Истоки / Origins

---------------------- Прикосновенье Господне ---------------------- «Божий путь извилист, и только благодаря истинной воле правды наши ноги не собьются с него.» Я до сих пор помню, как впервые произнес эти слова, стоя в Великой Часовне. Я был мальчишкой, мне еще не исполнилось десяти лет, улицы Теополиса были единственной моей семьей, и выбор служения или рабства нависал надо мной. Другие мальчики, некоторые старше, некоторые младше, стояли рядами, вытянутыми по обе стороны от меня, а также спереди и сзади, все мы в простых белых туниках просителей. Каждый из нас надеется быть принятыми в орден храмовников и, таким образом, избежать строительных бригад или арен, каждых по-своему смертельно опасных. Окружающие нас ряды состоявшихся Храмовников сверкали блестящей броней, двухметровыми посохами сжатыми обоими руками. Мы набиты под своды Часовни, как гладиаторские гончие в загон мастера арены, воздух, наполнен нашим дыханием, страхом и почтением. Статуи Храмовников прошлого смотрели на нас сверху вниз со стен, пустыми глазницами вглядывались в наши души, безымянные и предвещающие. Волл, единственная фигура, которую я узнал, украсил собой гигантское витражное окно над поднятой алтарной платформой позади, окруженный легионами правоверных, поражающих орды Гемлингов. Позже я запомню каждую фамилию, каждое свершение позволившее им такое почитаемое упоминание среди святейших из святых мест в Ориате, но в тот день я видел только гранит, величие и свое собственное ничтожество. Я помню, я молился, чтобы они сочли меня достойным. Зная то, что я знаю сейчас, я не думаю, что что-либо в этом храме когда-либо обладало властью судить мои действия. …прости меня, Боже. Ты был там, как и Ты есть повсюду. Твой путь труден, а я подвержен ошибкам. Я знаю, что временами Твоя воля может быть туманна, но я молюсь, что мои ноги все еще не сбились с пути праведности. Я должен верить, что это Твой замысел. Я буду верить. Рядом со мной, в Часовне, был еще один мальчик, темноволосый Ориатанин, немного выше меня. Орден, конечно же, открыт только для тех, в ком течет правильная кровь. Мы стояли вдвоем, глядя вперед, как нам было велено, ноги и спина прямые, руки по бокам, пока мы произносили Обет Посвященного. Я помню, даже тогда, ощущение связи с ним, будто мы были на нашем собственном острове среди моря других просящих. Как странно, что наша жизнь была переплетена с такого юного возраста. Когда мы завершили Обет, Лорд Епископ, нетвердо стоящий на ногах старик, согнутый под весом обильно украшенной драгоценностями шелковой робы, пришел для проведения проповеди. Его величественное присутствие, казалось, наполнило часовню благодатью, его лысый скальп сиял под светом, проникающим сквозь армию Волла, и он высоко поднял руки, чтобы благословить нас Божьей любовью. Тогда я услышал, как мальчик говорит со мной. Его голос шептал среди знакомых тонов Литании Благодати. — Эй. Ты. Кислолицый. Посмотри на робу Епископа — Тихо, — Я зашипел в ответ, не глядя на него, — Разговоры о слуге Божьем — это богохульство. — Верно, верно. Только, глянь на его робу. Я не мог не посмотреть. Мои глаза сфокусировались спереди одежды лорда Епископа, где, к моему удивлению, вокруг его промежности медленно растекалось мокрое пятно, затемняя чистый белый шелк. Лорд Епископ обмочился в Великой Часовне Ориата. — Ты видишь это, так? — прошептал мальчик. — Тихо! Это Лорд Епископ! — Но ты видишь это? — …да. — Я не могу поверить, что больше никто не заметил. Нам положено прислушиваться к нему? — До тех пор пока Верховный Жрец не избран, Лорд Епископ святейший среди всех нас в Божьих глазах. Он заслуживает почтения. — Держу пари, что это дело уже на половину добралась до его лодыжек. — Богохульник! — Ладно, ладно. На четверть. Я повернул голову, чтобы более основательно отчитать его, и именно тогда мне стало известно о присутствии позади нас. Молодой храмовник, хотя он явно был старше нас двоих, на три руки возвышался над нами, стоял почти касаясь наших плеч, простые серые одежды украшали его тонкую фигуру. Его глаза горящие светом рвения, практически светясь изнутри, были единственными чертами выделяющимися на ничем не примечательном лице. Я не знаю, как долго он стоял там, хотя я подозревал, что чересчур долго чтобы мы могли чувствовать себя комфортно. Мой открытый рот закрылся, я уверен, с четко различимым щелчком. Он положил крепкие руки на наши плечи и повел нас к задней части