Смотри на меня, режь без ножа

Сухопарый, до нелепого торопливый служащий раскланялся и оставил его. Банковское хранилище встретило прохладным сухим воздухом, ровными рядами картонных папок, подшитых, пронумерованных, расставленных по годам. Отец не доверял цифровым носителям, по старинке предпочитал хранить все важное на бумаге. Сделки, контракты, компромат — темное прошлое семьи расстилалось перед ним полотном из документов и фотографий. Что-то уже было известно со слов поверенного, что-то открывалось впервые, ползло холодком вдоль загривка. Их род был древним, уходил корнями глубоко во мрак времени, скелетов и неприглядных тайн скопилось немало. Материалы за последние двенадцать лет были отмечены подписью отца, сухими заметками его ровным почерком. В плотном конверте с надписью «Хошигаке» нашлось личное дело, с маленькой карточки глядел совсем еще молодой парень. В жестких его волосах, в четкой линии рта угадывалось знакомое лицо. Только глаза казались другими — живыми, полными огня. Хошигаке был офицером полиции, его послужной список полнился наградами за безупречную службу. Черная полоса начиналась с операции под прикрытием: шестнадцать месяцев в окружении наркоторговцев, убийц и насильников. Его дважды отзывали, но вновь возвращали, многие строки оказались закрыты черными полосами, на некоторых листах синела печать «СЕКРЕТНО», что-то отсутствовало вовсе, нумерация обрывалась, недели работы были вымараны полностью. Но снимки остались, безобразные кадры кровавой бойни открывались жутким зрелищем: развороченные, тела, простреленные головы с ореолом из кровавых брызг, с осколками развороченных черепов и вытекшими мозгами. Итачи сглотнул маслянистый ком тошноты, скупые отчеты судебных экспертов рисовали картину нечеловеческой жестокости. Последние страницы — копии тюремных записей. Хошигаке в серой казенной робе глядел волком, его шею уже пересекал глубокий сизый рубец, по предплечьям густо змеились татуировки. Из документов становилось понятно: Хошигаке смог победить в кровавой бойне, но проиграл в подковерной игре. Итачи длинно выдохнул, провел пальцами по глянцевой фотографии. Хошигаке кривил узкие губы, смотрел исподлобья с ненавистью и презрением. В груди колыхнулась тоска, Итачи зажмурился, давя в себе неуместные чувства, захлопнул дело. Вот как отец посадил Хошигаке на цепь, привязал его к семье. Итачи покинул хранилище перед самым закрытием банка, остановился на широком бетонном крыльце. Темнота опускалась на город вместе с крупными снежными хлопьями, ветер трепал волосы, полы пальто, успокаивал мысли. Домой он вернулся в бесчувственном онемении, долго стоял под горячим душем, скреб кожу ногтями до красных полос. Ему хотелось отмыться от грязи увиденного, но это было бессмысленно. Грязь сидела глубоко внутри. Бумажный пакет зашуршал, знакомо пахнуло едой из небольшой забегаловки. Хошигаке отчего-то нравилась их незатейливая кухня, он часто брал ужин там. — Рис или лапша? Еще лепешки есть и острый салат с водорослями и тофу. — Рис. Они ели молча, негромко гудел обогреватель. В опустевшем доме было холодно, ноги и руки мерзли, постель казалась сырой. Без прислуги и приходящих работников все медленно приходило в упадок, покрывалось пылью внутри и снегом снаружи. Пускать в жизнь незнакомых людей не хотелось. Они уже давно перестали использовать столовую, ели на кухне, небольшое помещение прогревалось быстрее, дольше держало тепло. — Завтра с восьми? — К половине, но нужно приехать пораньше, еще раз проверить бумаги и подготовится. Хошигаке цыкнул, но промолчал, быстро орудовал палочками, вылавливая из коробки