Гордость - превыше всего

      ОГРОМНЕЙШИЙ ТРИГГЕР ВОРНИНГ - в главе подробно описывается селфхарм и попытка суицида. Будьте осторожны!!       Я выкуриваю уже третью сигарету подряд, вгрызаясь в фильтр каждой так, словно от этого зависит моя жизнь. И всё же, несмотря на количество никотина в крови, успокоиться не получалось. Порезы на руках были заботливо перевязаны матерью в приступе нежности, но смотря на эти бинты в голове лишь повторяются слова Авроры. Я не смогу ей помочь. И ведь я сама это прекрасно знаю — за годы жизни с ней в нашем опустевшем после аварии доме я осознала, что мои жесты любви запоминаются лишь до следующей рюмки водки. Но я не могла перестать, в смутной надежде на перемены продолжая помогать ей. Ведь она поменяется, она должна поменяться. Я должна поддерживать её на плаву, даже если сама я уйду на дно. Мне нужно, чтобы она меня видела, слышала, мне необходима её любовь. Мне больше не от кого её ждать.       Конечно, Сандра и её родители всегда готовы мне помочь, её мать и вовсе просит называть её «мама». Но ведь это неправильно. Моя мать жива, чёрт возьми, и мне не нужна её замена! Я ненавижу, когда люди решают, что раз моя мать алкоголичка — она для меня не должна существовать. Но как могу я даже притворяться, что её нет, если она тут, если она дышит, обнимает меня, если она так, блять, старалась, чтобы забрать меня обратно из детского приюта?! Как смеют люди притворяться, что понимают хоть что-то о моей семье, как смеют все считать, что знают больше меня лишь потому, что я несовершеннолетняя? Жизненный опыт зависит не от возраста, а от обстоятельств, ведь многие с самого детства сталкиваются с пиздецом окружающего мира, но почему-то их опыт воспринимается только когда им исполняется восемнадцать.       Чертыхнувшись я вытаскиваю ещё одну сигарету из пачки, в отчаянной погоне за минимальным душевным спокойствием. Я ощущаю на себе взгляд, откуда-то справа, но я не смею взглянуть туда, ведь я прекрасно знаю, кто на меня смотрит, и я пока не готова посмотреть ей в глаза. Ведь она беспокоилась, так же как я беспокоюсь о своей матери, ведь она молила меня не идти туда, как я умоляю свою мать не выпивать. «Хотя бы сегодня, мам, пожалуйста, — собственный плачущий голос ударяет по ушам с силой особенно громкого рок концерта. — Сегодня родительское собрание, надо мной и так издеваются!». Я невольно ёжусь, ощущая фантомное жжение от пощёчины, что я заслужила после тех слов. Это одно из последних воспоминаний со времён моей предыдущей школы, последним была как раз попытка учеников спихнуть меня с крыши. А ведь их даже не наказали. Никто не оформил попытку убийства, лишь директриса попросила замять это дело и тихо уйти из школы. Словно это была моя вина. Словно я стала пятном на репутации школы, от которого стоило поскорее избавиться. Ведь они не смогут объяснить, почему не реагировали на мои крики о помощи, на мои просьбы решить что-то с этими мразотами. Всем было плевать. Всем всегда было и будет плевать. Это уже вошло в привычку, что, судя по всему, и стало причиной, по которой вечное равнодушие матери меня не отталкивает.       Сигарету я выкуриваю слишком быстро, но всё равно не могу полностью успокоиться, особенно сидя под чужим, наверняка полным слёз, взглядом. Наверное, это моя вина. Не стоило ставить ей такой ультиматум и ожидать, что она останется стабильной, выпустив наружу эмоции, что копились внутри неё почти двенадцать лет. Глупо было надеяться, что эту пропасть между нами можно чем-то закрыть. Вероятно, стоило просто оставить её в покое, угомонить свой синдром спасателя, не пытаться спасти человека, которому это было не нужно. Ведь теперь я навредила не только себе, но и ей. Весь её мир рухнул буквально за пару недель, а я тупо надеялась, что всё пройдёт спокойно. И, похоже, я испортила наши отношения окончательно, хотя я злилась лишь в моменте, когда решила, что она, как и другие, считает мою мать ненормальной. Потому что я забыла, что её мать такая же и без алкоголя. Я напала на ту, которая лишь пыталась помочь, пыталась вытащить меня оттуда, откуда я смогла вытащить её, но не саму себя. Обхватываю лицо руками, чувствуя, как сердце, по ощущениям, медленно рвётся на части, а глаза щиплет от нового потока слёз.       В очередной раз я разрушаю, не выслушав, в очередной раз ранила, хотя клялась себе, что никогда не буду как мои бывшие одноклассники. Я подвела тебя, Аврора. Я забылась, отвлеклась, но теперь это не имеет значения. Ведь теперь она наверняка вернётся домой. Может, так будет проще. Будет гораздо проще, если мы больше не будем разговаривать, если она снова будет зомбирована и всё вернётся на круги своя. Ненавидеть гораздо проще, чем любить. Будет проще, если всё забудется — мы ведь того и хотели, да? Хотели избавление от этой взаимной, но невероятно болезненной любви. Аврора лишь каждый раз боится меня ранить, боится сделать лишний вздох. Потому что дома, рядом с моей матерью, мне гораздо сложнее продолжать быть понимающей. Сложно пытаться поддержать кого-то когда само присутствие мамы дома вызывает раздражение и боль, заставляет почти всё время молчать, лишь иногда срываясь на всё живое.       И как же надоело, что моя мать продолжает активно разрушать то небольшое счастье что я ощущаю, просто существуя рядом. Как же раздражает, что несмотря на её полнейший похуизм, за исключением внезапных приступов любви, она всё равно умудряется повлиять на каждую сферу моей жизни. Несправедливо. Просто отвратительно осознавать то, как мало я контролирую хоть что-то в своей жизни из-за того, что моя мать решила опустить руки. Разумеется, она ходит на работу, даже пропивает не всю зарплату, оставляя денег на еду, чай и безумно редкие, но всё-таки приятные подарки. Но она уже давно перестала это делать чтобы продолжить свою жизнь, она лишь старается, чтобы меня не забрали снова. У неё больше никого нет, и она хватается за меня как за последнюю соломинку, чтобы убедить себя, что она по-прежнему держится, раз ребёнка не забрали. Но сложно быть последним островком надежды для стольких людей одновременно, сложно продолжать поддерживать других, когда в собственной жизни не видишь и капли смысла. Я устала быть постоянной опорой для собственной матери, устала надеяться, что скоро она возьмёт себя в руки. Невероятно хочется хотя бы небольшого перерыва от этого.       Конечно, Аврора права. Мою мать надо сдать в рехаб, я не смогу её вытащить сама, но… Мне исполнится восемнадцать лишь через полгода, и вряд-ли мне позволят одной оставаться дома на те месяцы, если не годы, которые уйдут на лечение моей матери, да и зарплаты официантки в маленьком кафе едва ли хватит на полноценное питание, сигареты и такую необходимую мне терапию. Ближайшие родственники — бабушки и дедушки, и те находятся в нескольких штатах от нас. Да они и после аварии отказались взять меня к себе, вынуждая отправить меня в детский дом пока мать не найдёт себе работу. Один год, ровно один год я провела там, пока комиссия не увидела, что работает мама стабильно и не пьёт. Брошенных детей становилось всё больше, особенно младенцев, ведь несмотря на то, что аборты законны в Миннесоте, всё чаще по телевизору идут программы, всё дальше распространяющие мысль, что аборт это убийство. В детском доме и так места было не шибко много, но к моменту моего освобождения его там вовсе не осталось — всем новеньким, кто уже мог спать где угодно не задыхаясь, приходилось спать на матрасах. Я, разумеется, тоже спала на матрасе. Мне было совсем не до комфорта в то время, ведь спать почти не удавалось из-за постоянных истерик и слёз. Я липла к воспитательницам по ночам, не желая оставаться наедине со своими мыслями. Поначалу они ворчали, что детям ночью нужно спать, но вскоре смирились, ведь только так я оставалась спокойна. Потому что стоило голове коснуться подушки, как воспоминания об аварии зацикливались в голове, заставляя снова и снова слышать предсмертный хрип отца.       Я не смогла даже попрощаться с ним — психолог заключил, что с плачевным состоянием моей менталки посещать похороны моего папы мне нельзя. Тогда ещё не спившаяся мать послушала совет врача, и поскольку во время похорон должен был проходить очередной сеанс с психологом, она подбросила меня к нему. Мне было так тошно. Он продолжал говорить «это для твоего же блага Кристина» и что я «ещё не готова к этой встрече», и если в начале сеанса я ещё сдерживалась, то под конец я сорвалась на крик и истерику. Я плохо помню что было на том сеанса. Помню, что кричала, помню это мерзкое сочувствие в его глазах, эту тошнотворную жалость, что лишь усугубляло мой гнев. Мне не нужна жалость. Я не слабая, мне не нужна эта жалость, не нужно сочувствие. Я кричала до хрипоты, обвиняя его во всём, что можно и нельзя. Потому что я должна была увидеть его, я должна была обнять его в последний раз, даже если бы это уничтожило мою психику.              Лишь позже, когда факт того, что меня не пустили на похороны отца перестал вызывать столько боли и я хорошенько об этом подумала, то поняла, что вид его мёртвого тела, да даже просто закрытого гроба, был бы последней каплей. Было трудно осознавать, что я не смогла увидеть его в последний раз. Увидеть его спокойное лицо, лишь бы перекрыть воспоминания о том, как его раздавленное тело вытаскивали из-под дерева. Я видела вдавленный нос, разодранный глаз, а после работник полиции приказал закрыть машину скорой и уехать, потому что я уже собиралась встать с носилок, метнуться к нему в отчаянии. И всё же, я бы не смогла увидеть его снова. Теперь я это понимаю, ведь одна мысль об отце выбивает землю у меня из-под ног, а как бы я повела себя со свежей душевной раной — неизвестно.              Безумно хотелось вернуться в комнату, взять в руки кисть, или, вероятнее, канцелярский нож, вылить эмоции хоть куда-то. Оставить свои воспоминания хоть где-то кроме моей головы, будь то на моём и без того изуродованном теле, или на холсте, рисуя очередной рисунок, который в пору использовать для теста Роршаха. Сигареты закончились, и я со злостью швыряю пустую пачку на влажную траву, ведь теперь придётся вернуться домой — тем более что с неба начали падать снежинки, а ледяной ветер всё набирал обороты, предвещая очередную снежную бурю. А внутри Аврора. Наверняка с щенячьими глазками, наверняка напуганная, трясущаяся где-то в углу комнаты, а я не уверена, что готова перенести это сегодня. Но и мысль о том, что она решит куда-то уйти меня безумно пугала. Ведь всё равно она мне нравится, и всё равно я за неё боюсь. Не хочу терять её, боюсь, что после всего прогресса, после того, как я полностью сломала её прежние установки, она попробует вернуться домой. Но больше я боюсь, что пытаясь помочь ей я разрушила её жизнь. Больше всего я боюсь, что Аврора проклинает меня, что ненавидит то, как я поменяла её жизнь. Ведь она жила в комфорте, пусть и с отвратными родителями, но она и не знала, что ей плохо. Порой, жизнь в иллюзии в разы проще болезненной реальности.        — Кристина, быстро домой! Я не собираюсь платить тысячи долларов если ты заработаешь себе инфекцию!        — А я, блять, не собираюсь платить сотни тысяч чтобы пересадить тебе твою пропитую к хуям печень! Оставь меня в покое!        — Это меньшее, что ты можешь сделать, учитывая то, что ты сделала!       Меня с силой передёргивает, и я неверящим взглядом смотрю на дверь, а затем лишь вздыхаю, потирая свежие бинты. Разумеется. Разумеется, забота моей матери не может длиться дольше пары минут, когда её разум прочищен от алкоголя после работы. Разумеется, стоило ей выпить, и она забыла обо всём. Забыла о том, как пыталась утешить меня в машине, когда мы навещали папу на кладбище, забыла, как нежно целовала мои порезы пока бинтовала их. Забыла все ласковые прозвища, все обещания. Её любовь всегда временная, причём в эти моменты она словно не помнит о том, что творила под алкоголем. Она моментально становится какой была до аварии, только плачет чаще. И я никогда не знаю, когда её переклинит, когда всё в очередной раз внезапно поменяется, и нежные поглаживания сменятся железной, болезненной хваткой. Поэтому я на всякий случай нападаю первая. — Крис, — Звучит на грани слышимости из окна моей комнаты, и я моментально оборачиваюсь. — уже холодает, возвращайся.       Меня слегка передёргивает от непривычной пустоты в голосе Авроры. Нет ни привычного холода, ни той заботы, с которой она говорила со мной в последнее время. Внутри меня звучит тревога. Что-то не так. Я тут же подскакиваю, без раздумий забегая домой, и трясущимися то ли от холода, то ли от стресса руками запирая дверь. Мне уже плевать на прежний гнев, на мимолётную обиду. Я не должна была бросать её одну, не должна была кричать. Она пришла за моей помощью, пыталась помочь мне хоть с чем-то в ответ, а я поступила как свинья, не смогла сдержаться. — Рора? — Свет в комнате выключен, но я различаю сжавшийся силуэт у окна и осторожно подхожу. — Рора, я погорячилась тогда, хорошо? Я… не хотела чтобы так получилось. Просто мне бывает сложно контролировать себя, когда дело касается мамы. — Я осторожно присаживаюсь на край кровати, но взгляд Энджон по-прежнему прикован к окну. Света луны и уличных фонарей едва ли хватает чтобы осветить хоть половину комнаты, зато их вполне достаточно, чтобы разглядеть опухшие глаза и мокрые следы на щеках. Я убираю прядь её волос за ухо, садясь прямо напротив неё. — Рора?.. — Я ранила тебя. Я это заслужила, всё в порядке. — Её голос звучит почти роботическим, и по спине пробегает холодок. — Неважно, как я стараюсь сдержаться, как сильно всё контролирую — я продолжаю ранить тебя. — Аврора, — Я стараюсь говорить ровно и серьёзно, но на глаза наворачиваются слёзы. — ты хотела меня защитить. Ты не ранила меня, всё было наоборот. Я думала, что больше никого не раню, никогда, но в итоге при первой же проблеме я сорвалась на тебя. Это неправильно, и мне безумно жаль.       Что-то изменилось в Авроре. Едва уловимое, но я чётко почувствовала это изменение. Оно происходило и раньше, когда внезапно после драки она резко успокаивалась, или, наоборот, спокойствие между нами нарушалось внезапным гневом. Я невольно отодвигаюсь, чувствуя приближение чего-то плохого. В последний раз я так чувствовала себя лишь с одной из моих бывших — та страдала от пограничного расстройства, и от любого стресса в её голове мог щёлкнуть какой-то переключатель, полностью меняя настрой. Она не хотела это лечить, даже не пыталась, поэтому мне пришлось уйти. Её расстройство было невероятно интенсивным, она забывала всё хорошее, что видела во мне раньше, пытаясь убрать меня из своей жизни любым способом, а после, обычно на следующий же день, вновь идеализировала меня, бесконечно извиняясь и плача. — Конечно тебе жаль. Разумеется. — В её голосе звучит лишь холод, а плечи распрямляются. — Знаешь, удобно просто извиниться и решить, что всё в порядке. Удобно сделать вид, что я не умоляла тебя остаться, что я не ревела, потому что боялась тебя потерять, что ты меня не бросила. — Она отворачивается к окну, а у меня перед глазами одна за другой бегут воспоминания о той девушке. Аврора ведь другая, правда? — Аврора, мне нужно было выйти. Мне жаль, что так получилось, но я не думала, что тебе это так важно. — Не подумала? — Из груди Энджон вырывается истеричный смешок. — Да, ведь ты так часто видела, чтобы я молила тебя о чём-то, не так ли? — Она практически шипит, подскакивая с кровати, и я неосознанно сжимаюсь. Видимо, не настолько она и отличается. — Не всё в этом мире может быть о тебе, Аврора. Я не могу выбирать между тобой и матерью. — Я стараюсь убрать из голоса дрожь — я действую практически на автомате, ведь сознание моё всё ещё в тех воспоминаниях, где меня, в очередном срыве, пытается задушить та бывшая. — Действительно, сложно выбрать между той, кто вспоминает о своей дочери всего на пару часов в неделю, и той, кто старается тебя защитить. — Рора, я не бросала тебя. — Я осторожно подхожу к ней, пытаясь вспомнить, что я читала про пограничное расстройство. Это не она говорит. — Вы мне обе дороги, я не хочу выбирать между вами. Ты мне по-прежнему нравишься, я всё равно вернулась домой, не выгнала тебя, верно? — Ещё бы ты меня выгнала. — Презрительно фыркает Энджон, но стальной взгляд слегка смягчается. — Я просто не понимаю, почему ты решаешь бросить меня ради этой мрази. — Я повторю это в последний раз, хорошо? Я тебя не бросала. Видишь? Я тут. — Я осторожно приобнимаю её со спины несмотря на недовольный оклик. — Я понимаю, почему ты её не любишь, и ты можешь с ней не разговаривать если не хочешь, это твоё решение. И всё же у меня сейчас нет выбора, кроме как довериться ей, ведь обратно в детский дом я не хочу. — Выбор всегда есть! Я ведь сбежала из дома, а ты не можешь сделать это ради меня? — Я могла бы, но ведь тогда нам негде будет жить. Я беспокоюсь о твоём благополучии, а не только о своём. — Тогда почему ты меня оставила? — Злость в её голосе смешалась со слезами, и я почти облегчённо вздыхаю — похоже, она медленно успокаивается. — Ты должна была остаться со мной, а не оставлять меня ради неё! Ты обещала быть рядом, Льюис, ты обещала меня поддерживать, а не бросать меня из-за этой… Женщины! — Ты права, я должна была остаться. — Наконец соглашаюсь я, чувствуя, как Аврора застывает в моих руках. — Я должна была помочь тебе и поддержать, но я решила пойти к кому-то другому. Возможно, это ощущается как будто я бросила тебя, но я всё равно вернулась, потому что ты мне важна и нравишься. Верно? — А вдруг ты однажды не вернёшься? — Шёпотом, словно боясь даже предположить подобное, спрашивает она, накрывая мои руки своими. — Ну куда я от тебя денусь? Я же люблю тебя. — Я тихо смеюсь, и тут же краснею до самых ушей. Да уж, не так я представляла своё признание, но её тихий, хоть и всё ещё полный слёз смешок, определённо того стоил. — Я не знаю, что будет в будущем, Рора. Мы обе… Не совсем стабильны. Но я вижу, как ты стараешься, и как хочешь меняться, и это я в тебе ценю больше всего. — Прости… — Всхлипывает Энджон, сползая на пол, словно из неё резко высосали все силы. — Я так привыкла делить мир на хорошее и плохое из-за родителей. Мне очень сложно перестраиваться. — Ты хотя бы пытаешься, Рора, причём вполне успешно. Я горжусь тобой. Я сажусь рядом с ней и она прижимается к моей груди, скрывая в ней свой отчаянный крик и последующие слёзы. Мой взгляд невольно падает на мой тайник, где хранится сумма, что я откладывала на переезд, терапевта и психиатра. Возможно, в данной ситуации первым по приоритету был не переезд, о котором я так мечтала. — Почему мои родители меня бросили, почему меня все бросают, Крис? Сначала биологические родители, а теперь и мои настоящие родители даже не пытаются меня найти! — Думаю, твои родители уверены, что ты сама вернёшься к ним когда успокоишься. Они ещё не бросили тебя, они просто не знают, как поступить. — Не отпускай меня к ним. Пожалуйста, не отпускай меня. — Как-то по-детски просит Аврора, цепляясь за меня, и я крепко прижимаю её к себе, не говоря ни слова, но этого оказывается вполне достаточно. — Пойдём завтра прогуляемся? Нам стоит развеяться. — А школа? — Неуверенно спрашивает Энджон. — Предлагаешь мне появиться в школе с девочкой, которая сбежала из дома? Уверена, уж нашей школе они сообщили, что если ты появишься на их территории, они должны сообщить им.       Она лишь кивает, хотя на языке явно вертится что-то ещё, о чём ей важно сказать. Но она молчит, а я даже не пытаюсь её разговорить, боясь спровоцировать ещё одно расщепление. Я лишь тихо напеваю ей какую-то колыбельную из моего детства. Конечно, мне не достался мамин нежный певчий голос, но не похоже, чтобы Авроре было хоть какое-то дело, ведь всего через пару минут слёзы на её щеках подсохли, а дрожь почти сошла на нет. Лишь редкие всхлипы напоминали о недавних событиях, но и они довольно скоро сменились размеренным, спокойным дыханием. Мы просидели так довольно долго — Аврора положила голову мне на колени, сжавшись в позу эмбриона, вслушиваясь в моё негромкое пение и следуя за моей рукой, которой я осторожно перебирала её волосы. — Что поёшь? — Прерывает она тишину, нарушаемую прежде лишь бушующей за окном метелью. — Мама раньше пела мне эту колыбельную перед сном. Она была певицей перед тем, как… — Мне приходится сделать глубокий, дрожащий вздох прежде чем продолжить. — Перед аварией. Писала их и пела, даже придумывала для меня колыбельные время от времени. — Это она тебе руки перебинтовала? — Едва слышно спрашивает Энджон, словно боясь даже мельком упомянуть мои порезы. — Я обычно не трачу на это время, всё равно хожу с длинными рукавами почти круглый год. — Я криво улыбаюсь, но Авроре это явно не кажется смешным. — С ней такое часто происходит когда она приходит с работы, потому что там она не может пить. — Я просто не совсем понимаю, почему она делает такое, особенно после того, как она тебя- — Я тоже не понимаю, но это и не важно. Я просто рада, что она хоть иногда возвращается в реальность. — Резко прерываю я, стараясь не смотреть ей в глаза.       