В окнах дома напротив

Поначалу этот свет ослепил меня. Из-за резкой вспышки я не мог определить свое положение. Мне было страшно оказаться на свету, страшно было стать видимым. Я не знал, что бы случилось тогда. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы раскрыть глаза. Кажется, этих самых секунд мне хватило, чтобы скрыться, а теперь я стал настолько беспомощным... Темнота укрывала меня, от этого стало спокойно. Послышался металлический треск. Из своего положения я мог видеть на расстоянии не выше полуметра от пола, но этого хватило. Наручники, блестящие настолько, что даже выглядят острыми. Отец приковал женщину к батарее. Не знаю, почему при всем своем опыте он использовал батарею. Наверное, все проще — он устал сегодня. Свет снова потух, а отец вышел за дверь. Поворот ключа. Я не уделил ему должного внимания. Прошлые пару минут напоминали действие энергетика: после заряда следует усталость и отрешенность. Ее тело безвольно растянулось на полу. Сейчас она казалась мне такой молодой и свежей. Может быть, даже по-детски нежной. Ее суховатая кожа теперь виделась мне фарфоровой, хрупкой. Она — куколка в платье с белым воротничком. И поэтому он сломает ее, как ребенок, избалованный властью. Всем плевать на него. Обычно, осознавая это, маленький человек идет творить всякое: плохое и хорошее, из крайности в крайность. А родители учат его, будто собачку: делаешь правильно — тебе улыбаются, неправильно — наоборот. Потом он сам учится выбирать то, что ему по душе. Может, отец видит только страх, может, лишь это чувство знакомо ему с детства, может, его он различал среди моря скуки и серости. Может, впервые поймав бабочку в темницу сложенных ладоней, он сжал руки, а затем разомкнул их, наблюдая за последними рывками ее сломанных крылышек. может. Рано или поздно устаешь видеть в людях лишь равнодушие. И он устал. Если тебе неизвестно, что такое эмпатия и совесть, тебе уже никогда этого не понять... ведь люди не закапывают трупы на заднем дворе дома не только из страха тюрьмы или мести. Никто не хочет видеть боль и страдания, являясь их причиной. Никто не хочет идти на сделки с собой, пытаться забыть ужас в глазах своей жертвы, бороться с тревожностью. Никто не хочет, чтобы его ненавидели. никто. в здравом уме. Пытаться понять психологию психопата, лёжа под кроватью в пыточной комнате этого психопата, — не лучшая идея. Стоило подумать об этом сразу. Долго я здесь не протяну. В животе неприятно покалывало. Я редко обращал внимание на голод, потому что знал: меня покормят в отведенное для этого время. Так было всегда, за исключением дней, когда мне приходилось доедать за гостями после чаепития. От мысли о крысе, которая, быть может, тоже застряла в этом месте, как я, мне стало дурно. Если я умру от обезвоживания меньше, чем через неделю, кусок дохлой крысы мне не поможет. Спасаясь от накатившей тошноты, я пытался успокоить себя. До этого не в коем случае не должно дойти. Завтра утром все соберутся за завтраком. Мое отсутствие и так будет действовать на шаткие нервы отца (не только его нервы — Кира, я уверен, будет переживать за меня, а я, уж тем более, изгрызу все пальцы, лежа здесь), по окончанию завтрака он, вероятно, пойдет искать меня и, не обнаружив, впадет в ярость: где он шатался ночью? его тихая внутренняя ярость останется моим слухом не замечена, но это не сделает ее менее опасной... я могу вечно думать об этом, но какой смысл? Нужно сосредоточиться. В моем распоряжении ночь. Хотелось бы сказать целая ночь, но, боюсь, целой ночи у меня нет. Не знаю, что он подсыпал этой женщине. или.. неужели он вырубил ее? Синяка я не заметил, но не мог ручаться за это. Всегда было интересно, почему нас не навещает полиция или хотя бы соседи. Если дело в шумоизоляции, то возникает другой вопрос: почему же я все слышал? плевать. тихо. эти долбаные мысли, словно жвачка в волосах. как. отсюда. выбраться