морских гадов в жгучем соусе. Есть не хотелось, но Итачи силой проталкивал рис, пить таблетки на пустой желудок было нельзя, Он ушел к себе первым, почистил зубы, сплюнул розовой пеной. Слизистые от лекарств сохли, десны часто кровили, по утрам веки казались воспаленными, глаза вечно кололо песком. В холодной постели было неуютно, заныло плечо, винты давно вытащили, но места, где кость еще соединяли титановые пластины все время нудно тянуло. В коридоре вспыхнул свет, скрипнула дверь соседней комнаты. Несмотря на усталость, сон все не шел, от медного привкуса во рту начинало тошнить. Измученный, он решился. Хошигаке не спал, его лицо, подсвеченное голубоватым экраном телефона казалось застывшей каменной маской. — Что случилось? Итачи подошел ближе, сел на кровать. — Холодно. Хошигаке помедлил, но все же откинул край одеяла, Итачи нырнул в тепло, плечо, наконец, унялось, знакомый запах окутал его мягким коконом. Хошигаке придвинулся, закинул на него руку и быстро уснул. В ту ночь ему не снились кошмары. Итачи старался не думать о том, что между ними происходит. Днем все было как обычно: пробки, работа до изнеможения, беговая дорожка, выездные совещания, созвоны с братом, визиты к врачам на осмотры. Но по ночам его словно магнитом тянуло в соседнюю спальню, к жару чужого тела, к сильным рукам. Они не говорили об этом, но оба понимали, к чему все идет. Перелом наступил на исходе зимы. На грани яви и сна Итачи привиделся странный сон, душный, волнующий, заставляющий исходить потом и ерзать. Он проснулся от тугого хвата поперек груди, дышать было трудно, Хошигаке навалился на него сзади. Итачи долго лежал, глядя в полумрак прозрачных утренних сумерек, наконец, попытался освободиться. Но объятие стало крепче, Хошигаке прильнул еще ближе, вжался всем телом. Итачи застыл, в ягодицы упиралось твердое, горячее, мозолистые пальцы зашарили по груди, скользнули под задравшуюся футболку, огладили ребра. В живот разлился тягучий жар. Сердце Хошигаке билось ровно, дыхание было спокойным, он спал. Итачи отстранился, постарался освободиться, не разбудив, это оказалось непросто. Хриплый шепот опалил ухо: — Не уходи. Итачи замер, окаменел всем телом. — Мне пора. — Еще рано, до подъема час. — Я… Хошигаке стиснул его, из легких вышибло воздух. Он потерся бедрами, коснулся сосков, чуть сжал. Итачи закусил губу, чтобы не застонать, напряжение внизу живота стало болезненным. Хошигаке поцеловал его в шею, прихватил мочку уха, жар его влажного рта вспыхнул на щеках горячим румянцем, Итачи сглотнул. Наверняка, он мог бы прекратить это, мог бы проявить твердость и волю… Но не хотел. Расслабиться и отдаться чужому желанию оказалось слишком легко, голову повело. Он чувствовал себя пьяным, больным. Хошигаке все понял, зацепил резинку его пижамных штанов, потянул вниз, приспуская. Между бедер скользнула горячая бархатистая плоть, на член легла влажная от слюны рука, прошлась от головки до самого корня. Итачи не сдержался, толкнулся в жесткий кулак. Хорошо… как же хорошо. Трение промеж ног стало жестче, пальцы на члене сжимались до боли, ему хватило пары минут, чтобы выгнуться, излиться, пачкая мозолистые пальцы и простынь. Итачи обессилел, оргазм выпил его досуха. Хошигаке укусил его в изгиб шеи, от острых зубов вдоль позвоночника рассыпались искры, между ягодиц плеснула горячая сперма. Влажная головка коснулась входа, чуть потерлась о сжатые мышцы. — Тс-с, тише, все хорошо. Итачи не мог ответить, он плыл в дурмане сладкой истомы. Впервые за многие месяцы его оставили напряжение, страх и тревоги. Мадара быстро пролистал переписанный договор, пару