часовни, к самой алтарной платформе, сотни глаз следили за нашей процессией. Лорд Епископ пробухтел, затем замолчал, его смущенное выражение быстро сменилось гневной злостью, когда мы поднялись по ступенькам, ведущим к его возвышенному пьедесталу. Если бы сейчас упала пылинка то, я уверен, что услышал бы её прикосновение к земле, настолько было тихо. — Что это значит, Доминус? — выплюнул он низким тоном, который звучал как гром в моих ушах. Мое сердце сжалось еще сильнее. Все слышали о Доминусе, любимом сыне элиты Ориата, о, ожидаемо, следующем Верховном Жреце. Улицы шептали его имя в темных местах, говорили о законах, которые теперь исполняются, о которых никто даже не помнил. Я помню, как в то время думал, как он был молод для такой возвышенной роли. — Урок, Лорд Епископ. Пожалуйста, позвольте мне обратиться к просящим. — Тьфу. Как будто я могу остановить тебя, со всеми благородными домами поддерживающими каждый твой шаг. — Благодарю, брат. Он развернул нас лицом к собравшимся рядам юношей, его рука все еще крепко держалась за мое плечо. Я не смел пошевелиться, чувство стыда протекало сквозь мое тело горячими волнами. — Потенциальные братья! — начал он, его голос эхом пронесся сквозь пещеру, — Если вы хотите присоединиться к ордену Храмовников, вы будете испытаны. Каждый день, испытание, чтобы определить, идете ли вы по Божьему пути праведно ступая! Я видел косые взгляды других просящих, возможно, задающихся вопросом, что должно было случиться, втайне радующихся, что это не они выставлены на обозрение. Доминус продолжил. — Эти два просителя — ваше первое испытание. У этого, — и тут он толкнул мальчика на шаг вперед, — есть что-то, что он хотел бы сказать. Он наклонился к уху мальчика и произнес голосом, который, я уверен, только трое из нас слышали. — Ты скажешь правду о том, что вы обсуждали, или я освежую тебя живьем. Брат. Доминус отошел назад выпрямляясь, оставив мальчика одного на возвышенной платформе. Я помню, как мальчик ненадолго огляделся, пожал плечами и расправил плечи. Его голос прозвенел, как звон колоколов часовни. — Лорд Епископ обоссался. Если бы глаза собравшихся стали бы еще больше, их черепам пришлось бы расширяться, чтобы освободить для них место. Позади нас Лорд Епископ начал бессвязно шипеть и брызгать слюной. Доминус подошел к мальчику. — Кто-то еще думает, что Лорд Епископ, его августейшая особа, действительно испачкал свои святые одежды? Здесь, в средоточие Божьей силы в Ориате? Могла ли такая вещь действительно произойти? Зал оставался совершенно тих, просящие бросали косые взгляды друг на друга. Я ждал, пока один из них скажет, что да, они тоже это видели, но никто не говорил. Доминус медленно водил головой туда и обратно, головы опускались там, куда падал его пронзительный взгляд. — Никто не видил этого? Является ли, в таком случае, этот мальчик лжецом в доме Божьем, с наказанием, которое за это предполагается? Должен ли он встретиться с очищающим пламенем небес? Больше тишины, тишины толпы, предвкушающей клеймо что поразит еретика; горячей, тяжелой и выжидательной. Мальчик стоял гордый, непоколебимый, но я мог видеть слабое дрожание его колен. Внезапно раздался голос, разбивший тишину на холодные осколки. С его началом, я осознал, что это был мой голос. Бог требует правды, независимо от цены. — Нет, ваша светлость, сир, он не лжец. Он богохульник и грубиян, но Лорд Епископ испачкал свои одежды. Почти до лодыжек, по факту. Доминус подтолкнул меня вперед, чтобы я встал рядом с мальчиком, тяжелая рука покоилась на моем плече. — Этот тоже лжец? Кто-нибудь желает говорить и присоединиться к ним в огне? С замиранием сердца я увидел, как взгляды всех в когорте замирают опущенными на землю. Некоторые мялись туда-сюда на своих ногах, как будто они могли раствориться в земле и сбежать, просто желая, чтобы это было так. Я клял свой язык, свою честность. Я хотел присоединиться к ним, бежать назад в толпу, ты знаешь это, Боже, но я твердо держался. Я верил в Тебя, в Твою волю. Доминус крепче сжал хватку на нас, пусть и не болезненно, и его следующие слова прозвучали будто вместе с громом небес. — Как вы смеете! — Я вздрогнул, думая, он обрекает нас на горящую судьбу костра, но потом я осознал, что он обращает свой голос к рядам, что сейчас уставились на нас с широко раскрытыми глазами, — Бог требует, чтобы мы служили честно и добросовестно, но вы бы отправили своих братьев в огонь просто за то, они говорят правду! Он