Дневник Михаила

***

Бывают ситуации, когда выбор определен и сделан задолго до того, как тебе предложат выбирать. Потому что иначе поступить ты не можешь. Не можешь идти против своей природы. А если идешь — то это падение.

***

…Сколько могли, мы оберегали людей от созданий Тьмы. И задолго до битвы с падшими, были другие битвы. В последней из них был повержен самый страшный из наших врагов. Та, что породила ночных тварей, охотящихся на людей и превращающих их в подобных им не-людей. Мы знали, что ее нельзя было уничтожить, поэтому она навечно заперта там, куда не могут проникнуть ни ангелы, ни демоны, ни созданные ею твари. Но, в отличие от многих своих братьев, я не забывал, что ее создания бродят по Земле, пусть и не имея прежней силы, но мечтая вернуть себе власть над людьми. Как же они радовались, когда треть из нас пала… Но если мы увязнем в новой междоусобице или еще одной битве с падшими — кто будет смотреть за тварями? Кто остановит их? И тогда я принял решение.

***

Полагаю, что Рафаил был более чем удивлен, когда я ответил: — Ты говоришь мне то, что я знаю. То, о чем сам думал многие годы. — Он в нетерпении подался ко мне, и я продолжил. — Врата в Рай могут открыться только после Армагеддона. Но наши силы не те, что прежде, а силы падших возросли. — Я не сказал ничего, что не было бы известно нам обоим. Мне надо было подготовить и его, и себя к тому, что я собирался сказать. — Ты знаешь, что без окончательной победы над падшими Врата не откроются. Рафаил не понимал, что я хочу сказать, но молчал и слушал. А я говорил, что нам неизвестно, захочет ли сражаться Люцифер. Что мы забыли о наших исконных врагах — созданиях Тьмы. Что, разделив наши силы, мы оставим людей без защиты от тварей… Я увидел, как Рафаил прикоснулся к своему мечу, опасаясь, что сейчас я обвиню его в измене. И тогда я сказал, что согласен с ним. Но пусть все они отойдут в сторону и позволят действовать мне. — Это будет мое личное решение. И если что-то пойдет не так, или вернется Отец — я отвечу один. Но наши силы сохранятся. А, значит, твари подумают — очень хорошо подумают! — прежде чем подниматься против нас или людей. И, пока Рафаил пытался понять, что я хочу сказать, объяснил, что говорю о своем поединке с Люцифером. Рафаил возразил, что это не по правилам, но смолк, едва лишь я напомнил, что по правилам только Отец может назначить дату Армагеддона. И только в Его воле призвать Всадников. А если мы сами начинаем Армагеддон — это уже не по правилам. — И ты все возьмешь на себя? — только и спросил Рафаил. — Моя власть. Мое решение. И мой ответ, — четко повторил я.

***

Судя по тому, как Рафаил посмотрел на меня, он только после этих слов осознал, на что я себя обрекаю. Нет, он не сожалел, что я подставляюсь, что даже в случае победы мои же братья могут объявить меня падшим — он уже просчитывал личные выгоды. И лишь уточнил, согласится ли Люцифер на такие условия освобождения. Согласится ли? А почему бы и нет? После освобождения у Люцифера тоже не будет выбора. Вот только нашу встречу лучше устроить на Земле. Тогда участие наших армий не понадобится. Достаточно будет использовать вессели. Рафаил заметил, что вессели могут ослабить нас. Но я возразил, что если мы встретимся с Люцифером в нашем истинном облике, от Земли не останется даже пыли. А компенсировать неизбежную в случае использования человеческих оболочек потерю силы можно, если вессели будут родными братьями. И еще раз напомнил Рафаилу, чтобы он отошел в сторону и не мешал мне. Я все сделаю сам, мне достаточно нескольких особенно доверенных порученцев. — Которые, конечно же, не переживут великого события… — понимающе усмехнулся Рафаил. — …но об этом им знать не положено, — закончил я его фразу.

***

Сейчас, когда Рафаил ушел, а я записал все, о чем мы говорили, я понял, что сам захлопнул за собой дверь ловушки. Той, которую почувствовал в тот день, когда согласился принять власть. Как наивен я был тогда, каждый день ожидая, что вот сегодня вернется Отец… Он не вернулся. Ни разу не дал знать о себе. Но я знаю, что Он где-то там, среди людей. Почему я так уверен в этом? Потому что вижу: истинная радость жизни — среди них. Не среди ангелов. И, наверное, я все еще наивен, если надеюсь, что Отец вернется прежде, чем безумие, охватившее нас, уничтожит Его мир.