раз нахмурился, пару раз усмехнулся. Наконец, он отложил бумаги, сплел узловатые сухие пальцы, посмотрел с легкой насмешкой, но без обычной неприязни. — Сойдет. Итачи с трудом удержал на лице маску спокойствия. Серьезно? Старик согласен? Они торговали уже целую вечность — бесконечные двенадцать недель. Итачи уже начало казаться, что Мадара просто над ним издевается, правит условия без всякой надобности, лишь из природной злобности, из желания извести его, выпить всю кровь. Мадара поставил размашистую подпись на трех экземплярах, заверил печатью, отдал один молчаливому, недвижимому как статуя нотариусу. Тот поклонился, убрал документы в дипломат и удалился. Уже у дверей переговорной Мадара обернулся. — А ты неплохо держался, — вдруг сказал он, сверкнув черными молодыми глазами. — Хоть что-то у твоего дурного папаши вышло как надо. Седая грива скрылась в коридоре, Итачи громко выдохнул, расслабил сведенную судорогой спину. Сегодня он понял любовь Хошигаке к отчаянно брани, никогда прежде ему так остро не хотелось выматериться. Но Итачи сдержался, сделал пару глотков воды, подобрался и покинул офис. — Нужно поговорить. — У меня тоже есть новости. Итачи зашел в кабинет, набрал код и вынул из сейфа конверт. Хошигаке приподнял брови, уселся напротив и закурил. — Давай ты первый, — сказал он, стряхивая пепел в тяжелую пепельницу. — Три с половиной года прошло, я держу свое слово. Итачи протянул конверт. Внутри было все то, что причиталось Хошигаке за службу: компромат, реквизиты оффшорного счета и новые документы. — Теперь ты чист. Хошигаке повертел в руках водительские права. — Фотка стремная. — Какая нашлась. — Я тут дебиловатый какой-то. — Не хуже, чем в жизни, поверь. Хошигаке хохотнул, убрал пластиковый прямоугольник в карман. — Так про какие новости ты говорил? Что-то по апрельскому поглощению? Хошигаке посерьезнел, затушил окурок и даже сел прямо. Он вдруг стал напряженным, собранным до предела, Итачи насторожился. — Данные от информатора. Итачи похолодел, сжал кулаки. — Давай. — Нашли исполнителя, уже полгода как в могиле. А дальше ниточка совсем тонкая, ненадежная. — И? — Родственнички твои. Итачи опалило ледяной яростью, в глазах потемнело. — Мадара? Хошигаке кивнул, добавил: — И тот, который в коляске. Итачи с трудом протолкнул в легкие воздух, пол чуть покачнулся, пришлось закрыть глаза, чтобы успокоиться. — Это точно? — Да хер его знает, говорю же, ненадежно пока все. — Когда станет известно наверняка? — Если отдать дело на откуп бравым полицаям, то никогда. Если заняться самим… тут уж как спрашивать. Итачи забарабанил пальцами по гладкому дереву стола, мысли понеслись с бешеной скоростью, все переворачивалось, перекраивалось на новый лад. Минута смятения и настала кристальная ясность. — Не хочешь поработать на меня еще немного? Хошигаке скрестил руки на груди, его татуировки ожили, вздыбилась чешуя на хребтах драконов, взметнулись и опали пенные волны. — Убрать их? — Задать пару вопросов, а дальше — по ситуации. — Уверен? Ступив на эту дорогу назад не свернуть. Итачи коснулся цепочки на шее, перебрал пальцами гладкие вставки, он носил украшение матери со дня выписки из больницы. — Две жизни за две жизни, справедливо. — В этом мире нет справедливости, ты дурак, если хочешь найти ее. Итачи пожал плечами, ответил спокойно: — Тогда я просто хочу мести. Хошигаке оскалился, его острые зубы хищно сверкнули. — Вот это уже ближе к реальности. Что предлагаешь? По коридору шла медсестра, несла в руках стальной лоток с пустой ампулой и шприцем, поравнявшись с Итачи, она негромко сказала: — Восемь минут. Он взглянул на