Потому что я солгала. Потому что я ненавижу когда мама снова становится ласковой, ненавижу, когда она становится прежней. Ведь каждый раз, когда она возвращается к оскорблениям, меня как будто снова бросают. Снова и снова, швыряет меня туда сюда, не зная, когда ожидать этого щелчка. Ведь каждый раз в груди заново загорается надежда, что мама вернулась, и каждый раз я вновь сталкиваюсь с реальностью того, что её не спасти, по крайней мере не собственными силами. Возможно, это и есть инфантилизм — надеяться хоть на какие-то изменения несмотря на то, что ни один фактор не изменился, но я всё равно это делаю, словно одна надежда всё поменяет. — Разве тебе этого хватает? — Разумеется нет, но я сейчас ничего не могу с этим сделать. Меня некому спасти; бабушка с дедушкой и в первый раз не смогли взять меня к себе, а сейчас, когда мой дедушка едва ходит, и подавно не смогут. — Я невесело хмыкаю, невольно замирая всем телом. Тема болезненная — сложно принять то, что на тебя активно забили хер, пусть даже и имея за этим хорошую причину. — Неужели и вправду ничего нельзя поделать? Я не хочу, чтобы она делала тебе больно. — Она осторожно, боясь повредить порезы, но всё же настойчиво хватает меня за запястье, заставляя посмотреть ей в глаза.       Я лишь мрачно усмехаюсь, ничего не отвечая. Метод, конечно, есть, но не слишком эффективный. Можно закрываться в комнате, прятаться, боясь издать лишний звук. Вот только в пьяном угаре она частенько вдруг вспоминает, что моя комната существует, что там существую я. А я устала прятаться. Устала дожидаться хлопка двери чтобы поесть, устала ходить на цыпочках, лишь бы не потревожить, не разбудить. Я откровенно заебалась пытаться найти к ней подход, поэтому я и забила, и именно поэтому сейчас я выхожу встречать её несмотря ни на что, именно поэтому наши споры слышно даже у соседей. Мне уже плевать. Внутри меня бесконечная борьба между полным похуизмом и детской надеждой на то, что моя любовь каким-то образом исправит её сама по себе. Как же я презираю эту свою часть, ненавижу. Как же я её ненавижу. Ведь надежда ранит сильнее чем попытка забить на единственное, что у меня осталось после аварии. Пусть пустоту в груди и сложно заполнить, и всё же это проще пережить чем то, с какой силой я падаю каждый раз, как моя надежда разбивается о грёбаную реальность. Каждое падение оставляет от меня лишь осколки, собрать которые было мне не под силу, а других я и не подпускала.       И мне так надоело влияние моей матери на всю мою жизнь, надоело то, что я позволяю другим людям разрушать меня снова и снова, что я не могу просто, блять, взять себя в руки как многие мои ровесники. Почему, почему, почему я не могу быть как они?! Почему не могу жить как другие, почему именно мне выпало столько хуйни, именно я должна страдать? В голове полный хаос, но я продолжаю держать лицо насколько могу, боясь перетянуть на себя даже краешек одеяла. Авроре нужна твоя помощь. Соберись, блять, пока не поздно. — Осталось ведь совсем немного потерпеть, Рора. Когда мы закончим старшую школу, я подам заявления в несколько университетов, буду жить в общежитии, а мать смогу отправить в рехаб. — Это займёт ещё целый год, Крис, а твоя мать с каждым разом бьёт только сильнее! — Аврора резко садится, серьёзно смотря мне в глаза. — А что мне остаётся? Тоже сбежать? А куда, если ты уже у меня? Отец Лекси полицейский, и если меня он ещё прикроет, то тебя — не факт. — Хватит жертвовать собой ради меня! — Она срывается на крик, кладя руки мне на плечи. — Крис, я не беспомощна. Конечно, дома у меня хуйня, конечно я боюсь возвращаться, но это не стоит того, что она с тобой сделает, я не стою того. Не после всей той боли, что я причиняла тебе всё это время. — Я молча отрицательно качаю головой, едва сдерживая истерический смех. Почему она не понимает? — Да, Кристина, да! Я не решила оставить всю свою жизнь позади только ради того, чтобы твоя мать тебя ёбнула в пьяном угаре. Я до смерти боюсь своих родителей, но ещё сильнее я боюсь потерять тебя сейчас. — Аврора… — Я делаю глубокий вдох, не зная с какой стороны подступиться. — Нет, даже, сука, не начинай. — Жёстко прерывает она, перекладывая руки с плеч мне на щёки, заставляя смотреть ей в глаза. — Если ты собираешься сказать, что можешь себя защитить — не надо. Думаешь, я не заметила что в тот раз, когда я защитила тебя от матери — ты не пыталась от неё отбиться? Ты не станешь ей вредить, ты не хочешь защищаться. Ты просто спрятала голову в песок, пытаясь не испортить с ней отношения. Я не хочу, чтобы с тобой было так же, как со мной! — По её щекам вновь бегут слёзы, но к собственному стыду я понимаю что не чувствую… Ничего.       Внутри я твёрдо убеждена, что правильно поступаю. Что я сделала всё, чтобы спасти Аврору, и только это меня и волнует. Она в безопасности. Она просто не понимает. И это пугает. Пугает, что я словно окоченела изнутри, думая лишь о том, что Рора здесь, что её больше не ранят. Это неправильно, это, блять, совершенно неправильно, но сколько бы я не отгоняла эту мысль, она возвращалась, словно назойливая муха. Я знаю, что это пиздец, это не должно происходить, но… Я ведь смогла обеспечить ей физически безопасное место. У меня такого никогда не было. — Кристина, поговори со мной, пожалуйста. — Из крика Аврора перешла на отчаянный шёпот, осторожно прижимаясь своим лбом к моему. — Я очень хочу понять, что происходит, но ты только отталкиваешь меня. — Потому что я только раню тебя, Рора. — Почему-то тоже начинаю шептать, смотря куда угодно, лишь бы не в чужие глаза. — Я просто хоч- — Меня прерывает грубый поцелуй, и от неожиданности я невольно вскрикиваю, чем Энджон нагло воспользовалась, неумело но оттого не менее страстно углубляя поцелуй. — Мне не нужна защита, Крис. — Чуть отстранившись шипит она прямо в мои губы, в ответ на что я могу только громко сглотнуть, ощущая, несмотря на надвигающуюся снежную бурю, невыносимый жар по всему телу. — Мне нужна правда, хорошо? С тобой что-то не так, и я хочу понимать, что конкретно, а не додумывать. Ты всегда выслушивала все мои проблемы, и я хочу сделать то же самое для тебя. — Ты не поймёшь, Рора. — Я нервно хихикаю, но улыбка тут же пропадает с моего лица. — Никто не понимал и не поймёт. — Даже если я не пойму, тебе ведь полегчает. — Она отчаянно цепляется за грудки моей футболки. С её лица исчезла та мимолётная уверенность, сменяясь прежней тревогой, словно она ожидала что это… Поможет? — Кристи, пожалуйста. Я ведь никуда не уйду, да мне и некуда. Я просто хочу знать, что не так, я хочу помочь, так же, как ты помогала мне. — Я не знаю, что говорить. — Стараюсь выглядеть как можно серьёзнее, задавить истерический смех. — Я уже сказала, что могла во время нашей… Стычки. — Значит, повтори мне это. — Аврора осторожно спускается одной рукой по моему запястью, беря мою ладонь в свою. — В этот раз я просто послушаю. — Она оставляет нежный поцелуй на моём перебинтованном запястье, не отрывая от меня взгляда и вызывая у меня судорожный вдох. — Я просто не понимаю, какой в этом смысл. — Тихо признаюсь я, краснея до кончиков ушей когда она медленно заползает мне на колени, одной рукой по-прежнему держа мою, пока вторая невесомо лежит на моей щеке, мягко её поглаживая. Сосредоточиться на своём ментальном состоянии в такой позе было практически невозможно. — И я не совсем понимаю, почему… — «Почему тебе не плевать, что я жертвую собой ради тебя» — так и вертится на языке, но я вовремя прерываюсь, осознавая абсурдность этого предложения. — Я не понимаю, почему ты так возмущаешься тому, что я тебя защищаю. — Сглатываю плотный ком в горле, пытаясь подобрать следующие слова. — Я не знаю, почему ты злишься, когда я это делаю, не знаю, почему тебя так ранит моя защита. Я ведь просто беспокоюсь, я просто пытаюсь помочь. Я разрушила твою прежнюю жизнь, я не могу оставить тебя с голой жопой на асфальте!        Голос дрожит и невольно повышается. Я жду ответных криков, жду каких-то ответов. Лишь бы я могла уже замолчать. Но Аврора молчит, как и обещала. Слушает. На глаза наворачиваются слёзы. Нет, нет, неправильно. Она не понимает, не понимает, не понимает, какой смысл ей рассказывать?! На шею словно ложатся две невидимые руки, передавливают поток воздуха, мешают продолжить говорить. Какой смысл говорить хоть что-то, какой смысл ей это выслушивать, если ничего решить не получится?! Она наверняка просто осуждает. Накапливает информацию чтобы потом насмехаться, чтобы посильнее надавить на болезненные точки. Но почему тогда она касается так нежно, словно боится навредить? Почему она молчит если ей не плевать? Услышать бы хоть слово, хоть какой-то звук, но в ушах только звон и громкое сердцебиение, дыхание сбивается, нет, срывается. Комната начинает кружиться, в глазах почти темнеет от слишком резкого, быстрого дыхания. Из груди по всему телу распространяется животный ужас. Бежать, бежать, надо сваливать. Нельзя позволить ей видеть это. Она не поймёт. Я отпугну её рандомной панической атакой. Возможно, я это и заслужила за то, что посмела поделиться своими чувствами. Ну и пусть. Одной всё равно лучше. Безопаснее. Я слышу собственный крик словно со стороны, я отчаянно обнимаю себя за плечи, пытаясь защититься от невидимой опасности. Я не понимаю, что происходит, чувствую только удушающий страх, и холод. Мне так холодно. Я сжимаюсь в клубок насколько могу. Страшно.              Откуда-то рядом раздаётся тепло, и контроля над телом хватает лишь на то, чтобы вжаться в источник тепла всем, чем можно. Я пытаюсь собрать мысли в кучу, пытаюсь успокоить хотя бы дыхание, пытаюсь пошевелить хоть пальцем, вернуть крупицу контроля над телом, но между моим сознанием и телом словно толстая, нерушимая стена. Мысли мечутся, я чувствую, как медленно теряю последнюю рациональную ниточку, поддаваясь чистой панике.        — Кристина, говори со мной. — Раздаётся знакомый голос, мой взгляд отчаянно ищет, откуда идёт звук. — Кристина, я рядом, хорошо? Дыши. Послушай меня. — Голос Авроры дрожит. Я вдруг понимаю, что она держала меня за подбородок, смотря мне прямо в глаза. — Сделай медленный вдох. Ты можешь сделать вдох? — В ответ я невнятно мычу, пытаясь вдохнуть как можно медленнее, цепляясь за эту задачу, чтобы сосредоточиться хоть на чём-то кроме первородного ужаса в моей крови. — Теперь медленно выдохни. Слышишь меня? — Я киваю, резко, больно, но киваю, медленно выпуская воздух. Сердце в груди понемногу успокаивается, хоть и по-прежнему разгоняет страх по моим венам. — Смотри на меня и дыши, всё хорошо. Просто смотри на меня. Тебе что-то нужно?        — Я н… — Речь прерывает очередной судорожный вдох, но всё равно чувствую как я медленно возвращаюсь в реальность. — Не знаю. — Всё таки выдавливаю я, едва не срываясь снова, когда в голове, голосом Авроры, звучит «Почему тогда истеришь?»        — Всё хорошо, Крис, ты отлично справляешься. Давай ещё один вдох. Не отводи взгляд, хорошо? — Я делаю вдох, чувствуя как, наконец, с шеи пропадают невидимые ладони, и насколько проще становится дышать ровно. Ощущая возвращение контроля над телом, я крепко обхватываю Аврору, прижимая лоб к её груди, стараясь дышать в такт. — Умница. Видишь, всё хорошо, ты в безопасности. — Шепчет Энджон на ухо, поглаживая меня по спине. — Тебе нужен перерыв?              — Нет, я… В порядке. Уже в порядке. — Я прячу лицо теперь уже в сгибе плеча Авроры, вдыхая ставший уже родным аромат её парфюма. — Немного посидим и можно поговорить.              ***        — Так что произошло? — Осторожно спрашивает Рора.              Мы сидим уже с двумя кружками ромашкового чая — его я заварила как только чуть успокоилась. Я нервно сжимаю свою кружку, разглядывая узор подсолнуха. Мамина любимая кружка.        — Это… Немного трудно объяснить. — Я вздыхаю, делая большой глоток обжигающей жидкости. — Это была паническая атака. Мне жаль, что тебе пришлось это видеть — знаю, зрелище не из приятных. Но спасибо, что помогла успокоиться.        — Я знаю, что это было, Крис. — Она кладёт руку мне на колено, и я едва не подскакиваю. — Я спрашивала про причину.        — А, — я прижимаю колени к груди и отвожу взгляд. Как это объяснить? — если честно, я не совсем могу объяснить причину. — Вспомнив просьбу Авроры о честности начинаю я. — Скорее всего… Твоё молчание? Нет, скорее… Смесь твоего молчания, твоей заботы и… Всего.        — Всего? Заботы? — Непонимающе уточняет Рора, и я чешу затылок, пытаясь сформулировать свои чувства.        — Я всегда чувствовала, что меня не понимают сверстники, особенно после буллинга. Они часто… Просто молчали когда я что-то рассказывала, а потом использовали эти вещи против меня. И… — Я покусываю губу, не совсем понимая, как вложить весь поток мыслей во время панической атаки в одно предложение. — Смотри, я могу обратиться за помощь лишь если у моей проблемы есть решение, мне не нужна просто поддержка, и как будто если у моих чувств нет решения — смысла о них рассказывать тоже маловато, ведь ни помочь, ни понять меня не смогут.        — Но ведь меня ты поддерживаешь, не пытаясь найти решение, разве нет?        — Я отделяю себя от остальных. — Отвечаю коротко, в голове по-прежнему формулируя объяснения. — А насчёт заботы… Я не считаю, что достойна ни её, ни любви. Из-за меня умер мой отец, из-за меня ты осталась без семьи, и твоя забота воспринимается как насмешка. Как будто ты, как раньше, воспользуешься любой крупицей информации чтобы ранить меня. — В голос возвращается дрожь и я стискиваю кулаки. Аврора тут же накрывает мои ладони своими.        — Ты же знаешь, что я не стану так с тобой поступать после всего, что ты ради меня сделала?        — Конечно, блять, знаю. — Я раздражённо вздыхаю. Конечно она не понимает. — Я знаю, что мои чувства не имеют смысла. Поэтому я и молчу о них!        — Мне просто было важно услышать, что ты это понимаешь. — Осторожно говорит Аврора, вновь кладя руку мне на щеку. — Я понимаю, что такие страхи не опровергнуть, но мне важно дать лишний раз знать, что я не уйду.        — Да не поможет это. — Я фыркаю, но всё-таки прижимаюсь к её ладони, нежно целуя её центр. — Уже ничто не поможет кроме терапии.        — Я всё равно буду пытаться задобрить тебя любовью- Ай! Ты чего кусаешься?!        — Не надо. — Резко прерываю я. На глаза снова наворачиваются слёзы, но я отчаянно пытаюсь их сморгнуть. — Я не хочу, чтобы ты тратила столько энергии на то, на что ты не в силах повлиять.        — Не хоти на здоровье, но я всё равно продолжу. — Аврора беззлобно усмехается, мимолётно целуя меня в нос. — И всё же, вернёмся к разговору до твоей панической атаки. Тебя что-то беспокоило.              Я резко вырываюсь из чужих нежных прикосновений, делая несколько глотков чая в надежде на хоть какую-то поддержку.        — Крис, всё хорошо. Я бы обычно не стала на этом настаивать, но…        — Я не понимаю, почему тебе не нравятся мои жертвы! — Выпаливаю, не дав себе одуматься. Брови Роры поползли на лоб, но она ничего не сказала, слушая. — Я не понимаю, чем тебе не нравится текущая ситуация. У тебя есть крыша над головой, у тебя есть физическая безопасность. У меня даже этого нет, поэтому я так стараюсь, чтобы она была хотя бы у тебя, но и этого, оказывается, недостаточно! — Я вцепляюсь в кружку в моих руках, чувствуя вновь нарастающий страх. — Я разрушила твою жизнь, я не понимаю, почему ты не готова принять хоть эту временную безопасность. И что, что мать иногда меня бьёт? Я уже привыкла и смирилась с тем, что она меня ненавидит. Зато ты в безопасности. — Голос дрожит, как, в общем-то, и всё остальное тело, но я смотрю ей прямо в глаза. — И я почувствовала, что… Что мне плевать на то, что ты думаешь. Потому что ты просто не понимаешь, потому что хотя бы ты в безопасности. Но ведь мне не плевать на тебя! Мне стало так страшно, что у меня в голове ты наравне с ебланами из школы, что ты не понимаешь.              Аврора подползает ко мне, медленно, словно боясь спугнуть. Она садится сбоку от меня, положив голову мне на плечо.        — Кристи, дело не в том, что я не понимаю, — Раздаётся её тихий голос рядом с моим ухом, и я невольно отворачиваюсь от щекочущих ощущений. — я прекрасно понимаю, почему ты так поступаешь, и я очень ценю твои жертвы. Просто за своим порывом защитить меня от всего ты не замечаешь, что ранишь меня.        — Я и так знаю, что раню тебя, Рора, в этом и проблема. — Глаза застилает пелена слёз. Почему она не понимает? — Я так хочу тебя защитить, что мне просто плевать. Я боюсь потерять тебя, но в итоге постоянно тебя отталкиваю, пытаясь сберечь. — Я едва одолеваю желание сбежать, спрятаться пока не поздно. Все усилия уходят лишь на то, чтобы не сдвинуться с места, и я так сосредотачиваюсь на этом, что едва не кричу когда Аврора вновь заговорила.        — Крис… — Она осторожно взяла меня за подбородок, разворачивая меня к ней лицом, но я упорно отвожу взгляд, не в силах теперь услышать свои мысли за громким стуком сердца. — Ты не разрушила ничью жизнь, ты лишь уничтожила те стены, в которых родители заперли меня ещё в самом детстве. Конечно, это повлекло за собой многие последствия, и, честно говоря я… — Энджон делает рваный вдох, но, собравшись с мыслями, продолжила: — Мне нелегко даются все эти перемены. Но гораздо сложнее мне давалась жизнь в клетке, где я просто редкая зверушка, которой хвастаются на застольях.        — Не пизди. — В груди почему-то медленно закипает гнев, и я сжимаюсь ещё сильнее, пытаясь сдержать очередную непонятную эмоцию. — Я знаю, что ты постоянно думаешь о том, что было бы, если бы я не появилась в твоей жизни. — На глаза снова наворачиваются слёзы, но отвернуться мне не позволяет рука Авроры, которая лишь крепче схватила меня за подбородок после этих слов.        — Разве это имеет значение? — Её голос почти умоляющий. — Я всегда думаю о том, что было бы, поступи я иначе. Я бы в жизни не хотела вернуться в этот ад! Даже если бы я не увидела, наконец, правду, я была бы несчастлива.        — А сейчас ты, блять, прямо сияешь от счастья?!        — А сейчас я счастлива, что нахожусь рядом с любимым человеком, даже если она ведёт себя как упрямый ребёнок!        — Я не реб-              Я прерываюсь на полуслове, и тут же чувствую обжигающий румянец на своих щеках когда до меня доходит смысл её слов, и замечаю такой же яркий оттенок и на чужих щеках. О чём мы вообще говорили? Некоторое время я лишь хлопаю ресницами и тяжело дышу, пытаясь сформулировать хоть какой-то ответ. Невольно начинаю тихо хихикать, вызывая смешки и у Авроры, и вот мы уже хохочем во весь голос, не в силах остановиться.        — То есть, у нас даже признания нормального быть не может? — По-прежнему немного хихикая спрашиваю я когда мы немного успокоились.        — Боюсь представить, что нас в таком случае ожидает в будущем. — С лёгкой улыбкой отвечает она, а я снова зависаю. Она видит со мной будущее?.. — Я… Знаю, что ситуация кажется безвыходной. И всё же, ты нужна мне живая, так что надо что-то придумать.              Я лишь киваю, нервно жуя свой язык, на котором так и вертелось «А что насчёт нас?». И ведь знаю, что не время выяснять отношения, когда мы обе рискуем остаться без крыши над головой в жестокую зиму нашего штата. Просто хотелось хоть какой-то определённости в творящемся хаосе, поставить точку хотя бы в наших отношениях. Потому что сейчас я мечусь, не в силах договориться даже сама с собой. Ведь нельзя доверять, нельзя подпускать ближе. Но я же её люблю? Хотя любовь, конечно, никогда не мешала мне сомневаться в людях, взять вон Сандру или мою мать. И всё же казалось, что если определиться хотя бы с этим, то остальные проблемы рано или поздно разрешатся сами по себе. Лишь бы Аврора была рядом. Я кладу подбородок на её плечо, крепче перехватывая чужую талию, боясь взглянуть ей в глаза и увидеть там ненависть, насмешку. Как же, блять, страшно увидеть в теперь уже родных глазах хоть малейшую схожесть с моими бывшими одноклассниками. Страшно довериться, но страшно отпустить её, потерять, как всех близких мне людей.        — Тебя что-то беспокоит. — Не спрашивает — констатирует Аврора, нежно поглаживая мои кудри.              Я не спешу отвечать, слишком сосредотачиваясь на торчащей из-под майки ключице. Вернее, даже не на самой ключице, а на родинках, расположившихся прямо под ней. Множество родинок, собравшихся на одном участке кожи, формировали немного неровное, но всё-таки отчётливое созвездие большой медведицы, и во внезапном порыве я осторожно провожу по точкам пальцем, словно соединяя их вместе. Над ухом звучит высокий писк, и рука в моих волосах резко сжимается, заставляя меня резко вдохнуть сквозь зубы и всё-таки убрать руку.        — Кристина Льюис! — Голос Авроры похож скорее на возмущённый писк грызуна, чем на её обычный равномерный тон, и я невольно поднимаю взгляд на её на удивление краснющее лицо. — Я пытаюсь тебе помочь, а ты так нагло лезешь мне под футболку?! — Рука в моих волосах, как, в целом, и всё её тело, крупно дрожит, что не может не вызвать улыбки.        — Как тут удержаться, когда ты пихаешь мне в лицо такое красивое декольте? — Я в шутку вновь тянусь к ней, но мои руки тут же перехвачены — у самых кистей, чтобы не задеть свежие раны.        — Домогаться ты меня и потом сможешь! — Высокомерно фыркает Энджон, отпуская мои запястья чтобы, с громким вздохом, спрятать лицо в своих запястьях.        — Это приглашение? — По лицу прилетает подушка, которую она успела схватить с кровати. — Ай! Это ещё за что?!        — Потому что нельзя делать столько пошлых шуток подряд, мне и первой хватило! — Почти обиженно говорит Аврора, скрестив руки на груди, но уголки её губ невольно поднялись. — Все мозги себе на улице отморозила, как с тобой общаться теперь?        — Могу помочь согреть- — Уже второй раз мою речь прерывает пуховая подушка, прилетевшая прямо по лицу. — Ладно-ладно, поняла! Даже шутить нельзя в этом доме.        — Я собиралась ещё тебя допрашивать, но, похоже, это бесполезно. — Она коротко вздыхает. — Ладно, уже действительно поздно. Пора в душ и спать. Только попробуй опять начать! — Увидев, что я уже открываю рот, перебивает Аврора, закрывая мне рот ладонью. — Просто… Дай мне сменную одежду и покажи где ванная. На сегодня достаточно событий.       