Тут я вспомнил о звуке поворота ключа. Долбанный ключ. Дверь отпадает. Раз уж он связывает людей, окно вполне может быть без решеток. Третий этаж. Шесть метров свободного падения. Без, как минимум, сломанной ноги тут не обойтись. Можно было бы спуститься по балконам или другим выступам на здании... если они вообще есть. Я бы, спустившись на этаж ниже, стучал в окна балкона, умоляя себя впустить, а потом наплел бы что-нибудь... врать я умею. Такое было бы возможно, только если соседи снизу, руководствуясь индивидуальными представлениями о красоте и удобстве самостоятельно 'передвинули' балкон на два окна вправо. Ах, как бы это сейчас пригодилось. Сладкие мечты не принесли облегчения. Настроение мое переменилось в одну минуту. Все показалось мне бессмысленным и безнадежным. Ноги затекли. Глаза болели. Показалось, что кто-то коснулся спины. Кто-то был там. в темноте. сзади. Меня пробила дрожь. Я задергался, в панике выискивая кого-то или что-то, прошаривая руками нижнюю стенку кровати и пол. Он был таким шершавым, словно сделанным из опилок. Когда ногти прошлись по нему, возник неприятный звук, такой же, как и все здесь. Пол пах пылью и смертью. Я вспомнил о крысах. о том, как они могут выедать глаза. спать расхотелось. я снова сжался в комок. из глаз брызнули слезы. я останусь здесь навсегда. отец убьет меня. или убьет херня из-за спины.

***

так я пролежал... не знаю, сколько. Видимо столько, сколько человеку нужно, чтобы отчаяться, выплакаться, нервно прошарить все углы под кроватью, опасаясь своего же дыхания, относительно успокоиться и... уснуть. Я проснулся от звука открывающейся двери. Страх того, что уже утро, охватил меня. Судя по густой темноте, которую я уже со всех сторон рассмотрел, окна были зашторены чем-то очень плотным. А значит, точное время суток я определить не мог. Шансы выбраться близились к нулю. Неумолимо стремились к нему, напоминая теперь длиннющую десятичную дробь: десятые, сотые, тысячные шанса, и вот уже кажется, что его совсем нет. никогда не было. Но было что-то, что никак не складывалось. Наверное, тогда мое сознание всего лишь пыталось найти несуществующий аргумент против «он пришел за мной, мне крышка», зациклившись на стадии отрицания неизбежного. И оно нашло. Нашло этот чертов аргумент, ту деталь, которая никак не влезала в пазл. слезы. слезы на щеках еще не успели высохнуть, получается проспал я не больше часа. Я вздохнул с облегчением. тихо, как только мог. Но зачем отец пришел? Свет не включали, но пролежав здесь приличное количество времени, я уже мог различать силуэты некоторых предметов. Он запер дверь, прошелся по комнате в своих черных кожаных ботинках. Даже в такой темноте они поблескивали, наверное, отражая единственный свет, что здесь был, а было его немного. Он подошел к девушке, наклонился и коснулся ее лица — так мне показалось сначала. В самом же деле он измерял ее пульс. Его цепкие длинные пальцы оплели ее шею и надавили. Послышался сдавленный хрип. Она широко раскрыла глаза. настолько широко, что они, казалось, в следующую секунду вывалятся из орбит. Эти самые глаза блестели сильнее наручников и отполированных ботинков, эти глаза отпечатались в моей памяти. думаю, теперь я буду видеть их каждый раз, при взгляде на отца. они задергались в панике, пытаясь разглядеть хоть что-то, но видели лишь темноту, вязкую и удушающую. Ее сознанию казалось, что это тьма душит ее, пока руки и ноги беспорядочно бились о все вокруг. Тьма сдавила ей грудь, выкачала воздух из легких, ногтями впилась к кожу. Тьма перекрыла ей кислород. Тьма. Он ослабил хватку. Эти аккуратные пальцы, которые, должно быть, предназначались для пианиста, всегда казавшиеся мне изящными, сейчас отпустили ее шею. Эти пальцы должны были держать лакированную кисть у холста, перебирать струны моей любимой гитары, эти руки должны были хлопать меня по плечу в детстве, так почему же они несли