В окнах дома напротив

Да-да, эти двое определенно были родственниками. Волосы, глаза и, вместе с тем, взгляд, телосложение и невеликий рост — казалось, все у них было общее. С точки зрения психологии, дети — вовсе не продолжение своих родителей, не инструмент для воплощения неудавшихся амбиций и уж точно не цветы жизни. Пускай ребенок и провел в животе своей матери долгих тридцать восемь недель, теперь он — отдельный человек, и все, что имеет значение — воспитание... ясно, понятно, скука. Рихард и так знает это Но было что-то в этих двоих, что заставляло зрачки трепетно расширяться, в попытках ухватить детали. Она заправила прядь упавших на его лицо, пшеничных волос за ухо и посмотрела на парня с нежностью. Значит, так выглядит мать и сын? Рихард поджал губы. Может, когда-нибудь он будет идти по улице Манхэттена, в поисках ближайшего бара или остановит машину на перекрестке по пути на репетицию к своей будущей группе... не важно. Важно то, что он заметит пожилую женщину в пальто, а потом еще долго будет убеждать себя в том, что ему показалось, что они совсем не похожи, что по-готически темные, как смоль, волосы — всего лишь результат окрашивания, что на дне ее хрустально-серых глаз он не нашел ничего знакомого, ничего родного... Он не хочет знать о ней, и ничего их не связывает. Ведь так? Рихард, мальчик, ты и сам понимаешь, что нет. Круспе тоже хотел, чтобы у него была мама Но кто она такая, эта мама? Что если, в случае смерти отца, в их дом заявится суровое бесчувственное создание? Что если он посмотрит ей в глаза и увидит...пустоту...холодную и влажную. Что тогда? Рихард не знал. Он даже не знал, жива ли она. Но почему-то очень хотелось верить, что жива, что она сейчас далеко-далеко подальше от всего этого дерьма, там, где лучшая жизнь, что она счастлива. У Круспе уже был отец. И этот отец, по скромным меркам Рихарда — самый жестокий мужчина Германии пусть это животное и не заслуживает называться мужчиной. Лучше, чтобы его не было. Лучше было бы страдать, размазывая сопли и слезы по щекам, сокрушаться, жить с немым вопросом:«‎Папа, почему ты нас оставил?»‎, искать, искать его, но так и не найти. Да, так было бы лучше. Кто знает, может мама тоже не та, кого стоит ждать. Ведь люди не любят оправдывать ожидания. к черту.

