сломанная лестница в небеса

Даже при виде солнца и неба, прокажённый печалится. Когда луна восходит над полем ячменя, ребёнка уже съели. Красные, словно цветок, слёзы капают в ночи.

***

— Мразь! Вали отсюда, пока я тебе ноги не переломал, — орал нетрезвый мужчина, сбрасывая со стола пепельницу и пустые банки пива. Одна из них, наполовину полная, разлилась по полу, смешиваясь с пылью под креслом. — Дармоед… Мало тебе было, что ли? Юнги следил за мелкими пузырьками на поверхности лужи, наблюдая, как та медленными толчками пробирается в самую глубь под мебель. В гостиной, захламлённой мусором от упаковок лапши, банками и бутылками алкоголя, объедками и прочим хламом, стоял жуткий запах перегара вперемешку с затхлостью и бесконечным количеством провонявшихся бычков. Отчим сливал почти всю свою зарплату на сигареты и выпивку, иногда покупая для пасынка несколько пачек риса и килограмм пекинской капусты по акции, которая вот-вот завянет. Социальные выплаты по потере кормильца он вносил за дом, заботясь лишь о том, чтобы их не выселили. Хотя почему «их»? Лишь его, ведь парня он с лёгкостью мог выставить за порог дома, ведь тот уже почти повзрослел. Юнги знал, что его не считают за человека в этом доме. Этому было много предпосылок. А ещё он знал, что на самом деле Намхёк получает намного больше, обходя законы для своей выгоды. Потому что откуда он мог взять столько для попоек на выходных, а его сигареты со счетами в той дыре, которую он называл спортбаром, он оставлял чуть ли не больше их прожиточного минимума. От новых потугов встать и надавать парню по шее Юнги решил сохранить свою жизнь, выбегая из гостиной. Коленки с засохшими корками ран всё ещё болели и стремились треснуть при беге. Глаза заслезились от ветра, когда юноша покинул дом, хлопнув и без того хлипкой дверью. Петли жалостливо скрипнули, а тонкий металлический корпус стукнулся с продолжительным скрежетом ржавых наличников. Дворик в несколько метров с пожухлой травой и покосившимся забором навевал лишь тошноту и скорбь. Перед глазами слёзы и дорога к морю под уклоном. А двигаться от этого намного проще, гравитация подталкивает бежать быстрее, теряя в воздухе прозрачные капли из глаз. Донхо-ри малонаселённый район, тихий; маленькая деревушка, что входит в состав Кусон-гу. Кругом одни пахотные земли, небольшие леса да теплицы со множеством остроконечных вершин, похожие на муравейники. У самого моря канал с небольшим мостиком и кусочком прибрежной рощи с кедрами и соснами. Чем дальше он оказывался от жилого района, тем становилось спокойнее. Намхёк никогда его здесь не достанет, даже если будет трезв, как стёклышко. Не додумается даже искать, ведь иногда забывает его имя. Но Юнги и не нужно, чтобы тот помнил его. До жути хочется, чтобы и отчим, и одноклассники, и весь мир забыли о нём навечно, чтобы всё о нём стёрлось так же, как и волна утаскивает за собой следы от его ног на песке. Кусон слишком тихий, маленький, неспешный и низкий. Самое высокое здание не выше тринадцати этажей, выше только горы Тхэбэксан. Много агрокомпаний развели на побережье и внутри провинции поля с разными культурами. Акры рисовых и картофельных полей, зелёные равнины и альпийские долины, откуда произрастают истоки Хангана и Нактогана, живописные горы с некоторыми достопримечательностями в виде памятников религии, сокрытых в лесах. Тёплое лето и не слишком суровая зима для этого северного района, окружённого горами, делают его настоящим раем для любителей спокойной жизни. Мальчишка тоже так думает: стоит сейчас на побережье, вдыхая солёный запах, приносимый ветрами Японского моря из самых глубин, и видит лишь, как бегает по живописной долине, дыша полной грудью. Там облака почти целуют горизонт, лёгкий туман и тёплый восход. Они бьют в лицо свежестью и лёгкостью, ощущаясь в волосах и на коже мимолётными поцелуями и игривыми прикосновениями. Там пахнет лесом, мокрой травой и солнцем, капли росы блестят под лучами его счастливой облегчённой улыбки миллионами алмазов. Юнги смотрит вокруг, ахает от восторга, вдыхает запах и не может нарадоваться. Его уставшее тело падает на траву, густую и мягкую, ещё влажную, но ему плевать. Облака лениво плывут мимо, а он изучает их форму и воображает, на кого же те похожи. Может быть, на лягушку? Или бабочку в полёте? Ведь он так и слышит, как она машет крыльями, посылая малюсенькие воздушные потоки прямо в сторону его настоящего, измученного и истерзанного. Ветер вдруг сменяет свою песнь, отдаваясь неприятным шелестом над ним, а набатом в самой голове. Там теперь уже не столь любимый звук тихих перешёптываний клёнов, а шуршание половиц в его комнате, скрип пружин кровати и собственные заглушенные стоны.