смерть? Почему же они оставили кровоподтеки на нежной шее этого беззащитного создания? Она порывисто втянула воздух. Он пах сигаретным дымом, его принес с собой отец. От этого запаха мне стало душно, но, я уверен, для нее это был самый свежий и чистый, самый желанный глоток кислорода в жизни. Она подавилась (хотя этого воздуха, казалось, хватило бы ей, чтобы захлебнуться) и растеклась по полу. Откашлявшись, она, в страхе снова почувствовать пережитое, свернулась в позу ребенка, подняла плечи и опустила голову. закрыла глаза. в этом не было никакого смысла, она ничего не видела в любом случае. а я не видел, что она это сделала, но был уверен: она закрыла глаза. Любой бы закрыл глаза. пока ты не посмотришь на чудовище, его нет. оно не найдет. если оно поймет, что ты его заметил — случится что-то страшное. Как все мы в детстве кутались в одеяло, пряча ноги и руки, зажмурившись до боли, так и она лежала сейчас в полной темноте, обхватив руками колени. Запах дыма смешался со страхом. Воздух пропитался им. Я слышал биение сердца. Оно вырывалось из груди, хотело оказаться где угодно, только бы не здесь. Может, оно больше не выдержит и остановится. Чье это сердце? Думаю, дыхание отца было почти таким же ровным, как и его аристократическая осанка. Но мы оба, я и эта женщина, были словно загнанные в тупик животные. Именно так, я в тупике, почти в клетке, вот только охотник об этом не знает... — Вы хотите выбраться? Хотите, чтобы я снял наручники? — он провел ногтями по батарее, от чего девушка вздрогнула, — Эй, фрау Хартманн, я к Вам обращаюсь. Вы же слышите меня? Одной рукой он быстро развернул ее к себе. Она распахнула глаза, и послышался всхлип, за ним еще один. Она плакала. Этот невыносимый, умоляющий звук заставлял мое сердце сжиматься. Как мне было жаль ее. бесконечно жаль. какой я идиот. почему я не остановил ее. я мог остановить ее еще на пороге, мог не дать ей умереть. Он коснулся ее подбородка. Она взвыла с новой силой от той неизвестности, от того невыносимого страха, который заполнял каждую клетку ее тела с его новым касанием. — Тише, тише. Все теперь хорошо. Все в порядке. Я всего лишь хочу тебе помочь, — он вытащил из ее рта какой-то комок тряпок и отбросил в сторону. Она села, прижавшись спиной к батарее, не переставая плакать. Не знаю, видела ли она его, но не обязательно было смотреть в эти стеклянные глаза, чтобы почувствовать его азарт. — Ты ведь хочешь уйти отсюда, так? — она сглотнула, почувствовав его дыхание, — Я могу дать тебе уйти, только если ты пообещаешь мне, что никому ничего не расскажешь. Ты же обещаешь мне? — она кивнула, хотя выглядело это так, словно ее голова дернулась от напряжения. Он достал из кармана что-то железное и маленькое. Щелкнул фиксатор, раскрылась зубчатая часть наручников, затем на другой руке. Ощупав руки и убедившись, что они почти не пострадали, она села, смотря на него с непониманием и страхом. Он отошел от нее и опустился на кровать в ожидании. Матрас прогнулся, что испугало в свою очередь меня, но отец явно был сосредоточен на другом. — Теперь ты можешь идти. Я не стану тебя останавливать. Мы же договорились, — он сказал это с такой легкостью, будто озвучил всем известную истину. Ей захотелось поверить ему, и она поверила. У нее не было другого выбора, кроме как поверить. Осторожно, пытаясь не издать не звука, она отползла от батареи и осмотрелась. Тут я вспомнил кое-что: когда я впервые увидел ее, когда поцеловал ее руку, когда поставил на блюдца две чашки с чаем, когда слушал о мечтах и детстве, она была в очках. Эта незначительная, так привычная в обычной жизни деталь сейчас играла большую роль. Потому что теперь очков не было. Ее бессмысленный взгляд, тот, что бывает лишь у слепцов, обвел всю комнату. Она и правда не видела. И он знал об этом. Он не включил свет, лишь потому что хотел поиздеваться над ней. Она снова похлопала ресницами, в надежде