В окнах дома напротив

Третий этаж. Второй. Первый. Несколько секунд ожидания. Со скрипом захлопнулась дверь подъезда. Не то чтобы она была совсем старой, но обитателям облезлого многоэтажного сооружения явно не было дела до этого элемента архитектуры. Вдоль узкой улочки быстро зашагала девушка лет двадцати трех. По крайней мере, именно так показалось Цвену. Юноша окинул её безразличным взглядом. Были люди и поинтереснее. В противоположном доме поблескивают окна. В одном из них — мальчик в полосатой пижаме прижимается к стеклу всем телом и увлеченно рассматривает дворовых ворон. Одну из них сегодня переехал мусоровоз, и маленькое тельце распласталось по асфальту чернильной кляксой. Этажом ниже была белая дама — одна из тех, кто и в почтенном возрасте сохраняет загадочную красоту и спокойствие. Будто время остановилось, замедляя процесс старения и затуманивая сознание, навечно серебря волнистые локоны волос. Как спящая красавица, веками живущая во сне, ожидая чего-то... чего никогда не произойдет. Она жила в однокомнатной квартире под номером четырнадцать. Парень любил наблюдать за людьми. Не совсем так, обычно он в наглую рассматривал их. Пускай. Толща стекла, несколько метров тротуара, ряд кустарников, которые росли куда им вздумается, при этом занимая неприлично много места, еще одна толща стекла, и вот она, жизнь, светлая и полная радости. Она искушала до безумия. Эта жизнь, искрящаяся блестками и звучащая, как пение первой весенней птички, чистая, как капли росы на пушистых шапочках одуванчиков. Близкая и желанная. Вместе с тем далекая и недоступная. Цвен переместил взгляд на соседние окна. Сейчас там пусто, свет погас пару недель назад и вряд ли скоро загорится. Квартира «‎тринадцать»‎. Сейчас её жительница прикована к батарее за стенкой. Сначала крики, крики боли и страдания, треск костей, сдавленные стоны. Затем она долго плакала, а удары слез о пол отдавались мерным стуком в голове Круспе. Время близится к обеду, а ее вопли до сих пор неслышны. Хотелось думать, что она умерла, а мучения ее прекратились. Но, как говорится, еще не вечер. Размышления прервал стук в дверь. Так всегда делали у них в семье — стучались, перед тем как войти. Четыре неторопливых удара говорили сами за себя. Когда слышишь их каждый день, со временем начинаешь отличать один стук от другого. Все люди стучатся по-разному, как, например, по-разному говорят или двигаются. — Пойдем, — из-за приоткрытой двери показалась голова сестры. Ее усталые серые глаза смотрели будто сквозь Круспе, — Еда остынет. Парень только коротко кивнул в знак согласия. Голова исчезла за дверью. Он не хотел выходить. В случае Цвена, комната действительно была крепостью. Круспе любил сидеть на подоконнике, обхватив колени. Пока стопы и спину, прижатую к стене, морозило, сердце согревало трепетное ощущение... Он не знал, что это. Это чувство сложно было передать. Оно захватывало дух. Каждый случайный прохожий — герой своей истории. У каждого на лице написаны все его тревоги и сомнения. Когда человек вживается в свою роль малыша, ученика, студента, примерного семьянина или работяги, происходит обезличивание. Если смотреть на общество, как на однородную массу, не заметишь ничего особенного. Но вот сам по себе человек может вмещать в себя целые миры, глубоководные впадины, цепи гор, среди которых можно найти нечто особенное. Именно это нечто Круспе и искал. Нельзя медлить. Он сполз, обжигая кожу о раскаленную батарею. Ноги свело от неестественного положения и теперь неприятно покалывало. Выходя из комнаты, парень зацепился вниманием за что-то... что-то необычное, чего быть не должно было. В конце коридора из под двери растекалась вязкая лужа. В полумраке не выходило точно определить, что это была за жидкость. На паркете цвета янтарного дуба четко вырисовывались темные капли крови. Поджав губы, Цвен закрыл дверь своей крепости и направился в сторону кухни.

***

Сестра, ради приличия будем звать ее Кира, сидела за столом, блуждая все тем же бесцельным взглядом по комнате. Ее пересохшие губы подрагивали. Тарелка с разваренными овощами не вызывала никакого аппетита, но голод брал свое. Она стала есть. Цвен, а впрочем, к черту Цвена, он зовет себя Рихард. Жаль, что никому кроме нас нет до этого дела. сделал тоже самое. Если не поесть сейчас, придется ждать до самого вечера. Не хватало заработать гастрит. Рихард. Этот юноша всем своим видом вызывал какое-то непреодолимое чувство апатии и скорби. Его глубокие серо-голубые глаза и брови, казалось, годами сведенные у переносицы, выглядели бесконечно безысходно. На кухню зашел отец. Его строгие черты внушали бессознательный страх. А может, сознательный. Он не станет трогать своих детей, в этом Рихард был уверен, но одна мысль о том, что отец мог делать с другими людьми всего в паре метров, за массивной дубовой дверью, не давала спокойно спать. Да, отец — убийца, серийный убийца. Вероятно, насильник, может быть, каннибал, наверное, некрофил. Круспе младший не хотел об этом думать. Зачем думать, если ты не в силах повлиять на что-то? Ему было жаль этих людей, невыносимо больно за них. Собственная беспомощность только усугубляла эту боль. Он не хотел думать, но все равно это делал. Отец подошел к окну, выпрямил спину в победном жесте и плотоядно улыбнулся. Рихард посмотрел на часы. Четвертого октября 12:06 — дата и время смерти. Парень запишет эти цифры в свою записную книжку и уберет в тайничок под паркетной плиткой. Он делает так каждый раз, в надежде сохранить в памяти этих людей, а может, когда-нибудь найти их родственников. Это сейчас неважно. Кусочек картофеля лег на бархатный язык. Рихард почувствовал привкус крови на губах и сглотнул. Все в порядке, все пройдет, — мысленно повторял он себе.