Epic Score – Eternal Shadow Falls

Голубое небо над головой чернеет, а облака окрашиваются кровью, вся живность, будь она стоящей к нему спиной или нет, оборачивается, выламывая шейные позвонки, и смотрит глазами, сплошь залитыми тьмой и холодом, словно сама бездна. Каждая белка, заяц или птица смотрят с осуждением. С неба сыпятся капли крови вперемешку с грязью, а под ногами болото, зыбучая трясина втягивает, в ней плавают змеи и чудовища даже пострашнее смерти. Юнги видит своё отражение в мутной жидкости и хочет закричать от страха, который только сейчас пришёл к нему в полной мере – его лицо проели черви, глаза почти на выкате, от век остались только царапины и ошмётки оторванных тканей, плоский нос почти что впал, а рот зашит, но он кричит, разрывая нити, а изнутри выползают пауки. Он падает на колени, смачивая штаны солёной водой, и чувствует боль в ногах. Его слёзы растворяются в морской пене и уносятся в море. Он молился, чтобы его оно поглотило также – безболезненно и мирно. Потому что больше уже так продолжаться не может. Так можно и рехнуться, если не уже. Так можно оставить жизнь без угрызений совести, думая лишь о том, что жалеешь о своём рождении и столь мерзкой судьбе. Ведь как здесь не печалиться о потерянном, когда, стоя на берегу моря, чувствуешь во рту привкус спермы отчима, который надрался позавчера? Как не желать разбить себе голову о камни, когда он режет душу на части, беря насильно прямо на твоей кровати? Сил нет ни на отпор, ни на побег. Куда идти? И так, и так умрёт. Надежду он видел лишь в своей бабушке, что хоть как-то держала на плаву и заставляла жить. Намхёк отправил её в хоспис подальше от себя. Ревматоидный артрит был слишком сложной болезнью для людей, что не в силах ухаживать за таким человеком. Точнее для Юнги, ведь отчим в лицо называл её балластом, а парня упрекал за нежность и любовь к последнему родному человеку на Земле. Бабушка рассказывала, что другие их родственники раньше жили в той части Канвондо, что принадлежала Северной Корее, но, когда пытались покинуть страну, пропали без вести. А мать… Мать, она… Она была последней мразью и стервой, пропадающей где-то неделями и месяцами. А четыре года назад пропала окончательно и навсегда с лица планеты. Он пустил по ней лишь одну слезу. Цирроз печени и гангрена, приобретённая на недельной пьянке в каком-то заброшенном здании, а ещё через две похороны с гостями-бывшими собутыльниками и место в крематории на самом отшибе. Там стояла милая фотография и лживая надпись о том, какой она хороший человек, хотя на самом деле всё далеко не так. Ещё шестилетним мальчиком он прятал на своей шее следы от её рук, с болью и ужасом вспоминая то, как пытался вырвать хоть один глоток воздуха, как пачкал слезами её руки, а она ещё пуще прежнего надавливала прямо под кадыком. Мать водила его в травматологию, рассказывая сказки врачам о лестницах и неровном асфальте, когда ему вправляли плечевой сустав и накладывали шину, а он молился, чтобы кто-нибудь заметил почти чёрные синяки на его ногах и пояснице. Через год она вышла замуж за него. Намхёк в первый раз посмотрел ему в глаза, протягивая руку для рукопожатия, и улыбался. Его затишье, похожее на тишину перед бурей, длилось всего лишь три года. Три прекрасных года, которые он вспоминает, словно приятный сон, затем резко проснувшись одной из тёмных ночей от скрипа двери в свою комнату, а в полуночном свете его фигура. С каждым разом, когда его разум относится в тот день, частичка души отщепляется и крошится под подошвами грубых ботинок фантома отчима, ступающих по поцарапанному паркету его детской. Скоро Юнги будет нечего отдать в жертву, скоро его глаза высохнут, переставая быть влажными после всякого такого воспоминания. Люди же не железные. Бывают хрупкие и до смешного неустойчивые, готовые сброситься с утёса вслед за своим сердцем, брошенным туда кем-то. Он бы хотел быть решительным и повторить прыжок веры. Штормовой ветер сбивает с ног, чернота окутывает мягкой ватой всё тело, и сквозь прищур видны волны и горизонт, чья линия изрядно искажена тучами. После заката можно разглядеть свет маяка, зазывающий потерянные судна. Там плавает