часы, время пошло. Палата походила на номер в дорогом отеле, о больнице напоминали лишь поручни на стенах и специальная кровать, с мониторами по бокам. Сейчас они были отключены. — Мне уже сделали укол, — сказал Обито, не отрываясь от ноутбука, кажется, он смотрел какой-то сериал. — Можешь идти. Итачи прошел вглубь, остановился у постели. — Эй, не расслышал? Вали уже, если понадобишься, позову. Итачи придвинул к кровати стул, уселся, закинув ногу на ногу, снял медицинскую маску, очки в толстой оправе. С явным раздражением Обито повернул к нему голову и замер. — Ты… — Приятно видеть тебя в здравом уме и трезвой памяти. Поговорим? Обито резко опустил руку, надавил на кнопку экстренного вызова. — Бесполезно, ты отключен от общей системы. Кнопка вызова защелкала снова и снова, на искалеченном лице медленно проступала тень осознания. — Отлично справился с ролью сумасшедшего, я купился, — покачал головой Итачи, признавая свою ошибку. — В детстве за тобой не водилось таланта к лицедейству. На часах оставалось семь минут. — Давно пришел в себя? Или ты никогда не терял рассудка? Обито захлопнул ноутбук, откинулся на подушки, ухмылка заставила шрамы присбориться ломаным веером. — Через год. — Вот как. Долго же ты притворялся, не устал от игры? — Я прикован к постели, какой у меня был выбор? Итачи хмыкнул. — Я видел по камерам, что ты можешь ходить. Да, с костылями, но вполне сносно для того, кто по данным медкарты парализован ниже пояса. — Чего тебе надо? Хочешь стукануть в социальную службу? Законов я не нарушал, даже от пособия отказался. Итачи против воли улыбнулся, ему нравилось едкое чувство юмора Обито. Возможно, встреться они при других обстоятельствах, между ними бы даже возникла приязнь. — Хочу поговорить о нашем любимом родственнике. Уцелевшая бровь взметнулась, в его глазах нарастала тревога. — О ком же? — Не надо, я знаю, что вы подружились. Захотели денег? Зачем? Разве тебе не хватало собственного траста? Там же миллионы, за всю жизнь не потратить. В повисшей тишине отчетливо скрипнули зубы, под маской притворства проступали темные волны ненависти. Стрелки бежали по циферблату, неумолимо приближали к развязке. — Можешь не таиться, у тебя осталось пять минут, разве ты еще не чувствуешь? Обито нахмурился и затих, явно прислушиваясь к себе. — Еще не слабеют пальцы? Не тяжело двигать ногами, глотать? Обито дернулся, но попытки его были вялыми, словно у пьяного, Итачи склонил голову набок, наблюдал с любопытством. — Расслабление идет снизу вверх, от кончиков пальцев движется по ногам, к животу, груди и лицу. Это блокируются рецепторы в синопсисах, нервные испульсы перестают доходить до скелетных мышц. — И чего ты хочешь? Мести? — спросил Обито пытаясь сохранять спокойствие. — Я ничего не сделал тебе! — Мне нужна правда, расскажи, зачем вы убили моих родителей. У тебя осталась всего пара минут, потом откажет диафрагма и ты замолчишь навсегда. Облегчи душу. Обито открыл рот, пытаясь закричать, но из горла вырвался только сдавленный стон. — Не трать время. Напоследок сделай правильно хоть что-то. Обито моргнул, медленно, устало, будто борясь с сонливостью. Он сдался. — Старик вечно твердил, что Фугаку прибрал все к рукам. Годами исходил на говно… я не думал, что он решится на это. Мне казалось… казалось, он просто… — Ты все знал, но ничего не сделал, — бросил первую горсть земли Итачи. — А мог бы спасти их. — Не мог… я не мог. Ты ведь знаешь старика… ты и сам такой. Голос Обито слабел, он бледнел, с трудом шевелил синеющими губами. Дыхание его становилось хриплым, тяжелым. Итачи взял затянутыми в перчатки пальцами мозолистую