладонь, ластясь, словно дикий пес, решивший проявить благосклонность. Вокруг пояса сомкнулись горячие крепкие руки. — Я не голоден, хочу в душ. Хошигаке сжал его крепче, ткнулся головой в живот. Итачи запустил пальцы в жесткие волосы, перебрал пряди, седина становилась все гуще. — Отпусти. Обещаю не спать. Хошигаке глянул с недоверием, но руки разжал. В крошечной ванной комнате было влажно, на стенах душевой застыли капли. Горячая вода смыла остатки трудного дня, в мышцах разлилась противная слабость. Он скрутил волосы в тугой жгут, отжал воду и растер голову полотенцем, бросил его в переполненную корзину с грязным бельем. В спальне царил вечный сумрак задернутых штор, Хошигаке лениво тыкал в телефон, тут же отбросил, завидев его на пороге. — Иди ко мне. Итачи опустился на кровать и оказался прижат большим телом. Хошигаке потерся об него бедрами, сполз ниже, прихватил зубами соски, лизнул ямку пупка и обхватил губами. Сразу, на всю длину пропустил в тугое горло. — Не так быстро, — шепнул Итачи. — Кончу же… Хошигаке поднял голову, облизнулся. — Давай, соскучился по твоему вкусу. Итачи откинулся на подушку и застонал, почувствовав густо смазанные пальцы у входа. Они проникли внутрь чуть грубовато, болезненно сладко. Кончить ему Хошигаке все же не дал, крепко удержал за бедра, не давая дойти до разрядки. Дрожь разочарования прокатилась вдоль позвоночника. — Тише, ну же, подожди немного… Зашуршала обертка, химозно пахнуло фруктовой отдушкой. Запах был до боли знакомым, он отзывался в животе предвкушением. Хошигаке развел ему ноги, раскрывая до предела, мягко толкнулся. Мышцы обожгло болью, неприятно саднило, Итачи зашипел, против воли сжался. — Тс-с, потерпи. Он длинно выдохнул, расслабляясь, пуская внутрь горячую плоть до конца. — Сука-а, какой же ты узкий… Хошигаке поцеловал его в висок, в щеку, влажно и глубоко — в губы. Он кусал его, вылизывал десны и небо, пил жадно, словно измученный жаждой. Боль отступила, Итачи качнулся навстречу, прогнулся в спине, ища нужный угол. — Тоже скучал по мне? — оскалился Хошигаке, трахая его неспешно, размеренно, давая привыкнуть, прочувствовать. От его движений между ног разливалась теплая, сладкая истома, она крепчала, ползла вдоль спины, от загривку к затылку, к беспомощно приоткрытым губам. Итачи сжал мощные плечи, перед глазами мелькала вязь рисунков, хотело быстрее, глубже, больше. Он вцепился зубами в солоноватую шею, хрипло вскрикнул, когда его подбросило, прошило насквозь резким толчком. Хошигаке рыкнул, натянул до самого корня, теперь он был жестким и властным, брал глубоко, словно пытался и не мог насытиться. — Блядь, блядь, блядь! — шептал он как заведенный. — Какой же ты… с ума меня сводишь… снишься… Итачи зажмурился, слова падали в него раскаленными камнями, прожигали насквозь. — Кисаме. Хошигаке вздрогнул, движения его стали беспорядочными, торопливыми, он был на грани. — Скажи… скажи еще! Итачи скребанул ногтями по гладкой спине, теряя себя в напряжении, в онемении близкой развязки. — Кисаме… Кисаме… Ухо опалило сдавленным хрипом, внутри запульсировало, сжалось жадно и голодно, ему нужно было еще чуть-чуть, самую малость, чтобы… — Еще, пожалуйста, ну же… Хошигаке трахал его как обезумевший, нанизывал, насаживал до влажных шлепков, до яростной вспышки под веками. — Сука-а! Итачи тряхнуло, скрутило и утащило вглубь одуряющего, иссушающего удовольствия. Оно прокатилось внутри и снаружи, разлилось по венам искрами, вспузырилось сладостью. Итачи с трудом мог дышать, член внутри подрагивал, отдавая остатки семени. Хошигаке выскользнул, перекатился на спину, пытался отдышаться. Он стянул резинку и закурил прямо в постели, стряхивал пепел в кружку с присохшими разводами, бездумно глядел в потолок. — Я в тебе последние мозги оставил. Итачи, забрызганный спермой, облитый подсыхающим потом, чувствовал себя чистым, почти стерильным. В голове было легко и пусто. — Скучал по тебе. Хошигаке приподнялся на локте, выпустил струйку вонючего дыма. — Серьезно? Я-то думал, ты уже нашел себе другого, красавчик. Итачи фыркнул от такой глупости, пошарил рукой под кроватью, нашел майку и вытер живот. По комнате тек резкий запах сигарет и свежей спермы, он был знакомым, приятным. Невыносимо хотелось спать. — Поставь будильник на шесть. Хошигаке затушил окурок, лег ближе, закинув ногу и руку. Было тяжело, но слишком лениво, чтобы сопротивляться. — Ты же завтра выходной. — У Саске вручение аттестата. — Подожди-ка, а сколько малому?.. — Семнадцать. Хошигаке озадаченно поскреб щетинистый подбородок. — Да-а, быстро детки растут. Итачи улыбнулся, положил руку на широкую грудь, туда, где билось сердце. Полумрак и умиротворение смягчили лицо Хошигаке, острый, режущий взгляд стал почти нежным. — Спи, разбужу. Итачи закрыл глаза, сквозь дрему почувствовал легкий поцелуй в скулу, туда, где уже давно срослись когда-то сломанные кости.