призрачная шхуна со своими кипенно-белыми скошенными парусами и изящной линией борта, а на носу корабля вырезанная из дерева фигура девушки, плачущей кровавыми слезами. Это его «Бегущий за Ветром», за штурвалом которого он сам. Тот Юнги держит курс на край света к свободе. Возможно, его Летучий Голландец наконец потонет, возможно, свернёт в лагуну, кишащую кровожадными сиренами. Но лучше так: слушать песнь самого сердца океана и раствориться в пене, чем тлеть и отравлять собой смысл жизни. Он ведь другой – светлый и невинный. А Юнги слишком грязен для таких великих явлений Мироздания. Такие, как он, оскверняют высшую суть жизни, подстраивают под себя, присваивают им низменные цели и плачут! плачут! плачут! о собственной ничтожности чёрному океану, а ветер должен утирать им слёзы. Ни этого он ожидал от жизни. Ни этого жизнь хотела дать ему. Поэтому Юнги планирует вернуть ей всё, чем его наградили в этом мире – нечеловеческой болью, оскорблениями, осквернением собственного тела и души. Он хочет, чтобы эти ощущения были столь же тленными, как и тело, только вот в голову приходят мысли, что в следующей жизни он получит всего вдвойне. Кто на этот раз? Ещё один ребёнок, каким он является сейчас? Щенок, которого раскатают по дороге? Или само воплощение боли во всём роду человеческом? Если бы кто-то знал, какой страх на вкус. Он до безобразия отвратительный, горький, а когда проглотишь его вместе со слезами, ещё всю жизнь будешь вспоминать о нём, дрожать и чувствовать привкус гнили прямо из глотки. Будто разлагаешься, органы превращаются в тухлые овощи, плесневеют, а потом там заводятся трупные черви. С каждым грёбаным днём внутри чувствуются их мерзкие движения по нутру: как они выедают плоть, как распространяются по телу и лишают рассудка. Вонь от этого дикая, да только чувствуешь её только ты один, задыхаясь. Словно в гипербарической барокамере с трубкой для подачи ядовитого газа. И нет бы цианида пустили – он хотя бы приятно пахнет – от него быстрее сдохнешь. Но в итоге ты думаешь, сидишь и ждёшь чего-то страшного, а получается, что всё это время вдыхал метан без вкуса и запаха. Медленно, словно протёкший кран, задыхаешься, даже не заметив начала конца. Сам выжигаешь искру, пытаясь пробить давящие со всех сторон стены. Задыхаешься, ждёшь, а потом сгораешь дотла, так и не вырвавшись наружу. Вечно в своей клетке, навечно один. — Эй, ты в порядке? — от руки, мягко опустившейся на плечо, Юнги резко дёргается в сторону, прямо в тот момент, когда волна, накрывающая берег, касается коленей. Человек, откуда-то взявшийся здесь, на той части пляжа, где почти никого не бывает, вдруг смотрит на него участливо, словно старший брат, которого никогда не было, и даже выглядит правдоподобно. В его волосах также, как и в собственных, гуляет ветер, разбрасывая пряди по всему лицу, а от этого вид незнакомца становится ничуть не хуже. Юнги нравится чужая линия глаз и совсем немного скулы. Он бы посоветовал этому парню с модельной внешностью быстрее уезжать из их городка, чтобы эти снобы не заразили его своим маразмом. Да поскорее, а то и сам он заразит его порочностью, если тот не прекратит так смотреть. — Тебе плохо? — ещё как! Юнги всё смотрит на него, прямо в глаза, а может, даже глубже, не замечая в них чего-то, что могло бы навредить ему. Этот парень сам себе вредит, церемонясь с ним тут. — Вставай, у тебя уже все штаны промокли, — незнакомец насильно поднял его с колен, а Мин лишь отпрыгнул назад на своих онемевших ногах. Юнги смотрит ещё добрую секунду и разворачивается, даже и не заметив, как слёзы снова покатились по щекам. Всё горит внутри просто невыносимо, разум не хочет вспоминать ничего, а тело помнит всё: боль и отвращение. От всех мыслей у него скоро швы на теле разойдутся, являя миру то, что сгнило ещё давно. Видок мерзкий, многие не выдержат, а он живёт с этим каждый день. Незнакомец ещё что-то говорит ему вслед, но Юнги даже не хочет слышать. Он не хочет ничего. Лишь бы мост, по которому он бежит, сломался. Но старый бетон так и остаётся прежним, а душа, обугленная и полуразбитая, царапает нутро своего слабого сосуда, желая расщепиться как можно скорее.