ладонь, мокрую от пота, холодеющую и безвольную. Ему казалось, что он испытает вину, ощутит ужас от того, что сделал. Но внутри было глухо. Он лишь хотел прочувствовать угасание жизни врага, последнее биение пульса в обреченном на смерть теле. — Он убьет тебя… так же, как их… — Может быть. Но этого ты уже не увидишь, досадно, правда? Обито шевельнул губами, из его рта протянулась нитка слюны, на тонком одеяле медленно расплывалось влажное пятно, он обмочился. Бесславная кончина, глупая и мучительная. На часах оставалось тридцать секунд, Итачи надел маску и очки, руки в латексных перчатках неприятно сопрели. Взявшись за ручку двери, он обернулся: на лице Обито застыла детская обида. Хошигаке толкнул через стол прозрачный стакан, он врезался в кипу документов, звякнули кубики льда. Оттепель ранней весны неспешно прогревала выстуженный зимой дом, Итачи почти перестал зябнуть. Алкоголь раскатился по языку жидким огнем, опалил глотку, стек в горло приятным теплом. Итачи осушил стакан парой глотков, толкнул обратно, Хошигаке усмехнулся и повторил. — Не налегай, поплохеет. — Сегодня позволю себе. — Что чувствуешь? Итачи задумался, он все еще искал отголоски вины, раскаяния, сожаления. Искал, но не находил. За последний год что-то в душе надломилось, срослось заново уже в новом порядке. Иногда он с трудом узнавал себя — в зеркале, в мыслях и чувствах. — Облегчение. — Знаешь, ты всегда казался мне правильным мальчиком. — Я тоже так думал. Обманывался. Хошигаке отпил из горла, он повеселел, словно находил в происходящем что-то забавное. — Не перестаешь удивлять. Был хорошим мальчиком, а вырос страшным человеком. — Семейное. — Весь в папашу. — И в старика. — О, да, это точно. Итачи закрыл глаза, мир покачивался, плыл, ему было спокойно и хорошо. В груди ослабла тугая пружина, не до конца, но уже ощутимо. — Идем. Хошигаке подхватил его, легко, словно Итачи ничего не весил, в спину мягко ударил матрас. Свет мигнул и погас. Новостные каналы передавали одни и те же кадры: искореженная, почерневшая от пламени машина, осколки стекла на дорожной разметке, зацензуренные пятна крови, вспышки полицейских сирен. Итачи пощелкал пультом и выключил телевизор. Смерть миллионера, мецената и просто хорошего человека тиражировалась сотнями тысяч копий, мелькала пестрыми заголовками. Мадара сгорел заживо, Итачи надеялся, что он был в сознании, пока задыхался в едком дыму. Он надеялся, что перед смертью старик понял, кому обязан происходящим. Итачи убрал бумаги в сейф, скоро начнутся пробки, стоило поторопиться. В толчее зала прилета мелькнуло знакомое лицо, сердце защемило болью и радостью. Брат вытянулся, превратился в высокого худого подростка, с растрепанными, неровно остриженными волосами. Саске замер, словно в неверии, а потом шагнул навстречу, обнял крепко, уткнулся в шею. Кожу обожгло горячим и влажным, он плакал. Итачи гладил брата по напряженной спине, осторожно, ласково. Казалось, они не виделись целую вечность. — Я так скучал по тебе. Саске отстранился, смутившись, вытер лицо рукавом. Сейчас он казался сущим ребенком, словно и не было всех этих лет в разлуке. — Все кончилось?.. Итачи ткнул пальцами в высокий лоб, Саске упрямо мотнул головой, в его несмелой улыбке была тревога. — Все закончилось, мы в безопасности. Они вышли из терминала аэропорта, окунулись в жар солнца, в раннее лето. Новый водитель открыл двери машины, Итачи привычно устроился на сидении полубоком, последствия травм теперь останутся с ним навсегда. Саске нахмурился, но промолчал, Итачи нежно потрепал его по голове, обернулся к водителю и сказал: — Мы едем домой.