снял руки с наших плеч и распространил их по направлению к слушателям, словно направляя свои слова прямо в их умы. — Долг Храмовника — видеть мир каким он есть, а не иллюзию какой мы его желаем видеть! Храмовник служит Богу, и это служение требует самой непоколебимой честности во всем. Вы все сказали слова, но, кажется, только двое из вас поняли, что они подразумевали. Этот человек, — он взмахнул рукой, указывая на Лорда Епископа, — действительно обмочил свои штаны, — нервный смешок, и еще больше брызг слюны от Епископа, — и никто из вас не хотел принять этот неприятный факт! Кроме этих двух. Мертвая тишина. — Вы поверили в иллюзию, потому что так было легче сделать, и вы ощутили в этом потребность! — Мой Лорд Доминус… — начал Лорд Епископ, но Доминус прервал его сердитым взмахом руки. Его следующие слова были тихими, но я не сомневаюсь, что они запали в разум всех присутствующих. Я знаю, что не забыл их. — В Ордене Храмовников нет места для тех кто пасует перед реалиями этого мира. «Божий путь извилист, и только благодаря истинной воле правды наши ноги не собьются с него.» Доминус выглядел так, словно хотел сплюнуть, таково было презрение в его глазах, смотрящих на просителей. — Вы будете служить Господу, да, но не как Храмовники. Вы будете учить правду скал и камней в шахтах, столько сколько сможете выживать. Теперь, идите! У меня нет времени, чтобы тратить его на рабов.» Он слегка повернулся и тихим голосом заговорил с Лордом Епископом, его глаза были жесткими, как нефрит. — Также у меня нет времени для тех, кто слишком слаб, чтобы контролировать свой мочевой пузырь и тем самым навлекать на Бога насмешки. Уйдите в свои палаты, и позже мы обсудим, какие услуги вы можете по-прежнему предоставлять ордену Храмовников. Епископ выглядел так, словно хотел протестовать, но струсил до того как вызвал ярость на себя. Даже сейчас я не знаю никого из живых, кто мог бы противостоять всей силе беспощадной ярости Доминуса. Вздрогнув от удивления, я посмотрел на мальчика, который коротким движением бровей сообщил, что он тоже понятия не имеет, что происходит. Вместе, с руками Доминуса на наших плечах, мы наблюдали, как несчастные ряды молодых людей выходят из Часовни, сопровождаемые Храмовниками в их великолепно позолоченных доспехах, вместе с самим Лордом Епископом, шагающим медленно и шатко. Вскоре часовня предоставила свою пустоту для нас троих. — Запомните этот момент, — тихо сказал Доминус, — Божий путь извилист, и часто одинок. Те, кто обладает желанием сделать то, что должно быть сделано, встречаются редко. Мы должны найти еще, если хотим изменить этот разбитый мир, но я чувствую, что вы двое — начало. Его руки снова сжали наши плечи, и намек на гнев снова возник в его голосе. — Однако, так же, как мы все должны уважать власть Бога, вы должны научиться уважать тех, кто выше вас. Вы не можете подорвать влияние настоятеля, не подрывая влияние Бога. Урок суров, но должен быть выучен. Пальцы болезненно впились мне в плечо, и все что я мог делать это сдерживать крик агонии. — Я буду бичевать вас лично, чтобы приблизить вас к Божьей любви. Вы будете Храмовниками, братья мои, но я не могу орудовать несовершенным клинком. И на этом он выволок нас из нефа Часовни в маленькую боковую комнату, пышно обставленную, где он привязал наши руки к стулу, мальчик и я смотрели друг на друга, наши мышцы плеч горели. Когда он вытащил бич из деревянного комода, его крючковатые хвосты шелестели по полу, мальчик посмотрел мне в глаза. — Спасибо за это. Там. Думал, что я, наверняка, уже стал топливом для костра. — Я сделал то, что требовал Бог, — ответил я сухо. — Да, ну, в любом случае, я ценю это. — Ты все еще богохульник. — Ты все еще кислолицый. Мое имя — Гравициус. Твоё? Я открыл рот для ответа, и тогда бич опустился. Мой мир обратился болью. ------------------------------------------------- С того момента, после того, как наши шрамы зажили, Гравициус и я были неразлучны. Руководствуясь твердой рукой Доминуса, который, видимо, проявлял особый интерес к нашему прогрессу, мы преуспели в наших тренировках, овладев не только физическими навыками посоха и меча, брони и щита, но и ментальными искусствами теологии, эпистемологии, закона и логики. Было много поздних ночей потраченых нами за обсуждениями тонкостей божественного закона, после которых мы бросались утром на тренировочную площадь, лавируя сквозь забитые толпой улицы, дабы избежать наказания за