сломанная лестница в небеса

***

Снова рассвет, снова дорога в школу. Чимин пытается запомнить маршрут, чтобы потом не заблудиться, обдумывает, что надо бы ему по-нормальному познакомиться с классом, освоиться уже на новом месте, ведь только недавно приехал сюда, и наладить контакт с учителями и учениками. У ворот школы Пак видит знакомую фигуру парня, что не очень-то торопится зайти в здание. Он медленно шагает по дорожке от забора до входа, затем скрываясь за дверью, над которым гласит надпись «Надежда Кусон-гу. Воспитание будущего таланта». Часы на запястье спешат, но Чимин знает, что уже слегка припоздал. От этой мысли он только ускоряется. — Класс шумный, — тихо бубнит себе под нос мужчина в возрасте, провожая Пака до нужного им кабинета. — Это не беда, если знать правильный подход, — сухая улыбка не внушает доверия, но возразить он ничего не успевает, так как мужчина уже открывает дверь, из-за которой доносятся крики и разговоры. Чимин заходит внутрь за завучем по воспитательной работе, сжимая свою сумку на плече. Осматривает класс взглядом, замечая, как все ученики наконец рассаживаются по местам. — Класс, это ваш новый учитель по английскому и классный руководитель, до того момента, пока госпожа Чан не выйдет из декрета. Пока Чимин раскладывал вещи за учительским столом, мужчина что-то грозно наставлял этим ребятишкам. Чимин не приветствовал такой подход к воспитанию, расслышав в монологе его коллеги слова «Вы самый худший класс», «Никто из вас не сдаст выпускной экзамен на нормальный бал». Видимо, только Чимин заметил тот баннер при входе в здание школы. После хлопка двери подростки потихоньку оживают, продолжая переговариваться, до него доносятся и парочка фраз о нём. Чимин вышел из-за своего стола, взяв чёрный маркер. Угловатым и размашистым почерком он написал своё имя на доске, поворачиваясь к классу. — Здравствуйте ребята, меня зовут Пак Чимин. Как уже сказал господин Ли, я теперь ваш учитель по английскому и классный руководитель, — он попытался улыбнуться более дружелюбно, чем это делал обычно. — Работать мы с вами будем по программе школы, но можем также и отвлечься от темы. — А вы откуда к нам приехали, сонсенним? — протягивая слова, произнесла неприлично красивая для такой глуши девушка за первой партой у окна. — Ну, — этот вопрос заставил смутиться. — Я приехал к вам из Чунчона. Здесь я по распределению после университета. Чимин вернулся на место, включая ноутбук, и принялся за прочтение имён учеников в надежде, что запомнит пару тройку, чтобы потом не позориться. Все Кимы в классе были на месте, затем следовал единственный из списка Мин. Учитель поднял взгляд, чтобы найти ученика по его голосу, а оказалось, что парень, который сидел за второй партой у стены, оказался ему вполне себе знакомым. Им был тот парнишка, что когда-то сидел у берега моря весь мокрый и отчего-то разбитый. Чимин попытался отвлечься, не задерживая взгляда на своём ученике, ведь тот даже, кажется, и не узнал его. Он продолжил чтение списка дальше, всё же иногда натыкаясь на слегка поверхностный взгляд от этого самого Мин Юнги. Из всего класса он запомнил лишь его имя. Перед окончанием последнего урока Чимин зашёл к ним, чтобы отдать уходящим ученикам заявления на экскурсию в горы Сораксан. — Не забудьте дать своим родителям бланки для подписи на поездку. Буду ждать их от вас к концу недели. Последним класс покидал Юнги, забирая бланк. Он остановился, на несколько мгновений вглядываясь в бумажку, и поднял голову. — Наш прошлый классный руководитель был предупреждён об этом. Мой официальный опекун работает по вахтам, и сейчас его нет в городе. Может ли моя бабушка подписать это? — правда, он умолчал о том, что отчим приедет в город в это воскресенье и, скорее всего, пошлёт с этими бумажками, ведь ему в этот момент нет дела ни до чего, кроме алкоголя. — Да, конечно. Только тебе ещё стоит принести от неё расписку. — Спасибо, — парень поклонился и вышел из класса.

