Солнце
13 декабря 2019 г., 05:35
Я провалялся дома несколько дней. Ни с кем не контактируя. Выключив телефон. Забыв про учебу. Оставив проблемы в страшной реальности. Не обращая внимания на мяукающего под дверью кота.
Я саморазрушался добровольно, с наслаждением. Проклиная себя за трусость. Принимая в себе гомосексуальность. Понимая, что глубоко влюблён.
Так я продолжал своё существование: сухая еда — тревожный сон — разъедающие изнутри мысли — необузданные чувства. И длилось бы это неизвестно сколько, если бы в один прекрасный день в мою мрачную квартиру не ввалился вездесущий Егор.
— Прекращай уже! — орет он на мою тушу, укутавшуюся в одеяле, одергивая шторы.
— Уйдии, — доносится мой слабый голос из-под одеяла.
— Перестань строить из себя великомученика! Ты, конечно, можешь страдать сколько влезет, но Лимон-то в чем провинился? Подъем!
Он безжалостно сдергивает с меня одеяло, и я жмурюсь от слишком яркого (для меня) солнца, закрытого серыми тучами.
— Ты посмотри на себя! — не унимается Егор. — Живо в ванную!
Мне ничего не остаётся, как подчиниться. Я топаю под душ и чувствую, как прохладная вода расслабляет моё иссохшее и безжизненное тело. Со струями вместе с грязью, уходят уныние, стресс и апатия. Я как будто перерождаюсь и молодею лет на десять.
На тумбочке у душевой кабинки лежат белье и футболка, любезно приготовленные Егором. Его, подпевающего под какую-то русскую мычащую попсу, я нахожу на кухне.
— Жри! — хмурится Егор, едва увидев меня и ставит передо мной тарелку с нормальной, здоровой едой.
Я безропотно принимаюсь за поедание. Рядом на полу с наслаждением жуёт пушистый рыжий кот. Напротив меня сидит парень, которому я безгранично сейчас благодарен. Я произношу:
— Егор, найди уже себе кого-нибудь. Такого же заботливого и любящего, как ты сам. Ведь все, с кем ты, кхым, развлекаешься, не видят в тебе человека — им интересно только твоё тело и… и всё остальное.
— Дорогуша, не учи меня жизни. Я сам разберусь. Меня всё устраивает.
Я вздыхаю и продолжаю есть. На кухне становится тихо и неуютно. Хочется рассказать Егору всё: о Косте, о чувствах, о недавнем случае у клуба, так и тянет с ним посоветоваться, но какой-то внутренний блок не позволяет сделать это.
— Он ждёт тебя, — вдруг говорит Егор и говорит серьёзно — не в своей обычной шутливой манере. — Ты ему нужен. И он тебе.
— Ерунда. Он не захочет меня видеть после того, что я сделал. Я сбежал, как последний трус.
— Я знаю, — совершенно спокойно произносит Егор. — Ты так громко стонал, что мне пришлось стоять на шухере, чтобы вас никто не спалил.
— Ты… ты видел? Меня и Костю?
— Ну да. Ха, Тема, ты бы видел себя — весь красный, как помидор. Не парься, все свои. Знаешь, тебе нужно прийти и поговорить с ним.
— Я уверен — он не захочет.
— Ещё как захочет! Боже, Тема, ты безнадёжен! Это ведь благодаря тебе он изменился: стал общаться с однокурсниками, обзавелся приятелями. Сделал стрижку. Теперь он горяч, как бразильский песок. Я даже подкатить к нему хотел, но он никого не подпускает к себе. Тебе надо с ним только поговорить и извиниться, конечно.
— Что бы я без тебя делал, Егор. Спасибо тебе. Ты вот прям, не побоюсь этого слова, настоящий друг.
— Да ладно, пустяки. — Он относит опустевшую тарелку, но я знаю, что это предлог, чтобы скрыть смущённую улыбку.
Весь оставшийся день мы приводим в порядок мое скромное жильё, я налаживаю контакт с гордым и обидчивым Лимоном, Егор вселяет в меня уверенность в том, что геем быть не страшно и вполне нормально. Ближе к вечеру, после того как заканчивается какая-то комедия, Егор убегает дамой, пожелав мне удачи на завтрашний день, а я остаюсь один на один со своими мыслями. Одна часть меня — серая и суровая — против отношений с Костей, но другая — легкая и простая — за. И всё же я выбираю легкость и простоту, потому что душа радуется и поёт, когда я думаю о Косте как о любимом и дорогом человеке.
