Бездарь внутри любовной трапеции

Это был не тот дом. Здесь не было Гоголя, и Достоевский упирался, когда Огай настойчиво тащил его следом к лифту. Он что-то говорил, перехватывал тонкие кисти, дергал на себя, но Федор не пытался вслушиваться, лишь повышал голос, собирая в себе остатки сил. Вступать в бой сейчас — бессмысленно, он просто не выдержит такой нагрузки. Мори в разы сильней физически, плюс у него с собой есть оружие, в тот момент когда русский полностью безоружен и слаб. Руки дрожат, перед глазами периодически все плывет, несмотря на сильный стресс, а само тело словно отказывается слушать. И Достоевского просто тащат дальше по коридору, затем вталкивают в темную квартиру. Он задыхается, оглядываясь, щурится, пытаясь рассмотреть, где конкретно он находится, но его хватают за подбородок, заставляя поднять голову выше. Достоевский давится поцелуем, нервно хватаясь за чужое пальто. Крутит красный шарф на ладонях, тянет на себя, заставляя Огая наклониться ниже. Тот наседает, упирается ладонями к стене, вжимает в темноту русского, шумно выдыхая в поцелуй. Слишком пьяно и горячо, этот порыв разливается по венам и выжигает, и Федор лишь поддается этому порыву, отстраняясь лишь на секунду, чтобы вздрогнуть от сверкающего в темноте алого взгляда. Руки обвивают шею, тело само прижимается ближе, и Достоевский резко вздрагивает, утыкаясь лбом в горячую щеку мужчины. Тот не наседает, лишь обнимает в ответ. Это не безопасно, но Федор не спешит бежать. Неправильно, но его все еще обнимают так, словно эти объятия что-то смогут решить. — Мне страшно, — шепчет молодой человек. — Я знаю, — тихо отвечает Огай, медленно отстраняясь. — Чувствуйте себя как дома, я сделаю чай. Ситуация слишком странная, не поддающаяся никакому объяснению. Достоевский нервно вытирает влажные от поцелуя губы. В груди болит. Федор ощущает, как шипы режут плоть, как двигаются стебли, но сейчас это ощущение странным образом притупляется, будто вся эта боль, вест этот дискомфорт, все это где-то далеко. В квартире Огая свет мягкий и пахнет дорогим табаком. Сам мужчина идеально вписывается в интерьер своего жилища, статный и высокий, он буквально украшение этих темных стен и изящной мебели. Федор оставляет пальто в прихожей, нерешительно делая шаг в гостиную. Тут тепло и пахнет корицей, тут ему протягивают вязанный кардиган и говорят, что сейчас будет готов чай. И приглашают присесть. — Я не хотел пугать вас, — поясняет Огай, ставя на журнальный столик перед молодым человеком чашку. — Но доверить сейчас вас вашему подчиненному было бы слишком глупо. Не отрицаю, что Николай сделал много для того, чтобы вы все еще были живы. Но сейчас вам необходимо наблюдение. Достоевский медленно кивает в ответ, ерзая в кресле. — Я беспокоюсь, — спокойно добавляет Мори, делая глоток. Хочется спросить — почему. Хочется узнать об этом человеке больше, но Федор молчит, лишь смотря, как изящные пальцы держат фарфоровую чашку. На часах немного за полночь, это ощущается нервной усталостью в теле. Хочется наконец расслабиться и выдохнуть, но рядом с боссом Портовой мафии не получается быть расслабленным, отчего Достоевский лишь нервно трясется, не рискуя брать в руки чашку. Огай рассказывает ему о том, как именно будет проходить операция. Убеждает, что ничего действительно страшного не произойдет. И это частично помогает. Что-то в этом мужчине есть такое, что заставляет верить ему. Опасно и опрометчиво, но Федору терять просто нечего, а сердце как-то тепло отзывается на бархатный голос. — Я влюбляюсь, — резко бросает Достоевский, поднимая глаза на Огая. Тот молчит в ответ. — Это глупо звучит, я все понимаю, -нервно усмехается Федор, суетливо перебирая пальцами. — Но сейчас я не в том положении, чтобы долго анализировать то, что чувствую. Поэтому… Его обрывает писклявый звонок, ударяющийся по темным стенам. Смартфон в кармане брюк