медлительность. Вместе, мы патрулировали проспекты и переулки Теополиса как Аколиты, искореняя остатки порчи Имперских Камней Добродетелей, соблюдая священный закон Волла. Вместе мы служили в Суде Божественной Умеренности как Юстикары, отличая вину от невиновности, отправляя еретиков в очищающую силу Божьего пламени. Вместе, мы росли как братья, пока, наконец, мы не стали Храмовниками. Обязаными защищать не только Теополис, но и сам Ориат, последний оплот Божьего человечества в опустошенном мире. Вместе, как синхронные половинки целого. Затем, однажды, почти два десятилетия спустя, в разгар сеанса спарринга Гравициус произнес эти роковые слова. — Доминус сообщил мне о возможности, брат. Шанс стать свидетелем чуда. Парирование, толчек, блок. — Чуда? Что ты имеешь ввиду? Отражение удара, ответный удар, уворот. — Он обнаружил древние учения в Архивах. Ниточка к Богу, на континенте Рэкласт. Божественное провидение, с уст бывшей шлюхи. Теперь он называет ее Паети [Piety, Набожность — англ; прим. пер.], и она говорит о чудесах. Чудесах, которые я видел сам. Выпад, блок, отступление. — Рэкласт? Но это место разложения. Там нет ничего, кроме зла, теней падения Империи.» Поворот, контрудар, нырок. — Ошибался ли когда-нибудь Доминус? Он Верховный Жрец. Он говорит, что это может наконец позволить нам претендовать на нашу истинную судьбу. Мы больше не будем изгнанниками на этом крошечном острове. Мы больше не будем прятаться в нашем жалком уголке мира. Мы возвысимся, как Вечная Империя до нас, наше проявление воли станет законом. Размах, удар, заново. — Мне это не нравится, Гравициус. Рэкласт проклят, и не зря. Они отвернулись от Бога и пожали Катаклизм в качестве награды. Божественное провидение может появиться где угодно, но я сомневаюсь в его правдивости, когда оно исходит из уст человека, стремящегося избежать пламени. Кувырок, прыжок, контрудар. — Ты считаешь себя более способным осознать волю Бога, чем Доминус? Величайший Верховный Храмовник за века? Слайд, финт, ответный удар — Нет, но мы должны сосредоточиться на управлении Ориатом, искоренении порчи в Высоких Семьях. У них все еще есть запасы Камней Добродетелей, я в этом уверен. Люди нуждаются в нас, чтобы показать им путь вперед, без соблазна тьмы. Мы не можем игнорировать наш дом ради приключений на разрушенных землях. Какой смысл искать искру Бога в другом месте, если мы теряем Божий свет здесь? Рывок, удар, прыжок. — Я доверяю Доминусу, брат. Если он говорит, что это приведет нас к Богу, я последую. Именно в самых темных местах свет Божий больше всего необходим. Блок, выпад, парирование. — Именно в самых темных местах легче всего оступиться. Пат. Мы развернулись и упали на корточки, тяжело дыша, мой посох лежал у меня на коленях, скипетр Гравициуса и щит, прислонились к грязному полу тренировочной арены, ни один из нас не смог преодолеть защиту другого. Гравициус умоляюще посмотрел на меня своими карими глазами. — Пойдем с нами, брат. Ты самый талантливый храмовник в Теополисе, помимо самого Доминуса, и я знаю, что он ценит твое мнение так же, как моё. Мы были вместе так долго. Я доверяю тебе, как никому другому. Доминус уже сделал меня генералом Черного Легиона, но эта честь ничего не значит, если ты не разделишь её со мной. Я вздохнул и потянулся к находящейся поблизости фляге с водой, выливая ее на свою голо выбритую голову, чтобы сбить часть летней жары. Ручейки пробежали по моей бороде, принеся благословенную прохладу, а на моей спине пот ужалил длинные поблекшие шрамы. Урок честности, усвоенный ранее на всю жизнь. — Я тоже тебе доверяю, Гравициус, но я не вижу в этом воли Бога. Есть много того, что нужно сделать, чтобы помочь нуждающимся Ориата. Почему бы сначала не поддержать верующих, прежде чем рисковать помешательством Рэкласта? Его голос стал жаждущим, нетерпеливым — Но разве ты не видишь, брат? Если мы сможем найти Бога в Рэкласте, для верующих здесь это станет знаком, что этот мир действительно уготован для нашего владычества. Доминус говорит, что мы можем восстановить Империю… нет, больше, чем Империю! Вместе мы воссоздадим преданность Волла чистоте, только в этот раз не будет Катаклизма! Я помню, что я нахмурился, обеспокоенный его рвением. Это был не Гравициус, с которым я вырос. Это был не мой брат по оружию, мой брат в учебе. Нет, это был огонь Доминуса, укоренившийся в теле моего старейшего друга. — Нет, Гравициус. Я говорю тебе искренне, это гордыня. Рэкласт мертв, и