***

             Я совершила ошибку. Я поняла это как только Аврора зашла в комнату после душа, одетая в футболку от моей любимой метал группы. Хоть я и предпочитаю оверсайз чтобы скрыть как можно большую часть своего странного телосложения, когда я заказывала эту футболку у них был только мой размер… Который оказался несколько мал для объёмной груди Авроры, и V-образный вырез, разумеется, открывал на эту самую грудь довольно широкий обзор. — Если окажется, что ты это специально выбрала… — Прошипела она, на что я, резче чем нужно, отрицательно закачала головой.        — Я… Я просто выбрала случайно футболку из гардероба! Если тебе неудобно я могу…        — Нет. — Коротко выпалила Энджон, краснея до самых кончиков ушей, и я тихо усмехаюсь. — Мне вполне удобно. Просто не ожидала, ты же обычно ходишь в гораздо более свободной одежде.        — Для меня эта футболка вполне свободная, разве что чуть меньше обычного. Но тут, конечно, ничего удивительного. — Хихикая выдаю я, то и дело невольно опускаясь взглядом на бледное декольте.        — Обязательно так открыто пялиться? — Возмущается Аврора, даже не пытаясь прикрыться.        — Нет, не обязательно, но сложно не смотреть, учитывая вырез. А футболку поменять ты так и не согласилась.        — Я просто не хочу пачкать другую одежду! — Её лицо краснеет пуще прежнего, и она обиженно ложится на кровать ко мне спиной. — Спокойной ночи!        — Спокойной. — Киваю я, ложась с другой стороны кровати и укрывая нас обеих одеялом.              Уже через пару минут под ухом раздаётся тихое сопение, вызывая нежную улыбку, которая, впрочем, вскоре исчезает. В ночной тишине, не имея способа отвлечься от собственных мыслей, они накрывают с новой силой. Я невольно тянусь к телефону, пытаясь отвлечься хоть на короткие видео в ТикТоке, хоть и понимаю, что уже поздно. Я даже не сосредотачиваюсь на том, что листаю, всё глубже погружаясь в собственную тревожность, пока телефон не уходит обратно под подушку. Сейчас, под тёплым пледом, со включённым обогревателем и тёплым телом под боком, мне было холодно как никогда, и я обхватываю себя за плечи в отчаянной попытке сохранить остатки ускользающего тепла. Паника снова оглушает совершенно внезапно, словно мощная пощёчина, которая разгоняет животный страх по венам. Бежать, бежать. Снова нужно бежать, снова нужно исчезнуть, но закоченевшие от страха конечности отказываются отзываться на инстинкт, лишь передвигая меня ближе к краю кровати, едва не роняя на пол. Мне так на это плевать сейчас, я лишь сворачиваюсь в клубок, быстро дыша и дрожа. Страшно. Страшно. Как же страшно. Что бросит, что исчезнет. Но страшно, что останется, страшно снова подпускать, просто страшно. «Уж точно бросит, если у тебя будет вторая паничка за день» — смеётся какой-то голос из прошлого, и из груди вырывается приглушённый и короткий вой, когда я вспоминаю этот голос. Разумеется. Моя первая любовь, та, кто и начала мой буллинг. Это осознание словно рвёт новую рану в моей груди, вокруг появляются тени. Нет, нет-нет-нет, только не снова, я не хочу обратно, я не хочу обратно! В ушах звучит громкий смех. Сначала один смеётся, потом второй, а следом вся компания разом, заглушая любой звук своим громким смехом, звучащим скорее как визг. Я зажмуриваюсь, но перед глазами появляется уже знакомая сцена с крышей. Визг становится всё громче, и мне приходится быстро закрыть рот ладонью, чтобы заглушить собственный, душераздирающий крик.              «Господи, пусть это прекратится!» — я уже не знаю, говорю я это вслух или только думаю. Грань с реальностью расплывается всё сильнее. «Должно быть это просто кошмар». Я крепко сжимаю собственную шею двумя руками, пытаясь хоть как-то остановить рвущиеся наружу звуки. Лишь бы не разбудить. Лишь бы не спугнуть, не потерять ещё кого-то. Просто заткнись и терпи! Но я, блять, не могу заткнуться! Я едва могу контролировать свои руки или дыхание, сознание уже слишком далеко. И я уже жду, что Аврора проснётся, что поможет, спасёт меня отсюда, но на теле ощущается лишь непонятно откуда взявшийся ветер — видимо, очередная галлюцинация. Руки сжимают шею почти до треска когда я понимаю — никто не придёт. Я опять одна, некому помочь, да никто и не услышит, когда я так старательно прячу своё состояние. Глупо надеяться на спасение, если никто и не знает, что оно мне нужно, но я всё равно надеюсь. Всё равно не у кого просить. Никто не поймёт, и не потому, что я считаю себя выше них, а потому, что все люди устроены по-разному, и если кто-то слишком глубоко ушёл в свои проблемы — его ненавидят. А я слишком глубоко. Тени перед глазами кружатся, но я едва обращаю на это внимание, тратя последние силы на то, чтобы вцепиться в простыни вместе своего горла, просто позволяя этому страху пожирать меня заживо. Наверное я заслужила это, выжив в тот день. Наверное я заслужила этот ужас за то, что позволила своему отцу просто погибнуть, не решилась сделать хоть что-то, даже не пошла на похороны. Смех в ушах становится лишь громче, пока сознание с радостью подкидывает воспоминания о его предсмертных судорогах, подпитывая страх в моей груди. Бежать. Страшно.              Когда я в очередной раз жмурюсь, перед глазами уже не одно событие, а целый ураган из воспоминаний. Ладно бы они просто проносились мимо, но каждое воспоминание заново вспарывало старые раны, каждое вынуждало снова оказаться там, снова испытать тот животный страх. «Если бы не ты, у меня бы ещё была семья!» — звучит крик матери в ушах, на лице фантомное жжение от пощёчины. «Неудивительно, что твой отец предпочёл сдохнуть, чем жить с дочерью лесбухой» — уже привычный голос моей первой любви. Я уже почти привыкла к ним. Они звучали в голове во время большинства панических атак, и хоть они по-прежнему меня пугали, но я научилась с ними справляться. «Ты просто дешёвая кукла, пытающаяся убедить всех в том, что у неё есть хоть какая-то ценность» — звучит до боли знакомый голос, выбивая из лёгких весь воздух. Аврора. Глаза забегали, и если ещё пару секунд назад я ощущала, как мой организм начинает медленно восстанавливаться, то сейчас всё слово пошло по второму кругу. Ведомая непонятным инстинктом я подскакиваю на кровати, цепляясь за собственную грудь в попытке успокоить громкое, сорванное по новой дыхание. Почему-то именно голос Авроры — полный насмешки и яда, от которого я успела отвыкнуть за последний месяц — вызвал наибольший ужас во мне. Что я буду делать, если она снова пропадёт? Что, если она вернётся в своё прежнее состояние, что, если я не смогу её спасти, что, если я потеряю её навсегда?! Что мне делать, если последняя моя опора попросту рухнет? Я не могу вернуться к тому времени, когда я была наедине с матерью! Не тогда, когда я ощутила надежду на завтрашний день, не тогда, когда я впервые с гибели отца чувствую чужое тепло. — Крис?.. О боже, Кристина? — Паникующий родной голос звучит совсем рядом, но я не смею тянуться к нему, не смею поверить в его реальность. Ведь всего секунду назад Аврора говорила совсем другим тоном, всего секунду назад в её голосе была ненависть. — Крис, посмотри на меня, ты видишь меня? — Она пытается положить руки мне на щёки, развеивая окружающие нас тени, но я невольно отодвигаюсь, боясь. Вдруг это не та? — Кристи, это я, всё хорошо, я рядом, просто дыши со мной.       Я отчаянно качаю головой из стороны в сторону. Вдруг она прежняя? И ведь понимаю, что это моя Аврора, знаю, что другая бы не стала волноваться, другая бы не излучала такое манящее тепло. Страшно. Я не имею права на это тепло, попросту не заслужила её понимание, её доверие, не заслужила её. Ведь даже сейчас, когда она протягивает руку помощи, я могу лишь трястись и отодвигаться, даже сейчас боюсь того, что она сделает. — Кристина, всё хорошо. — Она осторожно отодвигается от меня, видимо, распознав причину моего замешательства, но я крепко хватаю её за ладонь. Аврора застывает, больше не пытаясь сдвинуться, просто держит меня за руку покрепче, осторожно поглаживая.       Панические атаки, какими бы они ни были сильными, отступают через пару минут, так что вскоре моё дыхание успокоилось, а вихрь мыслей сошёл на нет. Я обессиленно падаю головой на колени Авроры, чувствуя себя так, словно из меня высосали остатки жизненной энергии — две панические атаки за день, в общем-то, это и делают. Как бы мне ни хотелось обсудить с Энджон произошедшее и успокоить её, мне удаётся лишь перевернуться на другой бок, лицом к её животу, и обнять её обессилившими руками за талию. «Поговорить мы сможем и утром» — звучит последняя мысль в ускользающем сознании, прежде чем я проваливаюсь в сон.

***

      Я просыпаюсь первой: мой сон обычно не слишком крепкий, так что я просыпаюсь от первых звуков пробудившегося города. С некоторым сожалением обнаруживаю, что голова лежит уже на обычной подушке, а не на чужих ногах, но расстраиваюсь недолго, потому что так будет проще встать, не разбудив Аврору. При этой мысли я невольно кошусь в её сторону, боясь, что я её ненароком разбудила, но та по-прежнему спала как младенец, крепко прижав руки к своей груди. Солнечный свет, на удивление яркий после вчерашней бури, придавал её волосам завораживающий рубиновый оттенок, а на лице выражение абсолютного спокойствия. Впервые я видела на её лице такой покой, и рука невольно потянулась убрать прядь волос с её лица. Вчера я даже не обратила на это внимание, но, похоже, её вечно прямые волосы не были оригинальной формой судя по тому, какой волной пошли её волосы после вчерашнего душа. Это выглядело даже мило, жаль, что раньше мне не доводилось этого видеть.       С кухни доносятся звуки жизнедеятельности, вынуждая оторваться от разглядывания такой непривычно хрупкой Авроры. Я на цыпочках подхожу к двери, пытаясь по звукам понять, чего мне ждать от матери сегодня, и на всякий случай прячу телефон в карман. Конечно, по одним звукам особо ничего не выяснишь, поэтому я делаю глубокий вдох и выхожу из комнаты: всё равно стоит позавтракать, потому что со вчерашними разговорами перекусить нам с Энджон так и не удалось. — Мам? — Пытаюсь говорить ровно, но голос срывается на дрожь при виде рюмки на столе. Мне пиздец. — Почему ты не в школе? — Её язык слегка заплетается, и когда я это улавливаю я затаиваю дыхание. — Ты же знаешь, что это было одно из условий твоего возвращения домой. — Мало кто сейчас ходит, ночью же снежная буря была, дороги замело. — Я стараюсь не смотреть на неё, боюсь сделать даже вдох, зная, что каждое движение может вызвать приступ гнева. — Ты разве не должна быть на работе сегодня? Почему ты уже пьёшь? — Ты меня ещё поучи! — Тут же вскипает мама, ударяя кулаком по столу, и я с трудом удерживаю себя от того, чтобы вздрогнуть. Почему-то именно движения обычно приводят к новым ударом, чему я научилась на собственной шкуре, слова её мало волнуют. — Я взрослая женщина, могу пить когда захочу! — Хорошо. — Коротко отвечаю я, смотря строго вниз. — У тебя, вообще-то, выпускные экзамены в этом году! Если так хочешь свалить отсюда — учись нормально. Ходишь, блять, глаза мозолишь. Я не буду оплачивать тебе обучение если ты не сможешь поступить на бюджет!       Я даже не отвечаю, надеясь, что за собственным бубнежом она не заметит моего приближения к холодильнику. — Я уже ради тебя переехала сюда, перевела тебя в нормальную школу, а ты всё требуешь и требуешь. Скажи спасибо, что на улице не оказалась, после того, что ты сделала!       