информирует о входящем вызове, и молодой человек нервно кивает, доставая гаджет. — Прошу прощения, — коротко бросает японцу русский, выходя из гостиной в коридор. — Прости, что не смог сегодня заехать к тебе, — в трубке хрипит голос Гоголя. — Много работы, я как раз сегодня подписал тот самый контракт и… — Ничего страшного, — тихо перебивает его Федор. — Я рад услышать тебя. Он чувствует нервное дыхание на том конце провода. Николай скучает, это ощущается физически. Переживает и звонит каждый раз, когда имеет на это возможность. — Я обещаю заехать завтра, — Гоголь говорит мягко, словно обнимая своим голосом. — Я скучаю. — Я тоже скучаю, Коль, — голос Достоевского дрожит. — Что с контрактом, все хорошо? Связь пожирает чужое дыхание, превращая его в помехи. — Привезу тебе все бумаги завтра, посмотришь. Что с лечением? Молодой человек тихо выдыхает, бросая взгляд на Огая, что спокойно сидит в гостиной, не поднимая глаз на своего гостя. — Со дня на день будет операция. — Показатели? — В норме. Огай говорит, что все должно пройти успешно. Он чувствует, как Гоголь улыбается. — Я рад за тебя. Где-то в груди болезненно щемит. — Спасибо, — шепчет в ответ Федор. Гудки обрывают связь и оставляют близкого человека где-то в Йокогаме, в темноте и одиночестве, за грудой работы. А Достоевский нервно сглатывает, ощущая какой-то слишком странный страх. Смотрит на Огая, что все еще спокойно пьет чай в гостиной, затем все же вздыхает и возвращается, извиняясь за звонок. — С вами все хорошо? — мужчина хмурится, отставляя от себя пустую чашку. — Нет, — честно отвечает Федор, опускаясь в кресло. — Я только что вам признался в любви. — Да. — И что дальше? Мужчина в ответ вздыхает, поднимаясь и поправляя пиджак. — Думаю, вам стоит отдохнуть. Я попрошу горничную подготовить комнату для гостей. Диалог обрывается, и Федор лишь кривит губы, позволяя проводить себя до нужной комнаты. На этом заканчивается вообще все, а он просто терпит очередной фиаско, испытывая чувства не к тому человеку и не в подходящий момент. Мори все также до отвращения спокоен, словно ничего не произошло. Аккуратно помогает расправить кровать, информирует, что все необходимое есть в комнате, и что он, Федор, всегда может позвать на помощь, если эта помощь будет необходима. А сам Федор просто продолжает смотреть на эти тонкие губы, которые целуют властно и горячо, которые дарят уверенность и силу, ощущение той защиты, которая так ему необходима. Он молчит в ответ, когда Мори желает спокойной ночи, лишь криво улыбается, ловя на себе прямой взгляд алых глаз. Ничего не произошло, забыть все произошедшее — не трудно, с этим можно жить дальше. Но ему протягивают руку. — Вы все еще прекрасны, — едва слышно говорит мужчина, когда Достоевский находит в себе силы ответить на рукопожатие. — Вы говорили мне это в тот вечер, — голос срывается до шепота. — И говорю вам это сейчас. Молодой человек нервно сглатывает, ощущая, как его ладонь сжали сильней. — Я восприму ваши слова неправильно. — Нет, — Мори медленно качает головой. — Вы все понимаете правильно. Его оставляют одного. Дверь закрывается тихо, практически бесшумно. И Достоевский только сейчас осознает, что не дышал все это время. Он опускается на кровать устало, ощущая всю боль в ногах и всю нервозность в груди. Руки трясутся, сердце рвется наружу. К нему. Возможно, это тот самый шанс начать все заново. Утро бьет по уставшим глазам, и Гоголь морщится, поднимаясь на трясущихся от недосыпа руках. До будильника еще пятнадцать минут, но голова раскалывается уже сейчас, а тело возмущается из-за недостатка нормального отдыха. Таблетки не помогают, успокоительные уже давно отказались исполнять свою функцию и теперь просто самоуверенно играют роль плацебо. Николай в очередной раз рвет блистер, чтобы выпить гроздь того, что ему снова не поможет, и щелкает выключателем на чайнике. Ровно через