должен оставаться таким, чтобы мы не навлекли Божий гнев еще раз. Если ты выберешь этот путь, я ничего не могу сделать, кроме как молиться за твое безопасное возвращение. Я верю, что Бог покажет тебе ошибку твоего выбора достаточно вовремя, чтобы уберечь тебя. Мне показалось, что я увидел кратчайшую вспышку гнева пересекающую его бровь, но отмахнулся от нее, как дурак, которым я был в то время. О, я никогда не должен был говорить этих слов. Возможно, если бы я пошел с ним, я мог бы спасти… …нет. Это была твоя воля. Я верю в Твои мотивы, Боже, даже если я их еще не понимаю. — Отлично, брат. Доминус и я будем искать истинное значение Бога, пока ты прячешься здесь за своей верой. Мы посмотрим, кого любит Бог. — Господь любит нас всех, Гравициус, — тихо ответил я, но он уже умчался, гневно раскачивая скипетром в одной руке. Это был последний раз когда я видел своего друга. ------------------------------------------------- Десять лет спустя, спустя много лет после того, как все остальные поставили крест на экспедиции Доминуса, как на еще одну неудачную авантюру на обреченном континенте, раздался стук в дверь моего кабинета в Великой Часовне Теополиса. Я устало встал со стула, не обращая внимания на ноющую боль в коленях и лодыжках. Легенды говорили о тех, кто достиг бессмертия с помощью Камней Добродетелей, но я бы скорее состарился и умер, чем подверг бы свое тело порче. Я видел достаточно порчи каждый день в Божественном Суде — благородные семьи, в открытую покупающие справедливость. Плюют и смеются в лицо Богу со своими богатствами, защищенные от кары трусами и дураками. Бедных и обездоленных отправляли в изгнание за надуманые преступления, новый корабль почти каждый год. Тяжесть ложится мое сердце за вынесение приговора, но Твои законы должны быть соблюдены, Боже. Я не осознавал, что это больше не было Твоими законами. Не так легко я игнорировал ужасное зрелище ярких панталонов, покрывыющих мои ноги, теперь обязательное обмундирование для должности Верховного Юстикара. Я много раз упрашивал нынешнего Лорда Епископа, чтобы он позволил что-то более подходящее человеку битвы, но он был рад раздражать меня. Я помню, что он был связан с предыдущим Лордом Епископом и никогда не прощал мне утери его дядей благосклонности после инцидента в Часовне. С исчезнувшим Доминиусом, и сравнительно малым количеством друзей среди Храмовников я не мог форсировать события с той же энергией, что и в юности, поэтому мои ноги носили позор раздражительной мести. Я потянул тяжелую дубовую плиту, охранявшую мое святилище, и чуть не упал на колени от шока, когда мне открылся обзор на человека снаружи. — Гривициус! — Брат. Его лицо было загорелым и покрытым морщинами, небольшие шрамы простирались по правому виску и под шлемом. Доспехи незнакомого дизайна покрывали его тело, драгоценности блестели из нескольких разъемов, установленных в филигранный металл, и сильно украшенный скипетр свисал с его талии. Я не обращал на них внимания, так я был взволнован, увидев своего друга. Я крепко обнял его, мои руки сжались за его спиной. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, Гравициус! Поистине, по воле Божьей ты вернулся, — почти нерешительно я оттолкнул его на расстояние вытянутой руки, — Что… что случилось на континенте? На Рэкласте? Его глаза тогда загорелись, полные нездоровой и неестественной силы, почти как если бы языки пламени колыхались за его глазницами. — Чудеса, брат, — ответил он с благоговением, — Доминус был прав. Бог на Рэкласте, и мы видели доказательство. Я нахмурился. — Что за… «доказательства»? Я не думал, что это возможно, но его глаза засияли еще ярче. Ах, если бы я знал, на что обращать внимание. — Ты увидишь, брат. У Доминуса есть такие планы, планы привести весь Ориат в объятия Бога. Это наш долг — помочь. — Конечно же, ты имеешь в виду «привести Рэкласт в объятия Бога»? Его брови дернулись, затем он хлопнул меня по плечу. — Конечно, конечно. Прости меня, брат, меня давно не было, и иногда я нахожу свои мысли бессвязными. — Это не имеет значения, — ответил я, обрадованный тем, что мой друг вернулся, — Давай, давай, ты должен сесть и рассказать мне все о путешествии. Это заняло десятилетие, в конце концов! Что Бог сделал с Рэкластом? — Чудеса, брат, — тихо сказал он, — Чудеса. И это было все, что он сказал мне. Позже я пошел к Доминиусу в комнаты Верховного Храмовника. Никто не осмеливался ничего убирать оттуда, пока он не был