Бездарь внутри любовной трапеции

Это был не тот дом. Здесь не было Гоголя, и Достоевский упирался, когда Огай настойчиво тащил его следом к лифту. Он что-то говорил, перехватывал тонкие кисти, дергал на себя, но Федор не пытался вслушиваться, лишь повышал голос, собирая в себе остатки сил. Вступать в бой сейчас — бессмысленно, он просто не выдержит такой нагрузки. Мори в разы сильней физически, плюс у него с собой есть оружие, в тот момент когда русский полностью безоружен и слаб. Руки дрожат, перед глазами периодически все плывет, несмотря на сильный стресс, а само тело словно отказывается слушать. И Достоевского просто тащат дальше по коридору, затем вталкивают в темную квартиру. Он задыхается, оглядываясь, щурится, пытаясь рассмотреть, где конкретно он находится, но его хватают за подбородок, заставляя поднять голову выше. Достоевский давится поцелуем, нервно хватаясь за чужое пальто. Крутит красный шарф на ладонях, тянет на себя, заставляя Огая наклониться ниже. Тот наседает, упирается ладонями к стене, вжимает в темноту русского, шумно выдыхая в поцелуй. Слишком пьяно и горячо, этот порыв разливается по венам и выжигает, и Федор лишь поддается этому порыву, отстраняясь лишь на секунду, чтобы вздрогнуть от сверкающего в темноте алого взгляда. Руки обвивают шею, тело само прижимается ближе, и Достоевский резко вздрагивает, утыкаясь лбом в горячую щеку мужчины. Тот не наседает, лишь обнимает в ответ. Это не безопасно, но Федор не спешит бежать. Неправильно, но его все еще обнимают так, словно эти объятия что-то смогут решить. — Мне страшно, — шепчет молодой человек. — Я знаю, — тихо отвечает Огай, медленно отстраняясь. Молчание виснет над ними, топя высокие силуэты в темноте гостиной. Достоевский откидывает голову на холодную стену, хватая пересохшими губами воздух. В груди болезненно давит, шевеля лепестки. Шипы впиваются в легкие, вызывая глухой хрип. — Не могу понять, — выдыхает русский, опуская руки с широких плеч мужчины. — Не могу понять, что происходит. — Ничего, что сделало бы хуже, — тихо отвечает Мори, слегка сжимая чужую талию длинными пальцами. — А если я… — Чаю? Достоевский давится словами, будучи не готовым к резкой смене темы разговора. По телу резко ударяет холод комнаты, когда Огай отпускает его, бросая пальто на софу и щелкая выключателем. Тусклый свет придает комнате краски. И Федору ничего не остается, кроме как следовать за мужчиной дальше, на достаточно просторную кухню. Здесь пахнет крепким кофе. — Импланты уже пересекли границу, — бросает через плечо Мори, звеня чашками. — Думаю, завтра можно уже начинать готовиться к операции. — Мне страшно, — вздыхает Достоевский, опускаясь в плетеное кресло около небольшого круглого столика. — Не особо понимаю, что ждет меня дальше. Перед ним на зеркальную столешницу опускается фарфоровая чашка. — Ваша болезнь не изучена. — Спасибо, я помню, — язвит русский. Ему в ответ лишь спокойно улыбаются. Огай садится напротив, медленно закидывая ногу на ногу. Себе чай он не сделал. — Вы слишком нервничаете, — вздыхает мужчина. — Худший исход всегда имеет место быть, тем более в вашем случае. А пересадка легких, пусть и достаточно рискованная, дает шанс на новую жизнь. В ответ молчание. — Не исключено, что будут побочные эффекты, — продолжает Мори, не отводя алых глаз от своего пациента. — Мы не можем исключать ничего, потому что мы не знаем, как именно повлияет медицинское вмешательство на вашу болезнь. Достоевский все еще молчит. — Но я буду рад, если вы будете жить. Внутри что-то болезненно сжимается, заставляя сердце нервно биться о разрастающийся кустарник, тянуться куда-то за пределы слабой грудной клетки. Федор чувствует, как давится этим порывом, широко раскрывая глаза и захлебываясь чаем. Огай реагирует молниеносно, зажимая русскому рот ладонью в перчатке, вытирая