***

Старшая школа Кусон-гу, класс 2 А, тридцать учеников, в наглую разговаривающих на уроке. До звонка четыре минуты и тридцать восемь секунд, за окном пасмурно и ветрено, а из приоткрытого окна у учительского стола доносятся звуки звонких криков учеников, которые занимаются на школьном стадионе. Где-то в сторону севера в горах были слышны раскаты грома, сотрясающие вершины, пока здесь совсем прозрачные тучи заволокли небо. Шторм, приносимый с моря – всегда дурной знак. Звонкая трель по всему зданию школы, а через секунду от напускной прилежности учеников не осталось и следа. Они подрываются с мест, учителя с облегчением выдыхают и открывают двери, в след за ними выбегают ученики в разные стороны, словно муравьи. Юнги встаёт с места, провожая взглядом одинаковые спины в одинаковых чёрных пиджаках, и собирает вещи. Ручка и тетрадка быстро летят в рюкзак, учебник по биологии туда же. На спине он чувствует прожигающий взгляд и только вздыхает, когда ему в голову летит скомканная бумажка. Удар, однако, неприятный. Наверное, внутри листка несколько монет по пятьсот вон. Юнги жмурится и оборачивается на парня, что сидит на по диагонали противоположном ему месте у окна, а с боку от него стоит ещё один его одноклассник, чьи широкие плечи становятся больно большими на фоне последних лучей солнца. Те парни смотрят прямо на него, это понятно сразу, хоть Юнги и отсвечивает. — Это была твоя плата за ту среду, дорогуша, — громко басит тот, что стоял, подперев бедром парту друга. — Чего же ты смотришь на нас так, а? — недовольно возмущается другой. — Донхёк, ты видишь его рыло? — Можете забирать свои…сколько? Две тысячи? И запихнуть себе в задницу, — ему так было лень с кем-то спорить, доказывать что-то, ведь они всё равно верят только своей правде, пусть она грязная, лживая и гнилая. — Парни, мне пора. Юнги разворачивается к выходу, мечтая о том, чтобы эти поганые придурки наконец-таки занялись чем-нибудь своим и не лезли к нему. Но кто он такой, чтобы его желания исполнялись? — Бэсу, держи эту блядину, — слегка прикрикнул Донхёк, медленно шаркая вслед за другом. — Говно жрать будешь, но отблагодаришь по-нормальному, сукин ты сын, — да, правильно, он сын самой настоящей суки. Юнги слышит за спиной быстрые шаги и в следующий миг дверь, которую он успел приоткрыть на несколько сантиметров, захлопнулась под силой мозолистой руки прямо у его виска. — Жопой крутить ты горазд, а как потом выстаивать звание собираешься? Недотрога нашлась, тфу. Юнги сжимает челюсти и поворачивается к парням, обступившим его с двух сторон. Чон Бэсу был крепким парнем, явно ходил в тренажёрный зал, что находится за многоквартирным комплексом прямо перед школой. За ним бегали не только девушки из параллели, но и полиция, когда ему в голову приходили самые, что ни на есть, абсурдные мысли. В прошлом месяце он разбил машину какого-то местного бандюгана, а потом у входа в школу его выслеживали парни в чёрных