официально объявлен умершим, и я был рад, что нечему было провоцировать его легендарную ярость. Я осторожно постучал, чтобы объявить о моем присутствии, затем позволил себе войти. Минималистичная обстановка, которую Доминус позволил себе, присутствовала как всегда, хотя я заметил добавление нового приставного стола из темного дуба. Доминус стоял перед ним и поспешно закрыл верхний ящик, когда я вошел в комнату, его руки сгладили бока его белой шелковой робы, так похожей на ту, которую носил Лорд Епископ все эти годы назад, впрочем эта была обильно вышита красным. Похоже, он не постарел ни на день со времени своего отъезда. Опять же, если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, возможно, все это можно было бы предотвратить. О, Боже, я все еще храню веру, неважно как извилист путь. Он сел за свой простой деревянный стол и показал жестом мне продолжать. — Да, брат? — Прошли годы, Лорд Доминус. Есть так много вопросов… — И у меня много ответов, брат. Но я боюсь, что вы еще не готовы к их мудрости. Внутри, небольшой холодок прошел по моему позвоночнику. Доминус всегда был откровенен с Гравициусом и мной. Этот Доминус отличался от того, что уходил, моего наставника и квази-родителя. С опозданием я понял, что кто-то еще вошел в комнату. Доминус посмотрел мимо меня и улыбнулся. — Ах, Паети, спасибо, что пришла так скоро после такого тяжелого путешествия. Мы должны обсудить получение новых материалов для экспериментов. Я обернулся, чтобы обнаружить женщину необыкновенной красоты, но эта красота была заключена в ядовитую оболочку, навязанную ей миром. Легкая броня защищала ее гибкую фигуру, и нестандартный шлем покрывал верхнюю часть ее лица. Она безучастно посмотрела на меня сквозь литые детали, затем прошла мимо к передней части стола. — У вас есть просители, так? Почти две сотни в месяц? Они хорошо подойдут». Я скользнул взглядом между ними, понятия не имея, о чем они говорили. Совершенно незнакомая для меня роль в Часовне. — Мой лорд… ? — Оставь нас, брат. Пока мы не уверены в твоей преданности, Божья воля не касается тебя. — Доминус? — Я сказал уйти! Его глаза вспыхнули, как молнии, и я невольно сделал шаг назад, прежде чем выскочить из комнаты в слепом ошеломлнии. Что-то изменилось в обоих моем друге и мастере, и я боялся, что это не к лучшему. ------------------------------------------------- Семь лет прошло, и кажется, что моя жизнь — кошмар. Неуклонный рост количества Драгоценностей Добродетелей на улицах Теополиса, и я, Верховный Юстикар, не в состоянии справиться с проблемой, не говоря уже о том, чтобы найти ее источник. Мой единственный друг с детства, генерал Черного Легиона, теперь почти неразборчив в своих нравах и действиях. Мой единственный наставник, полагается на негодные пророчества обычной уличной шлюхи, и, боюсь, полностью отвернулся от Бога. И постоянно, больше изгнанников для кораблей, камеры под часовней никогда не пустеют, целая страна отворачивается от Твоего света. Воистину, путь извилист, хотя его перепутья выжигаются в наших воспоминаниях. Я не могу забыть ту ночь, как бы я ни старался, Боже. Я патрулировал в одиночестве, среди улиц возле дуэльных залов, когда услышал звук из соседнего переулка. Ночные звуки в Теополисе не были редкостью, но это было нечто… иное. Не булькающая смерть от удара клинка, не хныкающий стон подкарауленого путника, а что-то… еще. Этакое мокрое, скользкое трение, будто змея извивается на обнаженной плоти. Крепко схватив свой посох, я двинулся изучать, проклиная бестолковые панталоны, мнущиеся вокруг ног. Я хотел тишины, но ее нельзя было добится в этой одежде. Звуки из переулка прекратились, как только я вошел внутрь, без сомнения предупреждение шума шелеста куска ткани исходящего снизу от меня невозможно было упустить. Я прощупывал свой путь в темноту своим посохом, пока глаза медленно приспосабливались к отсутствию света фонарей, а затем я резко остановился. Куча окровавленного мяса лежала передо мной, мой посох упирался в вытянутую конечность, ее форма была явно человеческой. Мое сердце начало биться быстрее, и я повернулся так, чтобы стена переулка прислонялась к моей спине, удерживая посох впереди в оборонительной стойке. Ничего не появилось, и через минуту или две я опустился на колени над трупом. Той малости света что падал сверху было достаточно чтобы создать отблеск того что определенно выглядело как Камент Добродетели, вживленным в лоб. По видимому, он расплавил кожу