Пролог. 1826
19 мая 2022 г., 20:27
Я не помню, кто и когда рассказал мне эту историю ― не ты ли? ― но однажды на далеком Востоке мудрый учитель поссорился с нерадивым учеником, не поделив то ли колдовской меч, то ли чье-то сердце. Расставаясь навсегда, учитель проклял ученика словами «Мир больше не скроет от тебя своей усталости». Не знаю, сбылось ли проклятье тогда, но определенно, оно сбылось сейчас. Мир устал и этого нельзя не заметить, а время не понимает, бежать ему или застыть. Назад ему нельзя, позади ― кровь. А впереди ― туман. Мне самому непросто смотреть туда, в белую даль. Не потому ли я здесь, но боюсь болот?
Впрочем, не будем о печальном. Гордись мной, милый рок, на этой неделе я послушен твоим просьбам, тщательно следую всем рекомендациям врачей: дышу воздухом так, будто должен надышаться на остаток жизни; не терзаю душу и вовремя ложусь спать. Но прости, сегодня я провинился возмутительным образом ― уже за полночь, а я не смыкал глаз. Морфеевы чары нейдут ко мне: не несут ни животворного покоя, необходимого в моем плачевном состоянии, ни всяческих ужасных сновидений, на которые горазд беспокойный разум в непривычной обстановке. Я гляжу в потолок, и мне даже не видится в нем чистый лист. Блеклая лепнина напоминает скорее о костях, выбеленных временем и морем, похороненных на бескрайнем темном дне. Чьи то кости ― химер, поверженных рыцарями; мореплавателей, посягнувших на Неизведанное; или, может, пиратов, не нашедших иной доли, кроме как сеять на стремительных бригах смерть, а затем с нею же венчаться? Вот видишь… видишь, куда заводит меня бессонница? Я маюсь, думаю о несбыточном и не нахожу в том смысла, а все потому, что скучаю по тебе. Бесконечно вспоминаю минуты, где мы были неразлучны. И не смейся, прошу, не смейся.
О, если бы ты понимала мою пытку, пытку снова мечтать о тебе, едва написав последнюю строку и решив, что письмо кончено. Но оно не кончено, будет ли хоть когда-то? Моя далекая, как терзают меня тоска и страх более никогда тебя не найти. Открыть дверь пустого дома, поймать флер клевера в незадернутых гардинах, найти несколько птичьих черепков в ящике ― не более. Неужели на это я отныне обречен? Нет, пока я жив ― буду надеяться, ведь ты исчезала, всегда исчезала, чтобы вернуться. Исчезала юркая девчонка, дразнившая меня; исчезала прекрасная фройляйн, прогулка с которой сделала бы любому кавалеру честь; исчезала ласковая святая, не боявшаяся тягот. Каждый раз, говоря, что однажды ты будешь моей, я лишь растравлял себя, и... вот к чему мы пришли. Я не смею сказать многого еще, но если раньше это питало мое отчаяние, то ныне лишь кажется испытанием. Всевышний ниспослал мне Музыку, которую я щедро Ему возвращаю, не слыша уже своих даров; Он ниспослал мне тебя, которую я никому не отдам, но не получу и сам, и Он ниспослал наши беды. Уверен, Он сделал это с неким замыслом, который просто мне не понятен, но, может, понятен тебе, моя любовь? Ведь ты знаешь все. Как ты там?..
Знаешь, в минуты, когда я сел писать тебе, на меня вдруг снизошла хрупкая иллюзия, будто я вновь слышу густой и пестрый шум листвы, купающейся в ненастной ночи. На самом деле я, конечно, только видел его за окном, но каким настоящим он казался! Я даже поверил, что нескончаемая молитва с гулкого колодезного дна услышана и болезнь отступила. Но иллюзия прошла, зато вторая ― что ты не получишь весточку, если я не поспешу, ― осталась, шепчет новые спешные, нежные слова. И я благодарен за нее. Господу. Усталому миру. Тебе. Нам.
Теперь я все же попробую вздремнуть, тем более от свечи мало что осталось. Но боюсь, и на этом письмо не иссякнет, ведь у меня будет еще целая вечность. Пока же светлых снов. До встречи. Она ведь случится, правда?»