***

Юнги соскрёб в доме все фрукты, какие только были, купив ещё парочку яблок, которые так любила его бабушка. В хосписе пахло антисептиком и ещё чем-то странным. Наверное, скорой смертью, а от этого ему ещё страшнее. Бабушка, он понимал, не будет жить вечно, как и он. Она уже стара, её болезни прогрессируют. Пару лет назад она оглохла на левое ухо, теперь даже в очках не видит текст, руки трясутся, а из-за болезни она не могла ходить чуть больше полугода. — Привет, бабуля, — громче обычного сказал парень, входя в палату, чтобы та услышала. Она повернула голову к нему и чуть улыбнулась, произнося приветствие лишь губами. Юнги поставил пакет на стул рядом с кроватью и присел на корточки перед ней. — Я заскочил к тебе после школы, — он взял её ладони, сплошь покрытую ревматоидными узелками на всех суставах. — Я уже пообедал, а ты? Она кивнула и улыбнулась шире. — Совсем скоро мы поедем на Сораксан. Я помолюсь там за тебя, бабуль, — парень улыбнулся совсем разбито, чуть ли не переходя на вымученный стон. Юнги склонил голову к её ладони и прислонился к морщинистой коже лбом. Крупные слёзы вырвались из глаз, смачивая постельное бельё. Парень тихо всхлипнул и содрогался от саднящей боли внутри и холода пола. Совсем не кстати именно сейчас настигли плохие мысли и всплыли умеренно запрятанные внутри гадкие чувства и воспоминания. Вдруг резко захотелось забыть всё. Абсолютно всё и навсегда. Забыть себя и свою жизнь, очистить голову и тело. Хотелось оказаться под колёсами, чтобы если не сбили на смерть, так заставили забыть всё. Какая уже, в принципе, разница? Но тихое шевеление вытягивало из размышлений. Бабушка пошевелила второй рукой, гладя его по макушке. И Юнги вспомнил, что пока рано сдаваться окончательно. Летом он как обычно устроится в небольшом портовом отеле соседнего города Сокчхо, а по вечерам будет работать официантом в ресторанчике с видом на Японское море. Всё наладится, и он почти два месяца не будет видеть отчима и одноклассников. Он заработает денег и поможет бабушке. Он выживет. Юнги ещё час болтает со старушкой обо всём, врёт, что ходил недавно с друзьями в кино, и что ему было очень весело, получая в ответ слабые, но счастливые улыбки и короткие тихие ответы. А потом он прощается с ней и в слегка преисполненном настроении идёт на выход. — Хэй, привет, Юнги-я! — на парковке он видит своего соседа господина Го и подходит ближе, чтобы поздороваться. — Здравствуйте, — парень вежливо поклонился, держа на лице улыбку. — Давай я тебя подвезу? Не будешь же ты столько пешком идти? Мин согласился и сел на пассажирское сидение пикапа. Старичок завёл мотор и поехал по главной дороге в сторону Донхо, тихо болтая о всяких бытовых вещах. — Намхёк-ши ещё не вернулся? — от упоминания этого имени Юнги становится не по себе. — Ещё нет, — и Юнги этому рад. Некоторые не понимают, что от одного имени может быть ужасно больно и страшно, а он знает об этом не по наслышке. — А, мой сын тоже, — парень перевёл свой взгляд на пейзажи за окном. Уже совсем скоро должен быть закат. — Как твоя бабушка? — Без изменений. — Жаль, но надеюсь, она поправится, — Юнги отчаянно хотел этого. — А как госпожа Пак? — для вежливости интересуется парень. — Ох, она идёт на поправку. Мне так жаль, что пришлось отдать её туда, но скоро начнётся сезон посадки риса, и я не смогу ухаживать за ней. — Я надеюсь, что всё будет хорошо. Юнги прощается с соседом и не спеша идёт по привычной ему дороге, размеренной и одинокой. Над головой спешно темнеет, набегает более сильный ветер, принося с собой морозный трескучий воздух из глубин моря.