костюмах. Бэсу был одет, как это и полагает людям его статуса, небрежно: под форменной рубашкой с бейджиком была чёрная футболка с названием какой-то панковской группы, волосы в полном беспорядке, на скуле след от почти сошедшего синяка, а на широкой шее грубая серебряная цепочка. Юнги поднимает взгляд к его глазам и смотрит уничижительно снизу-вверх, ищет в грубых чертах одноклассника непонятно что, но не находит ответа. Хотя даже и не искал их. В их подлости он убедился ещё очень давно. Донхёк, по габаритам под стать своему другу и а-ля правой руке, также вальяжно держит ладони в карманах, зажимая у двери Юнги, что раза в полтора их меньше. И у Мина при виде них уже ничего не трепещет от страха, только вопрос крутится «На каких стероидах эти недоумки сидят?». Табличка с именем на более ухоженной форме Донхёка отблёскивает, а глаза смотрят с презрением и отвращением. Да уж, это Юнги должен бросать такие взгляды после всех пережитых им событий. — Сам себя и благодари, животное. Таких подачек даже дешёвки не достойны, — он выплёвывает слова словно яд, неизвестно кому предназначенный: то ли им, то ли самому себе. От собственных слов он на подсознании приходит в шок, ведь редко когда мог ответить им, да ещё и его совсем теперь уж не заботила та ночь, что произошла в ту злополучную среду первой недели февраля. — Плати сполна, коль строишь из себя того, кто способен по достоинству заплатить. Мысленно он уже вставляет два пальца в рот и пытается отчиститься от слов и мыслей, бушующих в голове. Он свыкся, что ли? Когда он успел это сделать? Почему именно сейчас и именно перед ними? Почему не в любой другой день, когда его ночной кошмар снова и снова оживает противным скрипом паркета, а именно сейчас, когда эти пропащие члены какой-нибудь мафиозной семьи откровенно смеются над ним. Он дешёвка – сам признаёт – а от них слушать вдвойне больнее. Знали бы они, какого это – чувствовать столько, но даже физически он не передаст им всего, не вернёт сполна за все годы, что они его доставали. — Дешёвая шлюха! Вот ты кто! Довольствуйся этим, пока все те, кто там был, не провели с тобой время в закрытой комнате, — орёт ему в лицо Донхёк, подступая ближе, и смотрит, будто бы прав во всём, в чём может быть. Юнги на секунду кажется, что он и правда прав. Дрожь пробирает, когда и Бэсу делает шаг ближе к нему, а он слегка выгибает спину назад, лишь бы отодвинуться от Донхёка. А тот смотрит с таким противно-уверенным взглядом и даже слегка ухмыляется, замечая на лице Мина страх. Эта эмоция питает всех людей, окружающих Юнги, и от этого только обиднее. Он как загнанный лисёнок, даже подбитым пытается сохранить капли гордости. Правда, в случае Юнги, её придётся собирать с пола и очень долго, ведь она за столько лет в его протекающей и продуваемой голове раскидана по всем углам и щелям. — Тебе стоит напомнить, что за всё то, что было в том доме, ты заслуживаешь лишь серийного номера на груди?