разглядеть хоть что-то. Безрезультатно. На ее лице я видел смесь непонимания и удивления, при том, эти эмоции не были привычно легкими — в глубине души она знала, что обречена. Тяжело дыша через приоткрытый рот, девушка встала на четвереньки и отползла в другую сторону от мужчины, ощупала стены. Она искала выход. Хотя, скорее, искала хоть что-то, что могло ей помочь. На ум пришла слишком неподходящая и странная ассоциация: так водит руками Кира, растирая по столу муку, каждый раз, когда месит тесто. Ее руки коснулись стены, после чего она рефлекторно убрала их и зашипела. Наверное, стена вовсе не такая гладкая, как казалось. Она облизала палец, видимо, там была... кровь. Так, ладно, получается стена не гладкая от слова совсем. Девушка, чтобы не повторять своих ошибок, стала по очереди осторожно прикладывать руки к стене, в надежде нащупать что-то. Так она дошла до двери, хотя и не сразу поняла, что это была дверь. Руки заскользили по дереву. Она остановилась, а в следующий момент стала быстро ощупывать его снизу вверх. наткнулась на ручку и задышала быстрее, порывисто потянула за нее, повиснув всем телом.. но ручка не поддалась. Девушка дернула сильнее, а затем еще раз, встала и, уперевшись ногами, повисла на несчастном куске железа, она пыталась снова и снова, пока не упала на пол, обессилев. Она была на грани истерики, но поднялась на исколотых руках и продолжила поиски. В момент, когда она коснулась чего-то в дальнем углу комнаты, я снова услышал шипение, но вовсе не то, что было раньше. Я прислушался. Хруст. Шипение и мерзкий хруст, который я слышал и раньше, находясь по ту сторону стены, находясь в безопасности. Я никогда не понимал, откуда он исходит. Девушка вскрикнула, отпрянула от угла, отползла, упав на пол, и ударилась головой, уперевшись о стену. Все это произошло так быстро, что я не успел осмыслить увиденное. Те звуки, что она издавала, только сейчас я понял, что они значат. Ей было больно, безумно больно, от чего она больше не замечала колкую стену и выла, выла, выла. Хруст в углу. И снова это чавканье. Она плакала так, как, я думал, плачут только дети, навзрыд, не в силах больше терпеть: — Почему Вы не выпустите меня?! Что я сделала?! Вы же обещали, что выпустите!! — она надрывалась от своего крика, — Помогииите! Помогииите, кто-нибудь, прошу, помогите! Пожалуйста, оно убьет меня!! Оно убьет меня!! Я не хочу больше! я так устала... Когда она замолкла, отец, все еще сидя на кровати, вздохнул: — Я ведь отпустил тебя. У тебя есть свобода передвижения, выбор. У Грама* этого нет. Он сидит на привязи и не жалуется. Так чем же ты лучше? Чем ты заслужила моей помощи, м? — Кто это? Кто в углу? — она неотрывно смотрела в одну точку. — Доберман. Его зовут Грам. Он мой друг. Он помогает мне — я ему. А ты... плохой из тебя друг. — Я хороший друг... я же... он съел мой палец... я его не обижала. — Еще и десяти минут не прошло, как ты пообещала мне, что никому о нас не скажешь. Зачем ты нарушила данное мне слово, если тебя все равно никто не услышит? — Я больше не буду так... я испугалась. Я не вижу... ничего — Тебе не обязательно было видеть, чтобы выбраться отсюда. Но теперь в этом нет никакого смысла, — он встал и стремительным шагом направился к ней, — Не волнуйся, Грам не убьет тебя, убью я, а он поест наконец! — Нет нет нет нет нет... нет нет.. нееет.. — она повторяла это, будто где-то заело пластинку, пока он волок ее по шершавому полу. Тогда я действительно подумал, что у нее сорвало крышу. Он привязывал все ее конечности по очереди, а она не сопротивлялась, иногда подрагивая от случайных прикосновений к оставшемуся кусочку мизинца. На этот раз он использовал не батарею, а какую-то конструкцию у дальней стены, будто собранную из ржавых труб. Довольно улыбнувшись, отец отвязал пса и вышел с ним за дверь, заперев ее. Девушка не издавала никаких звуков. Я молчал, пытаясь осмыслеть увиденное.