R.Roo – Thank You

Мысли сами по себе вьются, но старательно обходят парня стороной, оставаясь неслышимым гамом где-то за пределами его понимания. Он не хотел думать или что-то чувствовать сейчас, не хотел углубляться в свои мучения. Ему просто нужна была тишина, покой и запах соли. Чтобы просто сидеть на песке, ронять слёзы на ладони и дышать свободно. Чтобы как собственный призрак на горизонте – мерно плыть по волнам. В метрах ста припаркована чья-то машина. На высоте верхушек сосен проносится гулкий шум штормового ветра, иголки сыпятся вниз, а под ногами шуршит сухая трава с прошлого сезона. Юнги уже видит сквозь небольшую возвышенность волны и отблески света неполной луны на тёмной ряби. Всё это завораживает и заставляет хотеть смотреть бесконечно на все эти пейзажи. Одухотворённая природа, словно понимающая мать, успокаивает днями и ночами, нашёптывает что-то неуловимое, совсем незаметное, но от этих мелочей становится приятно и легко. Хотелось взвыть от обиды совсем чуть-чуть. Совсем капельку. Парень устраивается на сухом песке, расстелив на землю свою толстовку, а сам остаётся в старой водолазке и ветровке. После матери у него остался лишь дом, который он ненавидит всей душой, старые растянутые вещи и плохие воспоминания о детстве. Хоть раньше, хоть сейчас он искренне не понимал, почему же так она ненавидела его. Что он сделал? Возможно, родился. Но бабушка говорила, что он хоть и появился неожиданно, но был любим. Пока его настоящий отец не умер. — Он был рыбаком и часто отсутствовал. Если Джонён не плавал в море, так горбатился в порту Сокчхо. Тогда платили мало, и он только и делал, что работал. В свободное время он постоянно с тобой сюсюкался, хотя на вид был холодным и безэмоциональным. Я думаю, он очень сильно любил тебя. А потом он пропал… Кажется, их судно перевернулось во время шторма, и все погибли. Юнги часто смотрел на семейную фотографию в одном из забытых когда-то альбомов. Там они то ли на прогулке, то ли только из роддома. И лица его совсем не видно – только огромный свёрток одеял на руках у высокого и крепкого мужчины с такой же улыбкой, как у него, и мама, ещё красивая и ухоженная. Так больно даже от мысли о том, что могло быть по-другому. Так ужасно больно… В отражении воды будто застыла картина его немногочисленных, но мучительных воспоминаний о прошлом. У кого-то первое, что он запомнил из детства – прогулка, неудачное падение или вкусный торт. Ну, а Юнги помнит пьяную женщину, устроившую истерику его бабушке. А дальше только хуже. Она редко баловала его чем-то, но всё же покупала торт на день рождения. А ещё первое лето, когда с ними стал жить Намхёк. Тогда они купались в море и делали блинчики плоскими камнями на воде. Намхёк тогда выиграл, но купил всем по мороженому. Юнги думал, что будет счастлив, и ошибся во всём и сразу. Он, кажется, завалился спиной на землю, не боясь испачкать одежду или волосы в песке. До ушей доносился звук убаюкивающих волн и далёкие крики птиц, терявшихся в шорохе деревьев. Его разморил сегодняшний день, а те силы, что он оставил в слезах на постели бабушки, заставляли закрыть глаза. В дымчатых облаках, где он сейчас парил, было так спокойно и тихо. Пар щекотил кожу, покрывая испариной, словно он держал руки над горячей кипящей водой. Только вот не чувствовал он ни температуры, ни дискомфорта, ни боли. Может быть, это море вытягивает из него все силы с каждой набегающей на берег волной? Похоже на то – будто бы он умирает, медленно и по каплям оставляя своё тело в таком живописном месте. Кажется, за