Pentatonix – God Rest Ye Merry Gentlemen

Юнги, кажется, отключился на пару минут, но пробудился от собственной дрожи. Влажная спина горит от холода паркета, он чувствует частички пыли, прилипшие к лопаткам. Всё нутро заходится в судорогах, а согреться его обнажённому телу не получается. Только ко всему прочему живот болит от удара ногой получасовой давности, кожа на запястьях счёсана грубыми ладонями и ногтями, в заднице до ужаса болит, и кажется, что даже кровь идёт. Но нет, это всего лишь сперма. Он понимает, что пролежал здесь меньше пяти минут по тому, как в другом углу заканчивает одеваться Донхёк, вдевая в пряжку ремня другой его конец. Мин пытается пошевелиться, а на его болезненный и хриплый стон парень оборачивается, светя насмешливым оскалом. — Понравилось, куколка? — он складывает руки на груди и хмыкает, осматривая синяки на светлой коже бёдер Мина, на царапины и следы от пощёчин на его лице. Чужие колени сильно дрожат. Юнги вдыхает затруднённо, чувствуя давление в животе, и прыскает сломанным смешком. — Что-то ты быстро. Потерял сноровку? — Мин ухмыляется, чувствуя, что зубы его в крови. От всего этого он выглядит жутким. — Ты, наверное, не помнишь, но передо мной был Джеюн. Ты был и не против, а когда увидел меня, сразу захотел сбежать, — видок у Донхёка такой, будто спать ему не давай, только дай смотреть на чужую боль и кровь. Юнги припоминает, как это всё началось. Возможно, всё это возникло в момент его рождения, но конкретно эта ситуация случилась из-за того, что Намхёк снова нажрался и выгнал его ночевать на улицу, хотя на дворе февраль. Ему ничего не оставалось, кроме как не нарываться и пойти куда-нибудь прогуляться. Он хотел дойти пешком до центра, что заняло бы меньше часа, а потом на остатки в карманах выпросить у госпожи Ким, что работает в сауне, переночевать и миску риса. А потом он встретил там У Джеюна в обычной серой футболке с голубыми рукавами и такими же шортами, который учился когда-то в их классе, но в старшей школе оказался в параллели. Он лишь помахал своей изящной ладонью и позвал к нему в компанию друзей, что отмечали китайский новый год ужином и выпивкой. Юнги был влюблён в него настолько, насколько это вообще возможно в его состоянии и ситуации. В детстве они часто играли, если Юнги гулял на улице, потом в школе те сидели рядом за соседними партами, и даже когда перед глазами был кошмар наяву, мальчишкой Юнги пытался думать лишь о хорошем – о милой улыбке Джеюн-и, его красивых глазах и завораживающем смехе. Он напился и каким-то образом оказался в совершенно незнакомом месте в компании незнакомых людей, где он знал только Джеюна и ещё одного парня из их школы. А потом он помнит лишь то, что просто по-человечески хотел ощутить на себе что-то поприятнее грубых рук Намхёка и запаха его перегара. Мягкие губы на щеках, сцеловывающие слёзы, тёплое дыхание на груди и на шее, когда тот стал первым человеком, делавшим это не против его воли. Парень наговорил ему кучу глупостей ещё в сауне, потом в гостиной этого дома за общим столом, и сейчас в самое ухо. И ему было так хорошо, так хорошо… А когда в комнату вдруг зашёл Квон Донхёк, хлопнув его такого светлого и доброго Джеюн-и по плечу, Юнги вдруг резко протрезвел. Слёзы покатились по щекам, когда за его первой любовью закрылась дверь, а над ним нависал один из ночных кошмаров. Неужели он поверил в то, что в жизни ещё может случиться что-то хорошее? — Угрожаешь? Тогда знай, что за поворотом у Парижского Багета* ты найдёшь не справедливость, а тиху́ю. Понял? Так что захлопнись и открывай рот, когда этого просят. — О, любишь же ты совать туда свой член. А, Донхёк? — Юнги морщит нос в отвращении. — В следующий раз т… — парень даже не успел заметить замах ладони. Юнги прикусил язык от удара. Пощёчина отдалась по всему телу, из-за чего он по инерции свалился наземь. Донхёк упирал руки в бока, зло оскалившись, а Бэсу стоял в полной готовности для приказов своего друга. — Ладно. Ладно… — Юнги пошевелил челюстью и слегка поднял раскрытые ладони. — Мне правда не до вас. Мин юрко прошмыгнул мимо них в дверь, и когда рука Бэсу оказалась на его плече, прерывисто скинул и резко двинулся по коридорам на выход. — Что там происходит? — галдел кто-то из толпы движущихся в его сторону подростков. — Слизняка Пака опять топят в унитазе женского туалета! — выкрикнул кто-то ему в ответ, а Юнги лишь поморщился. Как хорошо, что это не он на месте того бедного парнишки.

***

— Эй, хён, как думаешь, за сколько он заплачет? — противный голос врезался в кафельные стены и отлетал обратно. — Не знаю, — отвратительно хихикая, прошипел парень, стоящий над Чимином. — Сейчас проверим. Его подхватили за ворот недавно отглаженного пиджака, волоча по влажному холодному полу к одной из кабинок туалета, чья дверца была исписана оскорблениями и пошлыми рисунками. Чимин почувствовал плечом холод унитаза и приготовился к позору. Одному из многочисленных. Ему даже не привыкать. Пак первый день в этой школе, а уже попал на те же грабли, что и в прошлой.