бедного существа. Я выругался, а затем попросил прощения у Тебя. Еще один гражданин Теополиса, нуждающийся в моей защите, и я потерпел неудачу. Снова. В этот момент что-то затрепетало под звездным светом и привлекло мое внимание. Что-то, зажатое в чем-то похожем на смесь руки и когтя, клочок ткани. Я наклонился и поднял маленький кусочек ткани, его края были рваные и неровные. Медленно я вернулся к свету улицы, и именно там я увидел правду. Твою правду, Боже. Этот маленький кусочек ткани, так опрометчиво оставленный, был белым шелком с красной вышивкой. ------------------------------------------------- Я ждал, когда Доминус покинет часовню во время одной из своих загадочных прогулок с Паети, тех к которым я больше не был причастен. Именно тогда я пробрался в его комнату, вспомнив наспех закрытый ящик, и руки разглаживающие вышитую красным робу из белого шелка. В то время я говорил себе, что это просто для уверенности, чтобы успокоить свой разум, что мой наставник не отошел от света Божьего и не принял тьму. Я не найду ничего осуждающего, я продолжал повторять себе. О, как легко мы лжем себе, Боже, но мы не можем лгать Тебе. Дверь открылась достаточно легко. Кто, в конце концов, остановит Верховного Юстикара в Великой часовне? Сам ящик даже не был заперт. Чего боятся Доминусу? Он был самым могущественным человеком в Ориате и, возможно, в мире. Никто не посмеет вторгнуться в его жилище без его явного разрешения. Точно не один из его избранных помощников. И все же, несмотря на это, я, избранный помощник, был тут. Я знал, еще до открытия ящика, что найду. Целая жизнь, проведенная в служении Твоему правосудию, привила мне проницательность в деле обнаружение ереси, и каждая душа, которую я послал в огонь, каждый негодяй, которого я обрек на изгнание, был виновен вне всякого сомнения. Я знал, что они назвали меня Тираном на улицах, но мне было все равно. То, что я делал, я делал для Тебя, Бог, и моя единственная забота была о душах людей. Мерцая в ответ мне при свете свечей, уложенные на бархатной подкладке в ящике стола, ряд за рядом располагались Камни Добродетелей. Красный, зеленый, синий и оттенки между ними, все с очевидным чувством голода. Как будто они требовали помощи плоти, плодородного поля, на котором они могли расти и цвести. Я тяжело вздохнул, положил руку на комод, чтобы подготовиться, затем схватил один из драгоценных камней — рубин окаймленный золотыми прожилками. Клянусь, Боже, он дернулся под моими пальцами, и все, что я мог сделать, это спрятать его грязь в мешочек на ремне. Был только один человек, которому я мог передать это знание. Мой самый старый друг, Гравициус, брат, с которым мы проливали пот и кровь почти двадцать лет. Он, и он один, был бы готов противостоять вместе со мной этому осквернению что скрывалось в сердце Твоего ордена. Я нашел его во дворе для тренировок, медленно исполняющим тренировочные последовательности движений со своим скипетром, несмотря на поздний час. Я поспешил в его сторону, и он странно посмотрел на меня, как будто бы он действительно не видел меня. Внезапно его глаза снова сфокусировались, жгучий блеск снова зажегся в их глубине, будто тлеющие угли. — Ты помнишь, когда мы раньше спаррировали здесь, брат? — почти устало спросил он, — Двое из нас, так точно соответствующие, никогда не могли превзойти друг друга? Равны под Богом. — Я помню, Гравициус, — ответил я, — но я здесь не для этого. У меня ужасные новости. Он оперся на свой щит и посмотрел на меня. — Тогда, безусловно, брат, скажи на милость. — Это Доминус. Он пал во тьму, — незамедлительно, я рассказал ему о том с чем столкнулся в переулке и обнаружении Камней Добродетелей внутри самой Часовни. Выражение лица Гравициуса медленно ужесточалось по мере моего пересказа, пока его губы не стали тонкими линиями в вечернем мраке. — И у тебя есть доказательства этого? — Есть. Доминус должен быть остановлен. Бог требует этого. Я сунул руку в пояс и вытащил Камень Добродетели, его красные глубины, казалось, волновались под факелами, окружающими тренировочный двор. Я чувствовал себя так, словно держал шар смолы. Гримасничая, я протянул камень Гравициусу, и он взял его облаченной в перчатку рукой, крутя его перед глазами. Свет от камня, казалось, отражался в его зрачках, но я сказал себе, что это всего лишь проделки света факелов. — Я вижу, брат. Спасибо, что принес это мне, — Он сделал паузу, выпрямляясь со своего щита, и начал отходить от