***
Деревья на улице совсем голые, небо затянуто серой дымкой, и солнце сквозь неё не пробивается, представляя из себя тусклый грязно-желтый шарик. В такую погоду хочется зарыться в одеяло и литрами пить чай с лимоном. Но я иду, радостный, и по-идиотски улыбаюсь. И плевать, что от меня шарахаются угрюмые, смотрящие вниз прохожие. Сейчас я предоставлен самому себе, я рад, нет, счастлив, что скоро увижу дорогого мне человека. И мне удаётся увидеть его в конце дня — окружённого девушками и парнями с разных курсов и факультетов. Мои пыл и настрой моментально испаряются подобно воде в пустыне. Я быстренько ухожу от оживлённой толпы. Егор ошибся. Я не нужен Косте. У него уже есть те, с кем он может провести время. Куда я могу пойти, где меня никто не найдёт? Конечно же на крышу. Я подхожу к бортику, опираюсь на него руками и ловлю языком подкатывающиеся ко рту соленые слезы. Влажные дорожки на щеках холодит морозный ветер, который исследует моё тело под легкой одеждой. Но мне всё равно. Сейчас мне так важен этот холод. Утренняя дымчатая ткань исчезла с неба, и лучи заходящего солнца теперь светят в глаза. — Почему ты убежал? — неожиданно гудит над ухом. Я — от шока — пытаюсь отскочить, но оказываюсь зажатым между двумя, поставленными по обе стороны от меня руками. — Костя, — шепчу я и, собравшись, выдаю: — Извини, что я в тот раз убежал. Я испугался. Я такой дурак. В ответ он прижимает меня к себе и поглаживает голову, отчего в груди разливается тепло, а сердце сбивается с привычного ритма. Находиться в его объятиях — так хорошо, спокойно и приятно. Немного потискав меня, Костя приподнимает мой влажный подбородок, вытирает слезы, смотрит в глаза, наклоняется и целует мягко-мягко — до дрожи в коленях, до легкого головокружения, до пустоты в голове. Мы целуемся на крыше, ветер треплет одежду и волосы, а на небе солнце расплывается в пламенный закат. — Хочешь, прямо сейчас поедем к тебе или ко мне? — оторвавшись от моих губ, шепчет в них же Костя. — Ко мне… тебе. Так как я не в состоянии идти и связать пары слов, меня перекидывают через плечо, по-хозяйски укладывают ладонь на ягодицу и несут в таком виде через универ. Я не смотрю на людей вокруг — мне всё равно, сейчас мне хорошо. Перед выходом я успеваю заметить довольную моську Егора и подмигиваю ему в ответ. До дома Кости я добираюсь таким же образом, правда, его рука не просто лежит на ягодице — она поглаживает и слегка мнёт её. Как только мы оказались в месте, скрывающем нас от лишних глаз, Костя перешёл к активным действиям. Его руки начали раздевать меня, попутно исследую дрожащее тело, язык и губы принялись орудовать на шее, ушах, лице, покрывая эти места поцелуями и покусываниями. Меня, не способного уже добраться до чего-либо самостоятельно, несут на кровать, предварительно выключив весь яркий свет и задёрнув шторы. Свет проникает через узенькую полосочку окна, и я, когда он нависает надо мной, вижу его красивое и красное от возбуждения лицо. — Костя, я не знаю, что делать. — Расслабься, я всё сделаю, — шепчет он и начинает постепенно снимать с меня оставшуюся одежду, покрывая оголенные участки тела нежными поцелуями. Я дрожу в его руках. Тело совершенно не слушается от такой близости. Я теку от его прикосновений губами, как старшеклассница, которую впервые трогают за коленку и шепчут пошлости на ухо. Мне тоже шепчут — только не пошлости, а какие-то нежности: котёнок, сладкий, милый, единственный, малыш. Поцелуи, прикосновения, пощипывания сосков, шёпот — все это странно влияет на меня, я могу только дрожать и постанывать в кулак. Последняя часть — трусы — оказывается на полу, а его губы начинают порхать по поверхности бёдер, обходя напряженный до предела член. Я начинаю скулить, когда палец, предварительно смазанный тягучей жидкостью, проникает в меня аккуратно, трепетно, постепенно. Он резко наклоняется ко мне и, растягивая меня, исследует языком и губами лицо, что так необходимо в данный момент. К первому пальцу добавляется второй, а затем и третий, когда вникать становится легче и проще. Мое дыхание учащается и сбивается с привычного ритма. Я задыхаюсь в сильных руках, с пальцами в дырке, под жаркими поцелуями и умелым языком. — Ах! — вскрикиваю от неожиданности, когда в меня проникает нечто большее, чем пальцы, твёрдое и горячее. — Чш-ш-ш, все хорошо, — успокаивающий шёпот на ухо, и со следующим толчком, который безошибочно попадает по простате, я плавлюсь. Меня не затыкают поцелуями, не просят быть тише — я волен стонать настолько громко, насколько хватает голосовых связок. И я задыхаюсь в собственных стонах, потому что я испытываю непередаваемые ощущения. Костя двигается размеренно и плавно, но, лишь взглянув на него, я понял: он сдерживается. — М-м… Костя, сделай то… ах! Что действительно… м-м-м… хочешь. — Блять, Тема, я хочу тебя сильно и глубоко. Ты справишься? — Даааа. Неужели можно и так: до искр в глазах и хрипа в голосе? Так вот, так можно, когда в тело вбиваются грубо, но глубоко и быстро. Пляшущие чертики перед глазами и сорвавшийся голос обеспечен. Мое тело извивается под ним от нового удовольствия. И разрядка наступает неожиданно, когда один сосок прикусывают, а второй оттягивают. Я снова, как тогда у бара, только ярче и отчётливее, рассыпаюсь на мелкие частички и постепенно, тяжело дыша, собираюсь обратно. В эту же секунду, сделав последние толчки, Костя, рыча, содрогается всем телом и обессилено падает рядом со мной. Мы все ещё горячие. Но уже потихоньку остываем, в воздухе веет запах секса и возбуждения, я прижимаюсь к крепкому телу Кости и тихонько млею от такой близости. После совместно принятой ванны, где меня имели, прижав к мокрой стене, мы отправились на кухню. — Костя, мы теперь вместе? — спрашиваю я, заваривая чай с лимоном и имбирем. — Тема, ну конечно вместе, — звонко и так приятно смеётся Костя и одергивает шторы, — Опа, гляди-ка. Я поворачиваюсь к окну и вижу, как за ним медленно летят крупные хлопья снега.