с дрожащих губ капли крови. Пальцы лезут глубже, тянут за смятые бутоны, что застревают в глотке. Достоевский чувствует, как задыхается, но ему не позволяют, придерживая запрокидывающуюся голову, хватая лепестки и что-то шепча очень близко к вспотевшему лицу. Он не слышит слов, едва понимает, что это голос Мори. Мертвецкие глаза закатываются, роняя сознание в темноту на пару секунд, пока обжигающая пощечина не возвращает молодого человека обратно в реальность. — Дышите, — спокойно приказывает мужчина, удерживая челюсть русского двумя пальцами. — Медленно, рот не закрывайте. Федор повинуется, делая первый вдох, но тут же хрипит. Его дергают за челюсть и повторяют приказ. Дышать, не сбиваясь с ритма. Медленно, пока тонкие пальцы вытаскивают из горла смятые цветы. Достоевский видит перед собой сосредоточенный взгляд Мори, чувствует его дыхание на своей коже, спокойное и размеренное, ощущает, как умело этот человек сейчас вытаскивает его с того света. Осторожно, без единого колебания. В горле становится свободнее, и молодой человек кашляет, дергая подбородком. Его выпускают, позволяя хрустнуть затекшей челюстью. — Спасибо, — растерянно бросает русский. — Мне казалось, вы уже привыкли к подобному. — Все еще не могу. И вновь между ними тишина. Спокойная, и от этого сильно пугающая Достоевского. Пугает трепет в груди, пугают мысли, сбившиеся в кучу и давящие на виски. И какое-то жуткое ощущение, что все должно быть иначе. Тишину разрывает телефонный звонок. Федор виновато кивает, выходя в коридор, и жмет кнопку вызова. — Все нормально? — голос Николая на том конце дрожит. — Да, — тихо отвечает молодой человек, сглатывая вязкую слюну. — Все хорошо. — Прости, что не смог приехать сегодня, — вздыхает мужчина. — Много работы, даже не представляю, как ты раньше со всем справлялся. — Извини за все это. В ответ шумный вздох. — Не извиняйся. — Не могу. Щемящее чувство вины давит на голову, и Достоевский лишь наклоняет ее, не имея сил бороться. — Завтра в штаб доставят импланты. — Знаю, Огай мне передал уже все. Стоит что-то сказать успокаивающее, но никакого успокоения просто нет. — Все будет хорошо, — слышит Федор сквозь шумы плохой связи. — Спасибо. — Постараюсь завтра заехать к тебе. — Спасибо. Сухо, без эмоционально. Словно все осталось там, на просторной кухне, упало к ногам высокого мужчины, глаза которого хватают за горло. Достоевский возвращается, ловя на себе взгляд этих самых глаз и давится воздухом, в панике понимая, что конкретно происходит. И проклиная себя и свою жизнь за то, что это происходит именно с ним. — Все в порядке? — Огай хмурится, замечая бледность на лице пациента. — Вам плохо? — Мне… — Федор запинается. — Непонятно, почему это снова происходит. Рубин глаз смотрит на него с непониманием. А Достоевскй с горечью осознает, что ради этих глаз готов на все. — Мне стоит уйти, — русский прячет взгляд за длинной челкой. — Простите, что занял ваше время. Его ловят уже в коридоре, сжимая тонкую кисть рукой в кожаной перчатке. — Вы слишком категоричны. — Нет, я просто не хочу сделать хуже. Федор пытается выдернуть руку, но его держат достаточно сильно, при каждом движении сильней сжимая пальцы. — Вы не делаете хуже, — отвечает Мори, делая шаг вперед. В это не хочется верить, в это нет смысла верить. Достоевский не будет верить в это, потому что знает правду. И теперь эта правда выжирает его легкие с удвоенной силой. И в операции уже нет никакого смысла, какая разница, ведь за предыдущим кустарником вырастит новый, напичканный шипами и большими бутонами. Лучше больше вообще ничего не продолжать. — Успокойтесь, — продолжает Огай, ощущая дрожь русского. — Это неправильно. — Никто не знает, как правильно, — пожимает плечами мужчина, притягивая Федора ближе. Тот упирается слабо, но все же утыкается лбом в широкое