меня. Когда он снова заговорил, его голос был слабым, и мне пришлось напрягаться, чтобы разобрать слова. То, что я услышал, проморозило меня до самих костей. — Я говорил ему, что ты слишком глуп, чтобы видеть правду. Слишком глуп, чтобы осознать волю Бога. Но нет, он сказал, что все закончится так, как должно закончиться, и мы ничего не можем поделать, кроме как не сходить с пути. Гравиций повернулся ко мне лицом. — Я прошу прощения за это, брат. Действительно прошу. Но Божий путь извилист, и Доминус сейчас направляет мои шаги. Рыча, он воткнул камень в нагрудный доспех, где он засверкал злым красным. — Нет! Гравициус! Он проигнорировал мой крик и поднял кулак к небу, пламя свернулось вокруг его сжатых пальцев. Внезапно расплавленные камни обрушились на мою голову и плечи, повалив меня на землю градом огня. Побитый и в ссадинах я покатился, чтобы потушить угли тлеющие в моей трижды проклятой униформе, затем медленно поднялся на ноги, ошеломленно двигаясь к своему посоху. — Богохульник… С криком он прыгнул вперед, занеся скипетр над головой и врезал им по моему черепу. ------------------------------------------------- Когда я проснулся, я был в камере глубоко под Часовней, одетый только в грязную тунику. Рубцы покрывали мои плечи и бритую голову, а сажа запачкала мою бороду. Я просил воды, но боль была моим единственным собеседником. Смирившись, я откинулся на заплесневелые каменные блоки стены камеры и стал ждать Твоего приговора. Я не знаю, как долго я ждал, был то час, день или неделя, время странно проходит, когда человек заперт один, но в конце концов они пришли. Храмовники, мои братья, в их святой кольчуге и брюках с кисточками, полный отряд из восьми человек, с оружием в руках, чтобы сопроводить меня к Суду Божественной Сдержанности. У меня не было выбора, кроме как сопровождать их, мой рот потрескался и высох от жажды. Сам Доминус лично следил за моим судом, будто бы могло быть как-то иначе, Гравициус был Верховным Юстикаром. Трибуны были заполнены как благородными, так и людьми низшего сословия, все стремились увидеть Тирана лицом к лицу со своей заслуженной наградой за долгие годы службы, жаждавшими заполучить спектакль, приготовленный мне теми кому я когда-то доверял. Я протестовал против их беззакония, о, как я ругался, но это было, когда никто не ответил, когда ни один из братьев не поднял головы, чтобы заявить, что да, они тоже это видели, тогда я понял Твою правду, Боже. Часовня пала, сам Ориат ушел от Твоего света, и я был единственным желавшим идти Твоим путем. Тогда я замолчал и сказал Доминусу делать то, что он хочет, но иметь ввиду что Ты будешь видеть его торжество справедливости. Гравициус хотел, чтобы меня убили, скормили пламени, и я чуть не заплакал, видя своего брата таким испорченым, но Доминус только рассмеялся. Он сказал мне, что я богохульник, худший среди всех в Твоих глазах, и все время его руки разглаживали его красно-белые одежды. Я буду сослан на Рэкласт, присоединюсь ко всем тем, кого я послал на этот отвратительный континент проклятий и отчаяния. «Бог там осудит тебя, — сказал он, — но сначала ты должен искупить свои грехи». Я должен был быть заключен в тюрьму на год, подвергнут всевозможным мукам, чтобы показать людям, что даже Божьи слуги были не освобождены от Твоих законов, затем посажен на следующий корабль, направляющийся к тем покинутым берегам. Никто не протестовал против моего приговора, и вскоре, глубоко в моей лишенной света камере, я поверил, что никто не помнит о моем существовании. ------------------------------------------------- — Божий путь извилист, и только благодаря истинной воле правды наши ноги не собьются с него. Я иду к этой грязной лодке, Бог, окруженный отбросами человечества, снова облаченный в простую тунику просителя, мои когда-то натренированные мышцы дрожат и трясутся, но мои ноги все еще остаются верны. Я знаю, что Ты поставил меня на путь, и я найду способ одержать победу. Я верну Твой свет Ориату и подвергну Доминуса и Гравициуса Твоему божественному суду. Я очищу Твой народ от порчи что инфицировала его, но сначала, я знаю что Ты нуждаешься во мне тут. Я знаю это, потому что я Твой Храмовник, мой Бог, и хотя моя вера может колебаться, она никогда не подведет. Как Гравициус, мой брат, мой друг, однажды сказал: «Именно в самых темных местах свет Божий больше всего необходим», и он был прав. Хотя он может и заблудился, я буду верен. Рэкласт увидит Твой свет вновь.