***

— Сегодня у нас гости, Цвен, — последнее слово отец проговорил так, словно знал, насколько меня это бесит, — познакомься с фрау Хартманн. — Какой милый мальчик, — сказала фрау, растянув свои тонкие губы в улыбке, — твой папа рассказывал о тебе. Ах, моя память...извини, как твое имя? — Цвен Круспе, — я как можно более почтительно улыбнулся и поцеловал протянутую руку женщины. Кожа была сухой и гладкой. — Очень приятно, — ответила она, несколько смущаясь. Эта дама, видимо, в хорошем настроении. Жаль, что ненадолго. — Где Кира? — отец был предельно спокоен. — Она пошла на почту, кажется. Сказала, что Вам должно что-то прийти сегодня. — Ясно. Когда вернется, позови ее ко мне. Ситуация все больше тревожила меня. Отец так смотрел на эту женщину. Что-то блеснуло в его глазах, прошибая молнией с ног до головы. Мы зашли на кухню. Фрау Хартманн села за стол в ожидании. — Чай или кофе? — Я предпочитаю чай. От него ведь не портятся зубы? — этот риторический вопрос чуть не выбил меня из образа. Более того, портятся. Но думаю, в ее положении сейчас это не важно. — Да, сынок, завари лучше тот, листовой, — он указал на зеленую коробку, — А Вы можете не переживать за свою очаровательную улыбку. Он усмехнулся, а она даже не заметила этого. Она была спокойна. Идти в квартиру к едва знакомому мужчине? Садиться к нему в машину? Ни в коем случае. Ой, подождите, кто это на соседнем сидении? Женщина? И дышать становится легче. Она своя. Она не предаст. Она — это почти я, и она не боится, а значит, и мне нечего бояться. Милая маленькая собачка, женщина, ребенок — всё это затуманивает разум, сбивает с толку. Подозрительный мужчина сразу же превращается в примерного семьянина. Страх пропадает... Я наливаю воду. Беру пакетик с чаем. Засыпаю немного в прозрачный чайник. Листья, съежившиеся от обработки огнем, рассыпаются по дну. — У Вас есть мечта? — Смотря что Вы имеете в виду, — она посмотрела в окно, — На самом деле, я бы хотела снова увидеть снег. Ощутить его на своих щеках, упасть в сугроб, как в детстве, если Вы понимаете, о чем я, — она посмотрела на него задумчиво. — Когда мечта осуществима, это здорово. Можно сохранять веру в чудо, оставаться счастливым. Ведь мечты делают нас счастливыми, не так ли? — Конечно. Снег обещают на этой неделе. Так что да, у меня все шансы, герр Круспе. — Все шансы... — повторил он. Вода закипела. Я залил ее в чайник. Пусть настаивается. Если это последний чай в ее жизни, я хотя бы сделаю его сносным. Тиканье часов стало слишком громким. Кажется, мои уши больше не выдержат и пары минут. Ставлю на стол блюдца, на них — чашки с чаем. — Спасибо, — она довольно улыбнулась, — И пахнет так... даже не знаю. Что скажете, герр Круспе? — Как в лесу после дождя. Свежая земля пахнет так, я думаю. — Да, точно, Вы правы. Но он совсем не сладкий, прямо как эта самая земля. Нет чего-нибудь к чаю? Я кивнул и покинул комнату. На кухне только и был, что горький шоколад. Где же эти конфеты? В столовой стоит старый буфет. Если в доме и есть сладкое, то там. Интересно, почему они не пошли в столовую? Еле как отодвинув дверцу, я заметил в углу золотую обертку. Шоколад. Неплохо, вернее, даже лучше. Я схватил его, вернул дверцу в изначальное состояние и пошел обратно, к гостье с ее чаем. Дверь была закрыта. Я постучал. — Сладости больше не пригодятся, можешь идти, — отец сказал это так раздраженно, будто бежит кросс, выплевывая легкие, а кто-то останавливает его бесполезным вопросом. Удар в дверь заставил меня отшатнуться. Что-то упало на пол там, где еще минуту назад двое людей преспокойно пили чай. Что-то тяжелое. Я прошагал до своей комнаты, закрыл дверь в нее и обернулся: вокруг мрак, коридор освещают лишь пару лучей, ползущих из кухни. В следующую секунду они исчезли и снова появились. Выглядело это так, словно за ней водят хоровод множество теней, взявшись за руки, то останавливаясь, то продолжая свой обряд. Не хватало мистических песнопений и темных мантий с колпаками, но то, что могло происходить там в действительности, пугало в разы больше выдумок. Ручка двери дернулась. Я впал в ступор. В такие моменты тело либо вообще не работает, либо работает как часы. Мне повезло. Тик-так, тик-так. Бесшумно и быстро, насколько это было возможно, я забежал в первую попавшуюся комнату. Страшно наткнуться на что-то. Никто ведь не боится темноты как таковой. Если бы я путешествовал сейчас по бескрайней, а главное — пустой темноте, чувствовал бы себя... никак. Все страхи происходят лишь от того, что мы не знаем: действительно ли темнота пуста? Мы не можем этого знать. Только вот, почему мы так уверены, что свет освещает все? Мы можем знать лишь о том, что видим, слышим, чувствуем. Если бы я был всемогущим страшным существом, не видел бы необходимости прятаться в темноте... чудовище не прячется. Оно идет сейчас в мою сторону, и я слышу его. Оно тяжело дышит, хрипит. Оно волочет безвольное тело по полу. Чужое тело. Кажется, раньше я думал, что мне повезло. Так вот, теперь я точно знал, где нахожусь, и знал еще точнее, что это вовсе не везение. Безумное биение сердца заглушило стук надоедливых часов. Мир затих. Сознание смешалось. Поддаваясь тем животным инстинктам, которых, говорят, нет у людей, я сосредоточил все свое внимание на способах выжить. Чудовище зашаркало по полу сильнее. В моем распоряжении были считанные секунды, и я считал. Один...стук-шарк-тик...два...стук-шарк-так. Шестеренки задвигались с бешеной скоростью. Я отчаянно пытался высмотреть в этой темноте хоть что-то. Мне нужно найти истинную темноту, которую не развеет искусственный свет. Темная полоса на расстоянии метра, которую я бы раньше счел угрожающей, сейчас была единственным укрытием. Она была еле заметна, так что нельзя было точно определить ее природу, но у меня не было выбора. Я протянул руку и нащупал.. что-то деревянное. Внизу была полость. Сжавшись в комочек, я протиснулся туда и затих. В нос ударил стойкий запах пыли, многолетней. Ведь именно сюда отец запрещал заходить, более того, убирать здесь. Вспыхнул свет. Я же, к счастью, на сколько было возможно счастье в этой ситуации, оказался в тени. Пару перекладин, планки из досок, серый матрас — я под кроватью.