пятнадцать минут по стенам квартиры бьет музыка из смартфона. Мужчина чертыхается, собираясь выключить запоздалый будильник, но с удивлением замечает входящий звонок. Ведет губами, смахивая большим вверх. — Слушаю, — его японский все еще ломанный. — Это Огай, — слышится на том конце провода. — Вы сегодня должны были заехать проведать Федора, я прав? — Да, — кивает в ответ блондин. — Какие-то проблемы с часами приема? Я планировал заехать после обеда, так что… — Вы сможете заехать сейчас? Николай с минуту молчит, бросая взгляд на циферблат часов над обеденным столом. — Конкретно сейчас у меня важная встреча, только если где-то через два часа, — тянет он, хаотично выстраивая в голове схему сегодняшнего дня. — Вы сможете встречу перенести? — голос Огая звучит слишком настойчиво, заставляя Гоголя хмурится. — В принципе могу, — неуверенно бормочет Николай. — Что-то случилось? — Федор умер. Холод бьет по рукам и Осаму морщится, звонко отставляя стакан с водой обратно на столешницу. — Что-то случилось? — из коридора выглядывает Накахара, реагируя на шум. — Нет, — Дазай растерянно качает головой. — Просто мне вдруг стало так холодно. Его обнимают со спины, аккуратно прижимая к себе. — Я говорил тебе не запивать таблетки ледяной водой, — ласково напоминает Чуя, взъерошивая каштановые волосы. — Понятное дело, сейчас тебя морозить будет. Дазай в ответ лишь едва заметно улыбается, продолжая смотреть на стакан. За окном льет дождь, и сейчас им с Накахарой приходится менять все свои планы. Оба запираются в своих ярких стенах и смотрят фильмы, много фильмов. Один за других. Осаму улыбается в ответ на улыбку своего солнца, а Чуя сияет, согревая сейчас в эту пасмурную погоду. — Спасибо, — коротко бросает Накахара. — Это к чему? — непонимающе смотрит на него Дазай, выключая ноутбук. — К тому, что ты изменился, — пожимает плечами рыжеволосый. — И я все еще хочу в парк. Осаму не спорит. Плохая погода — слабый предлог, а Накахара слишком искренне улыбается, да и этот терракотовый шарф ему очень к лицу. Он идет по кривым улочкам между сырыми деревьями плавно, обходит лужи, разворачивается и улыбается, протягивая руку. Их пальцы сплетаются, и Дазай ощущает, насколько сильно промерзли костяшки его солнца. Оно в ответ лишь пожимает плечами, ссылаясь на то, что перчатки забыты в квартире, да и ведь не так холодно сейчас, терпимо, а у него, Осаму, руки теплые. Они согреют. Накахара одет не по погоде. В очередной раз в этом пальто, которое совсем не держит тепло. Его снова трясет, но он только настойчиво давит улыбку. В парке пахнет мокрой травой и сыростью, асфальт зеркалит серое небо, в котором орут улетающие в теплые края птицы. Чуя тычет в них пальцем, тянет за рукав Осаму и говорит о том, что хочет как они. Улететь куда-нибудь далеко. А Осаму в ответ лишь кивает, сжимая в карманах ладони в кулаки. — Ты правда хотел бы уехать? — осторожно спрашивает Дазай, когда Накахара вновь дышит на озябшие пальцы. — Есть предложения? Предложения всегда есть, да имеют ли они смысл. Но Осаму все еще сжимает ладони в кулаки, согревая то, что так давно хотел отдать своему рыжему солнцу. — Если честно, — Дазай облизывает губы. — Есть, поэтому предлагаю обсудить это за чашкой кофе. — Неужели ты зовешь меня на свидание? — усмехается Чуя, вновь хватаясь за рукав Осаму. Тот растерянно кивает в ответ, затем покорно шагает следом, так как его ведут по аллее парка куда-то вглубь, дальше. — Тогда я хочу туда, — Накахара тычет в какую-то небольшую кофейню, уютно спрятанную между полусонными деревьями. Внутри тепло и пахнет заварным кремом. Людей почти нет, лишь пара приветливых официанток и милая пара, воркующая около выхода на небольшом диванчике. Осаму ежится, вешая пальто у входа, наблюдает за тем, как Накахара устраивается за столиком у окна и жестом подзывает к себе. В кремовых стенах кафе играет уютный джаз, мелкие ветки