плечо. Звон битого стекла оглушает светлую кухню, и Осаму чертыхается, смотря на дрогнувшую ладонь. — Ты в порядке? — Накахара выглядывает в проходе, попутно засстегивая пальто. — Рука дрогнула, — озадаченно поясняет шатен, хрустя пальцами. — И стало резко как-то слишком спокойно. — Это плохо? Ответа не следует, а сам Осаму лишь давит на своем лице улыбку, призванную успокоить рыжеволосого. Чуе хватает и этого, и он улыбается в ответ, вновь теряясь в коридоре. Там его ждут два чемодана и сумка. — Думаешь, мы правильно поступаем? — спрашивает Накахара, когда Дазай бросает сверху на чемодан свой шарф. — Ты ведь сам хотел начать все заново, — пожимает плечами шатен, проверяя документы. — Вот мы и начнем все заново. Их разговоры о том, чтобы все бросить и уехать, стали слишком частыми за последний месяц. Чуя не раз и не два вбрасывал фразу, что здесь ему все надоело. И что не хочется все продолжать так, как есть. А Осаму просто молча слушал об этом, по вечерам смотря рейсы куда-нибудь в Европу, как можно дальше, чтобы увезти свое солнце из туч Йокогамы. И сегодня они оба стоят на пороге квартиры, которая все еще хранит их историю, печальную и неправильную. И именно сегодня они оба выйдут за ее пределы, поставив точку в последней главе. Чтобы затем попробовать написать новую, но уже с другими жанрами, возможно, более приятными для них обоих. — Если честно, — выдыхает Накахара, когда они оба ждут лифт. — Меня не покидает чувство, что сейчас уезжать не самое подходящее время. — Почему? «Береги его.» Чуя молчит, вспоминая сообщение от номера, который он с той встречи так и не подписал. Чтобы не было вопросов. Чтобы запомнить все безлико, безымянно, но запомнить. «Будь счастлив.» Ответ, обнадеживающий и берущий на себя слишком много, отчего вызывающий лишь чувство вины. Накахара не может взять на себя ответственность за эти слова, но все равно пишет их человеку, с которым его связывает общая боль и чувства, который чуть не убили. И около стойки регистрации он пасует, делая шаг назад и отрицательно кивая головой. А Дазай лишь сильней сжимает его ладонь, успокаивая, возможно, пустым обещанием о том, что все станет лучше. Но Чуя хочет верить. И он верит, коротко отписываясь боссу о том, что больше не вернется в штаб-квартиру. Верит, желая Достоевскому удачи в предстоящей операции. Верит, поднимаясь по трапу и готовясь шагнуть в новую жизнь с человеком, который, пусть и не меняется сразу, но пытается. И этому человеку нужна поддержка и вера в него. Эта вера, возможно, связывает всех прочными узами, которые душат Николая, пытающегося успокоить суетливые пальцы. Пять часов. Прошло уже пять часов. Неизвестность выматывает, давит на голову. Огай не выходит из операционной, лампочка над белизной дверей не гаснет. Ничего не кончается. Кофе из автомата предательски горчит, заставляя еще сильней нервничать. Сидеть на одном месте невозможно, и мужчина ходит от стены к стене, наворачивает круги по коридору, слушая собственное дыхание. За дверями операционной очень тихо, а шестой час уже постепенно подходит к концу. Он уже готов к любому исходу. Готов принять все, но не эту неизвестность, так мучительно выедающую нутро. Слишком страшно. Страшно от собственного бессилия и от того, что ничего нельзя больше сделать. Он ведь пытался, все это чертово время пытался спасти его. А Федя, он ведь слишком верит тем, кому не стоило бы верить. Николай с горечью кривит губы, вспоминая, как тогда, потирая солдатские сапоги, Достоевский говорил ему о том, как хочется просто отдохнуть. И как сильно он скучает по маме. И она, Николай уверен, она тоже скучала по нему все это время. И ждала, пока болезнь не забрала ее. Но силы ведь есть всегда, пока ты еще дышишь, говорил ему Достоевский. Лампочка над дверьми операционной погасла, информируя об окончании операции.