Рука застывает на ручке холодильника. Я чувствую, как по щекам бегут слёзы, и сползаю вниз, на корточки. Ничего необычного от неё, и всё же любое упоминание отца ранит заново. И мама прекрасно это понимает. А я — нет. По-прежнему не понимаю, как она с такой лёгкостью забывает все свои слова и поступки, стоит ей протрезветь, не понимаю, почему продолжает притворяться, что ей не плевать на меня. Не понимаю, почему она до сих пор не избавилась от меня, раз так меня ненавидит. Но это не имеет значения, пока Аврора в безопасности. В этом нет ничего особенного, я уже почти привыкла к её фразам. Может удастся с ней поговорить? Но, разумеется, я это уже пробовала. Месяцами, годами я пыталась вразумить её, убедить, что я ничего не могла сделать, но сложно убедить кого-то в том, во что сам не веришь. Я могла сделать хоть что-то. — Что у тебя с шеей, Кристина? — Внезапно прерывается мамин поток сознания, и я чувствую как горячая рука крепко хватает меня за загривок. — Это твоя Аврора сделала? — Она сильно трясёт меня за шею, как нашкодившего котёнка, давя при этом на болезненные синяки со вчерашней ночи. — Нет, мам, всё в порядке, клянусь! — От острой боли перед глазами то и дело мелькают яркие звёзды, я крепко хватаюсь за мамину руку, пытаясь хоть немного ослабить давление. — Мам, пожалуйста, отпусти меня, прости! — Громко шепчу я, по-прежнему пытаясь не будить Аврору. — Чем мне помогут твои извинения? Думаешь, Роберт вернётся, если ты извинишься? — Чужая рука переместилась, цепляясь в мои корни и вырывая из меня громкое шипение. — Единственный способ для тебя что-то исправить было бы сдохнуть вместе с ним, но он зачем-то решил спасти тебя!       Рукой я отчаянно шарю позади себя, пытаясь схватить её хоть за что-то, как-то прекратить этот пиздец, но на это меня с силой прикладывают лицом о дверцу. Слёзы больно обжигают разбитую губу, но я всё-таки умудряюсь вцепиться ей в шею, вдавливая кадык в горло. — Если ты меня так ненавидишь — могла меня выбросить, как сделала со своей жизнью. Вместо этого последний дорогой тебе человек тебя ненавидит! — Голос срывается от надвигающейся истерики, когда выброс адреналина позволяет мне отпихнуть её от себя достаточно сильно, чтобы вырваться и убежать в ванную.       Я слышу тяжёлые шаги в коридоре, но алкоголичке не угнаться за мной. Дверь уже заперта, а ручка, зажатая шваброй, не сдвинется ни на дюйм. Хочется свернуться калачиком и скрыться, но я знаю, что мне будет спокойнее зная, что я готова к схватке. Я прижимаюсь к стене напротив двери и, достав спрятанный в карман ранее телефон, быстро набираю сообщение дрожащими руками.       «Не выходи из комнаты, неважно, что ты услышишь. Я в безопасности, просто не выходи. Пожалуйста, доверься мне.»              В дверь комнаты стучат. Громко, настойчиво. Ручка двери безрезультатно дёргается, мама что-то кричит про то, как отпиздит меня когда я выйду, но я не дёргаюсь — ей скоро на работу, а потом она и вовсе забудет про произошедшее и снова станет лучшей матерью на свете. Обычный цикл, нечего волноваться. Пока мама орёт, я быстро смываю кровь с разбитой губы и с носа, в котором, похоже, полопалась парочка сосудов. Уже привычно достаю из шкафчика под раковиной спирт и немного ваты, протирая разбитую губу одним кусочком и пихая другой клочок ваты в нос чтобы остановить кровь.              Что-то не так. Я слышу, как мать отходит от двери, слышу, как она на кого-то орёт. Неужели Аврора вышла? Сердце ухает в пятки при мысли, что мать с ней что-то сделает, и я тут же вынимаю швабру и отпираю дверь, выбегая. Аврора действительно стоит посреди гостиной, но… Стоит мне спуститься дальше по ступенькам, как в поле зрения попадает отец Александры, Лиам Андерсон, сидящий на ногах моей матери, которая лежит лицом в пол с закованными в наручники руками. Я перестаю дышать. Нет, Аврора бы не стала…        — Кристи, я так рад, что ты в порядке! — Лиам встаёт, кивнув напарнику, который тут же встал рядом с мамой. — Всё в порядке, не бойся, всё уже хорошо. — Он тянется ко мне, пытаясь приобнять. Я не обращаю на него внимание, рванув к матери, но меня перехватывают. — Кристина, не стоит. — Уже строже говорит он, легко предотвращая мои попытки прорваться несмотря ни на что.        — Мистер Андерсон, пожалуйста! — Я отчаянно цепляюсь за его руку, пытаясь сдвинуть его в сторону. — Пожалуйста, отпустите её, я умоляю!        — Крис, я понимаю, что тебе страшно, но всё уже закончилось.        — Я не хочу в детский дом, пожалуйста! — Я срываюсь на панику, тряся полицейского за плечи. — Пожалуйста, мистер Андерсон, я не хочу обратно! Отпустите её, она правда старается, она просто ошиблась.        — Я ничего не могу сделать, Кристина. — Его спокойный голос звучит почти насмешливо, и я со злости бью его в грудь.        — Кристи, она могла тебя убить! — Срывается Аврора, пытаясь осторожно подойти, но мне даже смотреть на неё не хотелось.        — Мисс Энджон, с ней сейчас бесполезно говорить, отойдите! — Строго отчеканил Андерсон, и если бы не две перехваченные руки, я бы вновь попыталась ударить его в лицо.        — Да как вы не понимаете?! — Я продолжаю вырываться. — Она нормальная, она уже исправляется, просто пьёт иногда!        — Кристина, мы оба знаем, что это не так. — Тяжело вздыхает он, начиная тянуть меня к двери. — Я посижу с ней в машине, составь пока отчёт. Когда закончишь — проведи обеих в машину. Да, мисс Энджон, Вы тоже едете!        — Аврора, пожалуйста!.. — Сорванным голосом шепчу я, после чего входная дверь захлопнулась, а меня тут же посадили на заднее сиденье полицейской машины.       

***

      

— Кристина, даже если Вы не будете говорить, за Вас всё скажет медицинская экспертиза. — Устало объяснял мне полицейский. Лиама на допрос не пустили, так что, оставшись один на один с незнакомцем, мне ещё меньше хотелось объяснять ему что произошло. — При первичном осмотре были обнаружены синяки на шее, порезы на руках-        — Это не она! — Тут же перебиваю я, невольно касаясь отметин на шее. — На шее и руках это не она, это я!        — Отлично, уже куда-то сдвинулись. — Бормочет полицейский, записывая что-то в своей грёбаной тетради. — Итак, помимо шеи были обнаружены синяки на руках, разбитая губа, повреждение хряща носа, рассечённая бровь. — Он на секунду поднимает взгляд с тетради, ожидая очередной протест, но я упорно молчу. — Понятно, так и запишем…        — Где Аврора?        — Мисс Льюис, мы пытаемся выяснить произошедшее, сосредоточьтесь.        — Где Аврора?! — Упираюсь я, подскакивая со стула.        — Мисс Энджон тоже находится на допросе, вы сможете увидеться по его окончании. Пожалуйста, сядьте. Чем быстрее Вы всё расскажете, тем быстрее вы увидитесь. — Стараясь сохранять профессионализм продолжает полицейский. — Вы можете рассказать, что случилось? — Его тон несколько смягчился, и он чуть приблизился. Услышав в ответ молчание он вздохнул, собираясь с силами. — Хорошо, попробуем по-другому. — К моему удивлению офицер откладывает лист, с которого читал вопросы. — Как бы ты ни любила свою мать, нам важно знать, что произошло, чтобы мы могли подобрать для неё правильное наказание.        — Я ведь имею право не свидетельствовать против своей семьи? — Фыркаю я, отодвигаясь от него.        — Конечно имеешь, но не в данной ситуации. — Мужчина откидывается на спинку стула, копируя мою позу. — К сожалению или к счастью, в случае, если ты являешься жертвой, это право отменяется. — Он напряжённо потирает переносицу. — Я понимаю, что ситуация сложная, знаю, что ты боишься оказаться в детском доме, но это не единственный вариант.              Я невольно отвожу взгляд, стараясь не выдать то, какое сильное облегчение вызвало у меня это знание. Это ведь не единственная проблема. Я не хочу остаться без матери. У меня больше никого нет. Но системе плевать на мелкие детали.        — Я знаю, что мы впервые встретились, Кристина, но мне действительно важно понять: почему ты так её защищаешь?        — Да потому что вы не понимаете! — На глаза навернулись слёзы, и я отчаянно пытаюсь их сморгнуть. — Она хорошая когда трезвая, но государству плевать, они лишат её прав и всё! Ей просто нужна помощь!        — Алкоголь обычно является отягчающим обстоятельством. — Я резко со скрипом отодвигаю стул и встаю с него. — Не спеши, я не договорил. — Тошнотворно спокойным голосом прерывает начало моей тирады полицейский. — Тебе ещё нет восемнадцати, но твои свидетельства могут помочь добиться конкретного результата, нам лишь нужно твоё сотрудничество.        — Мне не нужен «конкретный результат», мне нужно, чтобы к моей матери перестали относиться как к ёбнутой! — Срываюсь я на крик, ударяя по небольшому столику двумя руками. — Да, она может творить хуйню, но ей не нужна тюрьма, ей не нужны штрафы, потому что это не её вина!        — А чья же? Это точно не твоя вина, это был её выбор, осознанный или нет.        — Ты!.. — Я делаю глубокий вдох, и падаю обратно на стул. — Ты не понимаешь, да? Твой протокол мне тут не поможет. Я знаю, что это не моя вина, я знаю, что это преступление и я знаю, что закон меня «защитит». Я не обращалась за помощью потому, что закону плевать на мелкие детали!        — Именно поэтому твоё слово так важно, Кристина. Её наказание неизбежно, но твоё слово может поменять суровость наказания. Она может получить необходимое ей лечение вместо тюремного заключения если ты всё это объяснишь. Психиатры не знают, какой она бывает когда трезвая, они могут предположить, что она притворяется. Ты понимаешь?              Я вжимаюсь в спинку стула изо всех сил и застываю, раздумывая над его словами. Полиции нельзя доверять, но говорит он вполне искренне, не тормозит, не читает с листочка, как в начале.        — Я хочу, чтобы офицер Андерсон подтвердил то, что ты сказал. Насчёт детского дома и… Всего. — Твёрдо говорю я, добавляя затем: — Пожалуйста. Я буду готова сотрудничать, если он подтвердит.              Уже через пару минут в комнату заходит отец Сандры, и только высохшие слёзы вновь потекли по щекам. Как бы редко мы не виделись из-за его службы, он стал мне хоть минимальной отцовской фигурой, которой можно доверять в вопросах закона. И он подтвердил. Подтвердил и вопрос с детским домом, и вопрос о смягчении наказания.        — Если ты сможешь собрать достаточно свидетельств — дело в шляпе. — Уверенно сказал он, слегка улыбнувшись. — Мы с твоей матерью были знакомы с её приезда в наш город, так что я, разумеется, тоже постараюсь помочь.        — А насчёт детского дома? Куда мне идти? — Я крепко цепляюсь за его руку — я даже не знала, насколько это было мне необходимо в данный момент.        — Мы сможем узнать лишь во время суда, к сожалению.        — Какие варианты есть?        — В твоей ситуации их немного — ехать к дедушке с бабушкой, остаться в детском доме до совершеннолетия, или… — Он нервно кашляет. — Или, учитывая ситуацию, можно попросить у семьи друзей взять временное опекунство на себя. Мы с женой это ещё не обсуждали, но, конечно, если нет выбора…        — С Вас пока достаточно, мистер Андерсон, не давите на неё. — Строго прерывает допрашивающий меня полицейский, и Лиам, кашлянув, вышел из комнаты, вновь оставляя меня наедине. — Как видите, мисс Льюис, Ваше сотрудничество может значительно повлиять на исход. Вы готовы приступить к вопросам? — Официально спросил он, и я лишь кивнула, готовясь к долгим расспросам.       