своими потаёнными желаниями уйти навсегда он не услышал, не почувствовал приближения фигуры. И когда его потрясли за плечо как-то резко и неожиданно, он распахнул глаза, быстро отпрыгивая. Почему-то показалось, что фигура эта похожа на отчима: такая же широкоплечая и плотная. Парень стал дышать тяжелее, понимая, что теперь шум волн перебит его частым пульсом. Он уже открыл рот, чтобы кричать, но смог приглядеться получше. Человек был чуть меньше, чем себе представил его гипертрофированный после дремоты мозг. Плечам размера добавляла объёмная куртка, и силуэт лица был не таким резким. — Юнги… Прости что напугал, — прозвучал виновато знакомый голос. — Учитель? — Мин наконец разобрал, что этот приятный мягкий голос принадлежит их новому преподавателю. И сейчас ему стало как-то не по себе. Они постоянно сталкиваются здесь, в те моменты, когда парень до безобразия слаб. Стыдно-то как перед ним. Да и не ожидал он, что кто-то когда-нибудь станет свидетелем его вот такого – слабого, беспомощного, сломленного. — Юнги, встань с земли. Ты ведь почки продуешь или чего похуже. Учитель протянул руки, чтобы поднять его на ноги, а Юнги остолбенел. — Иди сюда, — безобразно большие руки мужчины тянутся к его плечам, поднимая с пола. Своими пальцами он оставляет синяки на коже, и от этой боли у него катятся из глаз слёзы. — Пожалуйста… — тихо хрипит Юнги, когда его кидают на кровать, что скрипит под ним и сразу же навалившемся на него мужчиной. Одежда рвётся, а эти противные пальцы всё тянутся и тянутся к нему, к коже, к тем местам, где их быть не должно. Там, под этими руками заканчивается и детство, и здравый смысл, и его невинность. Там, кажется, впервые разбивается в мелкие осколки сердце и душа. Именно там и в тот момент он сколачивал Юнги гроб собственными руками, пока в другой комнате беспробудно спала его мать, напившись обезболивающего, чтобы заглушить боль от ударов своего нынешнего мужа. Намхёк первый раз избил её, а потом пришёл к маленькому Юнги. — Не трогайте меня! — мальчишка взвизгнул и ударил мужчину по руке. Он отполз на полметра назад по холодному песку, а глаза горели страхом после неожиданных воспоминаний. Чимин с болью внутри взглянул на паренька, что как испуганный зверёк пытался убежать от чего-то режущего по живому. Пак знает этот взгляд. Он видел его в собственном отражении так часто, что не забудет. И видел такой же взгляд слишком уж дорогого ему человека перед тем, как в следующий миг, крича и плача, увидеть его на земле в луже крови. — Юнги, не бойся, — он поднялся на ноги, замечая, как парень дёрнулся вновь, и отступил на метра полтора назад. — Я не буду к тебе приближаться, если тебе некомфортно. В ответ Юнги лишь дышит тяжело и смотрит забито. — Я тебе неприятен? Мин молчит сначала, слегка теряется, а потом оглядывается по сторонам и, кажется, приходит в себя. — Нет, — более уверенно произносит он и резко поднимается на ноги. — Пожалуйста, побереги своё здоровье. — Хорошо, — его ученик отряхивается, взъерошивает волосы и дёргано забирает с песка свою толстовку. — До свидания. — Будь осторожнее по дороге домой! И позвони родителям! Юнги слышит это вполуха, пока добирается до рощи сосен у берега. Странное у него чувство сейчас в груди бушует, а он не понимает, да и не хочет понимать. — Юнсу, это ты?.. — лепечет себе под нос Чимин и падает на песок, складывая ноги по-турецки. На губах у него самая разбитая улыбка, а в глазах застыли слёзы от таких давних воспоминаний. Особо сильная волна почти что достигает его, смывая с песка отпечатки ладоней Юнги.