цветов криво разбросаны по обоям и по тряпичным скатертям. Официантки изящно плавают между круглыми столиками, разнося меню в плетеных обложках. Одна из них мило улыбается Накахаре, протягивая меня ему в руку, затем коротко бросает взгляд на Дазая. Он пытается улыбаться ей в ответ, но выходит криво и нервно, а ладони все еще сжимают кулаки. В груди трепетно стучит сердце, Осаму чувствует, как его бледная кожа начинает постепенно краснеть, как кровь бьет по щекам, а прямой взгляд небесных глаз напротив выбивает из колеи. — Так вот, — Накахара шумно бьет ладонями по столу, отодвигая от себя меню. — Чай, пожалуйста. Официантка снова мило улыбается ему в ответ, делая короткую пометку в блокноте, затем, получив отрицательный кивок от Осаму, медленно уходит за прилавок, изящно проплывая по залу. — Так вот, — повторяет Чуя, потирая покрасневший от холода нос. — Мы говорили о том, что хотим уехать. — Хотим, — кивает в ответ Осаму. — Вместе. — Да. Нависает неловкая пауза, и Дазай все же поднимает сжатые ладони на стол, ставя перед Накахарой дрожащей рукой небольшую коробочку. — Не воспринимай это как что-то слишком серьезное, — нервно поясняет шатен, суетливо барабаня пальцами по столешнице. — Но мне показалось, что это будет достаточно важный шаг для нас обоих и… — Я, — резко перебивает его Накахара, аккуратно открывая подарок.- Ладно. — Что? — Умеешь держать интригу, — усмехается Чуя, вытаскивая связку ключей. — Я на полном серьезе решил, что ты мне предложение делать собрался. И уже начал искать пути отступления. Осаму в ответ нервно смеется, сминая пальцами скатерть. — Ну, это почти правда. Накахара хмурится. — Я хочу сделать тебе предложение, — Осаму шумно выдыхает, резко выпрямляясь. — Предложение уйти из мафии и уехать со мной. Это ключи от квартиры в Италии, на которую я все эти годы и зарабатывал. — А… — Я не хочу заставлять тебя или принуждать, но я бы хотел начать с тобой новую жизнь, — Дазай улыбается. Искренне, насколько вообще способен. И просто смотрит прямо на свое солнце. — Это и есть мое предл… Вспышка ослепляет буквально на секунду. Он видит, как резко пропадает сияние в небесах напротив, как рыжие пряди взлетают вверх, а голова запрокидывается. Лицо обжигает что-то красное, пачкающее одежду и стол. Где-то на фоне крики и визги, но Осаму не слышит их. Он ловит острые плечи и худые руки, ловит острый подбородок, смотрит в посеревшие глаза, залитые красным и чувствует, как внутри зарождается крик, истошный, оглушающий все вокруг. он падает на пол вместе с резко потяжелевшим телом. Его руки, лицо и одежда залиты кровью его солнца. Его сердце замерло вместе с сердцем его солнца. А сам Накахара замер с улыбкой на лице и пулевым ранением во лбу. И с ключами, сжатыми в еще теплой руке. — С годовщиной, Осаму, — сплевывает себе под ноги Николай, убирая винтовку в сумку и выбрасывая бинокль с крыши многоэтажки напротив кафе. Две таблетки под язык и в черный автомобиль, что ждет на парковке. И до штаб-квартиры, не зацикливаясь на боли, что выжирает изнутри. Ничего не было, ничего никогда не было. Лишь белая ушанка в сумке, которая все еще хранит запах его волос. Николай усмехается, слыша вдалеке полицейскую сирену. Нервно закуривает, смотря вниз. — Надеюсь, теперь ты счастлив, Осаму, — нервно смеется мужчина, стряхивая пепел с крыши вниз. Блистер теряется где-то под ногами, улетает с порывом ветра. Крики птиц успокаивают больное сердце и выравнивают дыхание. И сейчас уже нет никакого смысла лить слезы или скорбеть. Он бы не хотел, чтобы по нему плакали. — Ваша цель, — хрипло произносит босс Портовой мафии. В кабинете пахнет терпкими сигаретами и порохом. Двое высоких мужчин стоят смирно перед человеком, тонкие пальцы которого указывают на фотографию молодого шатена, лежавшую на столешнице из красного дерева. — На поражение. В Йокогаме сегодня слишком холодно и льет дождь.