***

             Спустя пару часов, допрос был завершён. Я вышла из душной комнаты, столкнувшись почти нос к носу с Авророй. Ох блять. Я не знаю, что говорить. Я злюсь, чувствую себя преданной, пусть и понимаю, что это стоило сделать уже давно. Я благодарна, но… Разве это было необходимо?        — Кристи? — Осторожно, охрипшим от слёз голосом зовёт меня Энджон, но я лишь пожимаю плечами.        — Твои родители ещё не заехали за тобой? — Неуверенно спрашиваю, не желая затрагивать свои запутанные в край чувства.        — Как видишь. — Она садится на единственный стул — видимо долго ждала, раз ей стул принесли.        — Они… Спрашивали, почему ты сбежала?        — Я не рассказала им, что происходило у меня дома. — Тут же поняла скрытый смысл Аврора. — Это… Не так важно. Не сейчас.        — Сейчас как раз самое время. Тебе ведь больше некуда идти. — В горле застревают слова обиды, но я не смею их произнести. Не тогда, когда её глаза полны слёз, а её руки в очередной раз расцарапаны её же ногтями. — Они не остановят свои наказания, Рора…        — Я знаю, но я просто не могу, Крис. — Она шепчет на грани слышимости, на её глаза снова наворачиваются слёзы. — Тебя могут вернуть к маме после её лечения, моих просто сразу лишат прав и я окажусь в приюте, а оттуда забирают только детей.              Я осторожно прижимаю её к себе, не зная, что ещё сказать. Ведь я и так понимаю, что это правда, но и мою мать могут полностью лишить прав. Я не нахожу в себе сил злиться, не после столь долгого допроса. И всё же страшно. Что больше не увидимся, что они всё-таки сломают Аврору. Боюсь потерять её. Как, вероятно, и она боялась потерять меня этим утром, раз решила вызвать полицию.        — Я очень испугалась. — Вновь шепчет Рора, прижимаясь ближе ко мне.        — Я знаю.        — Мне очень жаль.        — Я знаю. Просто… Береги себя дома.              В её глазах почему-то невероятный ужас. Она крепко держится за меня, боясь отпустить, и я тоже могу лишь вцепиться в неё изо всех сил. Не хочу терять её. Я не хочу отпускать, не хочу расходиться, отпускать её обратно к её пизданутой семейке. Я не хочу оставаться наедине, не хочу в какой-то экстренный приют до суда, не хочу остаться без Авроры. Только она меня понимает, только я могу защитить её.        — Пожалуйста, пиши мне хотя бы СМСки. — Мой голос так сильно дрожит, что я едва его узнаю, но мне плевать, я могу думать только о её безопасности. — Иначе я просто буду думать, что тебе промыли мозги.        — Ты не злишься? — В её голосе слёзы и надежда, и я осторожно убираю прядь её волнистых волос за ухо.        — Я… Да? Вроде злюсь, но у меня правда нет сил думать об этом сейчас. Ты… Помогла мне, и я благодарна. Просто хотелось бы, чтобы мы это обсудили заранее.        — Я хотела тебя спасти, я не хотела всего этого. Я пыталась им объяснить, клянусь!        — Я верю, Рора. — Я нежно целую её в лоб. — И ты спасла меня. Возможно, мне стоило сделать это гораздо раньше, я просто не видела смысла.              Аврора с трудом улыбается сквозь слёзы. Я вижу этот страх в её глазах — понимание, что нам ещё долго не удастся встретиться. Её родители, вероятно, вновь изолируют её, в попытке вернуть себе любимую куклу, а я… А куда пойду я? Куда денут меня, пока суд решает судьбу моей матери? Никто не станет оставлять несовершеннолетнюю, психически больную девушку одну в доме. Я не особо задерживаюсь на этой мысли: почему-то собственная судьба имеет сейчас куда меньшее значение чем то, через что придётся пройти Роре по возвращении домой. По коридору раздаётся стук каблуков, и я чувствую, как она трясётся в моих руках, прижимается ко мне изо всех сил, словно раненый котёнок. За ней пришли. Внутри закипает гнев, и когда рядом с нами останавливаются две фигуры я встаю перед Авророй, неосознанно пытаясь защитить её от её же родителей.        — Кристина. — Холод в голосе Маргарет едва не заставляет прирасти к полу от ужаса, но я быстро беру себя в руки.              Надо что-то сказать, что-то сделать, спасти Аврору, вывести её отсюда, забрать с собой, помочь. Я делаю шаг назад, заставляя сделать шаг и Рору, и чувствую, как её рука осторожно сжимает моё запястье, пытаясь остановить меня, но я не поддаюсь. Мы просто смотрим друг на друга; я, и так называемые «родители» моей Авроры. Раньше мне не попадалась возможность так пристально их разглядывать, поэтому я не обращала внимание на то, как сильно Рора похожа на них, особенно на мать. Она была практически полной её копией, отличались лишь цвет волос и глаз, как и форма последних — оба были чернее ночи, поглощая, казалось, весь свет в комнате, и если глаза Авроры были слегка округлены, то глаза Марго были узкие, острые, и вызывали желание тут же спрятаться.              Вообще удивительно, что приёмный ребёнок похож на обоих родителей, потому что отец, которого я видела впервые, тоже выглядел как биологический родитель. Как и у жены, цвет его волос тоже казался почти чёрным даже при хорошем освещении, но глаза были небесно голубые, округлые и выглядели бы почти детскими, если бы не ледяная глыба в них. Возможно я бы даже решила, что они и были её настоящими родителями, если бы не рассказы самой Роры о её времени в приюте. Только сейчас я вдруг понимаю, что всё это время Аврора, похоже, выпрямляла волосы, пытаясь походить на своих родителей даже внешне, ведь у них обоих волосы были прямые как линйека.        — А, — Внезапно подал голос отец, натягивая вежливую улыбку и протягивая мне руку для пожатия. — не думаю, что нам доводилось встречаться раньше, хотя, конечно, Аврора многое рассказывала. — Рука младшей Энджон сжимается на моей куда болезненнее прежнего. — Я Феликс Энджон, глава семейства.              Я не знаю почему, но несмотря на закоченевшие мышцы я заставляю себя пожать протянутую руку, твёрдо смотря ему в глаза. Страшно. Этот взгляд я видела лишь у моих бывших одноклассников и прежней Авроры — презрение, холод, ненависть. Не та ненависть, которая возникает из-за какого-то поступка, нет. Это ненависть просто по причине чьего-то существования, моего существования. Словно сам факт моего рождения — ошибка, словно я сама ошибка. Я быстро убираю свою руку и стискиваю зубы изо всех сил, не давая ему ни увидеть, ни почувствовать и крупицу моей дрожи.        — Рора, нам пора милая. — Обманчиво ласково говорит Маргарет, и моё сердце ухает в пятки. Я не могу отпустить её.              Позади меня не раздаётся ни звука, а рука на моём запястье цепляется с таким отчаянием, что я чувствую как под бинтами на запястьях трескаются корочки, выпуская свежую кровь. Я едва поворачиваю голову, лишь чтобы взглянуть на Аврору, и несмотря на сжатые до побеления кулаки, на её лице привычное равнодушие. Лишь в глазах, смотрящих прямо в мои, отчётливо видно мольбу: не отпускай меня к ним.        — Мистер и Миссис Энджон! Рад вас видеть. — Прерывает молчаливые гляделки отец Сандры, подходя чтобы положить руку мне на плечо. — Я так понимаю, вы уже оформили все документы чтобы забрать вашу дочь?        — Разумеется, офицер. Просто решили дать девочкам попрощаться. — Приторно улыбается Марго, протягивая руку к Авроре. Нет. Я смотрю в ужасе, как она послушно выходит у меня из-за спины и берёт свою мать за руку. Она встаёт прямо передо мной, лицо по-прежнему спокойное, в глазах по-прежнему ужас, но она всё равно натягивает улыбку.        — Увидимся в школе, Кристи. — Аврора чуть ли не ревёт, но машет мне рукой и, развернувшись, выходит с родителями из участка.              Меня наконец пробивает дрожь, и я пытаюсь рвануть за ней, спасти, но рука Лиама на моём плече сжимается крепче, не давая даже сдвинуться.        — Кристина, присядь, пожалуйста. — Он улыбается почти по-отечески и усаживает меня на стул, где до этого сидела Рора. Я цепляюсь за стул как за последнюю соломинку, последнее напоминание об Авроре. Я не знаю, будет ли она прежней когда мы увидимся. Блять. — Ты не можешь находиться одна пока не решится дело твоей матери. Мы с Оливией обсудили, и до решения суда ты можешь пожить с нами если хочешь, или тебе придётся поехать в экстренный приют.        — Только не приют! — Я выныриваю из своих мыслей, не успев полностью в них погрузиться и подскакиваю со стула. — Я поеду к вам, я подпишу что надо, только не отправляйте меня в приют, пожалуйста!        — Тш-ш, — Андерсон тепло улыбается, осторожно обнимая меня. — не нужно волноваться, сейчас мы всё оформим и поедем, хорошо? Всё будет хорошо, никакого приюта.              

***

       — Зато будем видеться чаще. — Пытается успокоить меня Сандра за обеденным столом, крепко обнимая меня. — Не волнуйся, раз папа сказал, что они не отправят тебя в приют, значит не отправят.        — Не думаю, что её только это беспокоит, дорогая. — Ласково замечает мама Алекс, протягивая мне таблетку успокоительного и стакан воды. — Вот, Кристиночка. Это поможет тебе успокоиться и поспать. Ты через многое прошла сегодня, тебе надо отдохнуть.              Я натягиваю улыбку и принимаю предложенную таблетку, но легче не становится. Во рту просто отвратная горечь, вызванная даже не таблеткой, а настойчивым ощущением что меня предали. Из лучших побуждений, несомненно, но чем мне помогут эти «побуждения» сейчас, когда я не осталась с голой жопой на асфальте только благодаря отцу Сандры? Что мне делать? Теперь, когда я не могу защитить Аврору, не могу видеться с матерью — что мне делать? Я осталась одна, пускай я и с Сандрой. Конечно, я бесконечно люблю Алекс и всё, что она ради меня делает, и всё же ощущение абсолютной брошенности никуда не исчезает, потому что это не мама. Да, мама грубила мне, пиздила меня, но это не моя мама, это алкоголь в ней. Моя мама добрая, утешит меня когда мне плохо, обработает все раны и уложит спать. Это не её вина, что она пошла по пизде после того, как её любимый человек погиб, я тоже осталась разбитой, я тоже скатилась в зависимость которая, вероятно, даже хуже её собственной. Я курила травку, нюхала шмаль, делала всё, чтобы забыть о том, что ждёт меня в школе, а потом и дома. У меня не было безопасности, но у меня была семья, у меня была мама, которая хоть и пропадала в алкоголе большую часть времени, но всё же оставалась моей мамой.              Я могу сколько угодно прожить в доме Сандры, но я никогда не буду частью семьи. Я буду ребёнком из проблемной семьи, которую пришлось вытащить из лап её жестокой матери. Я буду ребёнком, которого они были вынуждены забрать к себе, но со временем привыкли. Это даже отдалённо не похоже на осознанный выбор забрать чужого ребёнка из детского дома, это вынужденная мера, с которой всем в доме просто пришлось смириться. Это не семья. И всё из-за Авроры. Если мои чувства к ней и раньше были смесью из любви, страха и ненависти, то сейчас всё слилось в такой спутанный ком, что распутывать его придётся очень долго. Вероятно это займёт столько времени, что за него Рора успеет вернуться под влияние родителей, и все мои усилия и попытки защитить будут навсегда забыты. Эта мысль вызывает столько невыносимой боли что я хватаюсь рукой за футболку в районе груди. Я словно могу прямо сквозь неё почувствовать, как моё собственное сердце сжимается, складывается вдвое, как оно горит, обжигая мои внутренности. С чего я вообще решила, что особенная, что смогу их спасти? Что смогу спасти папу, маму, Аврору. Я ведь не супергерой, никогда даже отдалённо не могла им быть, и теперь из-за того, что я пыталась их спасти, я потеряла всех. В один момент я потеряла сразу двух людей, и у меня нет никакой информации о том, вернутся они или нет. Как всегда решает система, а система не прощает ошибки, система ненавидит всё, что хоть немного отличается от других. Я могу потерять их навсегда, а мне предлагают просто продолжать ходить в школу, как будто ничего не произошло. Я резко отодвигаюсь от стола вместе со стулом, вставая на ноги и подходя к двери.        — Кристина, уже стемнело, тебе не стоит… — Неуверенно начинает мать Алекс, но та тут же прерывает её.        — Я пойду с ней, мам. Прослежу, чтобы она была в порядке, хорошо?        — Александра, ты прекрасно знаешь, как опасно на улицах после темноты! Я не могу просто… — Алекс громко кашляет и боковым зрением я вижу, как она кивает на меня. Её мать громко вздыхает: — ладно, хорошо, идите. Только чтобы отвечали на телефон!              Как только она это говорит я хватаю куртку и выхожу. Мне нужен воздух. Ещё с минуту за дверью звучат их голоса, после чего Сандра, наконец, становится рядом со мной.        — Куда мы идём? — Тихо спрашивает она, и краем глаза я вижу слабую улыбку на её лице, но даже не поворачиваюсь к ней.        — Гулять. — Невесело хмыкаю и, натянув куртку, шагаю под ледяной вечерний ветер.              Алекс неуверенно плетётся за мной, по-прежнему не понимая куда мы идём на ночь глядя. Я бы ей и ответила, но я, честно говоря, сама не знаю. Мне просто нужно было уйти, не сидеть на чужой кухне, не видеть этого сочувствия, не слышать их слова. Мне не нужно сочувствие. Мне не нужно ощущение, что все ненавидят мою мать. Мне просто нужна моя мама. Не кто-то, кого заставили меня принять, а моя настоящая мать, какой бы местами отвратной она не была. Мы шли долго, в полной тишине помимо редких звуков городской жизни и наших шагов, но внезапно шаги Сандры прекратились, заставляя меня тоже застыть и развернуться к ней. Она смотрела на пейзаж позади меня со странным, болезненным выражением, переводя такой же полный боли взгляд на меня.        — Почему здесь? — Она говорит почти беззвучно, и я непонимающе оглядываюсь, едва не падая в снег при виде… Здания моей прежней школы. — Пошли отсюда скорее. — Тут же понимает моё молчание Александра, и пытается оттащить меня за рукав куртки, но я словно приросла к земле, не в силах сдвинуть даже мускул.              Я даже не знаю, почему пришла сюда. Я никогда не возвращалась к этому месту после перехода в новую школу, мне и в голову не приходило ходить туда, где по-прежнему могут находиться они. Я всегда больше всего боялась снова увидеть их, тех, кто испортил мою жизнь раз и навсегда. Те долабёбы, которые годами ранили меня, те, из-за кого погиб мой отец. Всё тело сковал страх, в ушах громкий хохот, звон, глаза невольно поднимаются к крыше школы, и на секунду мне кажется, что я вижу там себя, окружённую этими тварями.        — Кристина! — Сандра трясёт меня за плечи, отвлекая от собственных галлюцинаций. — Крис, идём скорее, нам не стоит здесь находиться.        — Кристина? — Знакомый голос. Насмешливый, издевательский тон. Я резко поворачиваюсь на голос несмотря на попытки Алекс потянуть меня в сторону дома. Передо мной стоят они. Настоящие. Не галлюцинация, не воспоминание. Живые. Но вместе со смертельным ужасом во мне закипает гнев. Надо проучить. Уничтожить. — Я думала ты давно в психушке гниёшь, но, похоже, даже они понимают, что тебя не исправить. Да и конверсионная терапия вроде запрещена в нашем штате.        — Съеби, Эмма. — Практически рычу, не желая возвращаться в полицейский участок, в этот раз в качестве нападающей, а не жертвы.        — Слышала, твою мамашу арестовали сегодня… — Вдруг взгляд девушки цепляется за синяк на моей шее, и её ухмылка становится только шире. — Неудивительно, ты никогда не умела себя защитить, только кричать о помощи до последнего. — Она подошла ближе, её ржущие приспешники остались на месте. Мне приходится стиснуть кулаки изо всех сил чтобы не врезать по наглой морде. — Что бы ты сделала, если бы никто тогда не пришёл? Просто прыгнула с крыши по чужой просьбе?        — Я слышал она и без чужой просьбы пыталась! — Пропищал её друг, вызвав ещё одну волну смеха.              В ушах звенит от гнева, но я смотрю строго в глаза, хотя понимаю, что они правы. Я не защищаю себя. Что во время буллинга, что во время панических атак, я лишь жду, что что-то прекратит мои страдания вместо меня, что кто-то спасёт, хотя они даже не знают, что мне нужна помощь. Даже сейчас, зная о предстоящей мне сейчас драке, я могу лишь молиться, что кто-то вмешается, не решаюсь действовать.        — Неужели? — Прежде чем я успеваю среагировать, она крепко хватает меня за запястье, закатывая рукав куртки до самого плеча и открывая вид что на окровавленные бинты, что на многочисленные шрамы от порезов. Я застываю в ужасе, не зная, как выбраться из ситуации. — Что же ты дело до конца не доводишь? Внимание хочешь привлечь?        — Отпусти. — Тихо шепчу, пытаясь вырвать своё запястье. Страшно. — Это не ваше дело, пустите её! — Пытается вмешаться Сандра, пытаясь убрать чужую хватку с моей руки, но её грубо отталкивают, и она неловко падает на снег, вызывая очередную волну смеха. — Даже сейчас ничего не делаешь, чтобы себя спасти. — Наигранно разочарованно вздыхает мразь, высоко поднимая мою руку, демонстрируя её остальным членам группы. — Какая ты жалкая, аж противно. Неужели папочка не захотел научить дочурку-лесбуху себя защитить? Ах да, — Она приближает своё лицо к моему, смотря мне прямо в глаза. — ты его убила.       Мой взгляд упал на сидящую на грязном снегу Алекс, затем вновь на эту девушку. Никто не поможет. Вокруг пусто, мало кто ходит в этом районе по ночам, я наедине с теми, с кем у меня до сих пор постоянные галлюцинации, из-за кого у меня до сих пор панические атаки. Прежде чем я это осознаю, собственный кулак вынимает ключи из кармана куртки и, сжав прикреплённый к ним складной ножик, изо всех сил проезжается по чужой скуле, оставляя глубокий порез на наглом лице. Громкий крик, моя рука освобождается и я толкаю её на землю, наступая на её лицо. — Моего отца убили вы, — Я не узнаю собственный голос, настолько глубже и ниже он звучал. — но перед этим он научил меня парочке приёмов.       Я сильнее давлю на её голову, наслаждаясь тем, как снег под её лицом окрашивается в красный, а из её горла вырывается болезненный стон. Её группа почему-то стояла без дела в шоке, но они никогда и не были нападающими, в основном подпёздывая в сторонке или помогая ей добивать меня по её же указу. Я чувствую как пальцы Эммы отчаянно цепляются в мой ботинок, пытаясь убрать его со своего лица, но я наступаю лишь сильнее, возвращая взгляд к компании. Один из них решился и сделал шаг вперёд, становясь в боевую стойку, и я с наслаждением использую чужое лицо как опору чтобы подойти поближе, чем вызываю ещё один крик. В нос прилетает кулак, оглушая меня на пару секунд, но я быстро прихожу в себя и целюсь в его глаз. Руку перехватывают, я пытаюсь вырваться, позволяя страху проникнуть в голову на секунду. Всего на секунду, после чего по венам словно пустили пламя. Я с силой пинаю его между ног, и, стоило его защитной стойке пропасть, как я бью рукой с зажатыми в кулаке ключами по его носу. — Ну, ебать, кто ещё?! — Голос едва не срывается, дрожит от адреналина, и я перевожу взгляд на оставшуюся компанию, перехватывая ключи поудобнее.       Я оглядываюсь в поисках нового соперника, замечая только уже почти привычные тёмные фигуры. В ушах звенит громкий смех, что вызывает только ещё больший гнев, и я замахиваюсь небольшим лезвием в сторону теней, хоть и понимая, что их там нет. Не смейте смеяться надо мной. Мою руку перехватывает Сандра, появляясь среди нереальных образов, невыносимо тёплая в сравнении с ними.        — Крис, достаточно, там уже никого нет! — Её голос дрожит, она выглядит действительно испуганно.        — Нет, они ещё… — Я пытаюсь найти их, хоть кого-то из тех, с кем я только что дралась, на кого орала, но вижу лишь их спешно удаляющиеся фигуры вдалеке. — Но ведь… Я ведь не придумала драку?        — Остальные убежали как только тот парень вступил в драку. Ты немного… Разошлась.              Внезапно за ней я услышала болезненный стон, и я тут же отодвинула её в сторону. Эмма всё ещё лежала на земле, прижимая руку к кровоточащей щеке, не сводя с меня какого-то странного взгляда. Я подхожу к ней несмотря на попытки Сандры меня остановить.        — Я могу убить тебя. — Мрачно усмехаюсь я, играя ключами в руке. — Уверена, никто не станет искать такую ничтожную мразь как ты. — Я сжимаю руку на её горле, не слишком сильно, лишь чтобы пригрозить. Мне нравится ужас в её глазах, слёзы с кровью на щеках. — И то, что ты испытываешь сейчас, будет лишь крохотной частью того, что с тобой будет, если я узнаю, что ты продолжаешь заниматься этой хуйнёй. Поняла? — Я подношу ножик к её глазу и сжимаю её горло крепче. Она отчаянно кивает, мёртвой хваткой цепляясь за мои руки в попытке сделать хоть вдох. — Умница.              Я резко отпускаю её, толкая на мокрую землю и ещё пару секунд просто наслаждаясь видом того, как самый ненавистный мной человек испытывает хоть долю тех страданий, что испытывала я.        — Ты пизданутая, Льюис! — Охрипшим голосом пытается кричать она, дёргаясь, когда я снова встаю перед ней, поднимая её лицо за подбородок.        — Ты, — Лезвие снова приближается к её глазу, и она резко застывает, боясь напороться на него. — делала со мной то же самое на протяжении многих, многих лет. Каждый блядский день ты меня оскорбляла, пиздила. Ты пыталась убить меня, ещё и смеялась над этим. — Я подношу оружие ещё ближе, вызывая тихий скулёж. — Ты прошла через всего лишь одну сотую того, через что проходила я. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем шрам на твоём уродливом лице, но я не хочу сидеть в тюрьме из-за таких, как ты.              Напоследок плюнув в её испуганное лицо, я беру Алекс под руку и иду с ней домой, выслушивая, как опасно это было, и что нам стоило просто уйти. Вероятно, так и есть — любой из них мог решить напасть на меня в любой момент, любая из моих атак могла не сработать, да и, зная их, они наверняка пойдут с этим в полицию… Но в голове непривычные лёгкость и пустота. Я наконец-то отомстила. Я свободна. То, что сковывало меня годами, все их оскорбления, все шрамы — всё словно исчезло, стоило мне увидеть, насколько они жалкие. Это не уберёт все последствия от них, но сейчас я практически ощущаю, как одна из дыр в моей груди начинает зарастать.              Сейчас, сумев отомстить своим обидчикам, я чувствую, как ненависть и страх к Авроре утихают, оставляя больше места любви. Они не исчезли, но беспорядочный ком распутывается, позволяя наконец дышать. Возможно утром мне придётся ответить за этот поступок, но на данный момент мне плевать, потому что больше никто не посмеет смеяться надо мной. И сейчас, сидя на чужой кухне, пока мои свежие раны и порезы тщательно обрабатывают, я, пожалуй впервые в жизни, чувствую себя в безопасности. Больше не от кого защищаться. Нет ни контингента опасного района, нет задир, нет мамы. Нормально ли чувствовать такое облегчение от её отсутствия? Я уже сама не уверена в своей нормальности, особенно когда в груди столько радости от воспоминаний о чужих криков боли.              Разумеется, эйфория не длится бесконечно, и все прежние тревоги накатывают с новой силой, стоит моей голове коснуться подушки. Что дальше? Что будем до суда, что будет после, что будет, если я не смогу добиться для неё лечения? Что если я снова её потеряю? Кто знает, как она отреагирует, если её лишат прав, а то и вовсе посадят. Возможно, я потеряю её как только зайду в зал суда. Сможет ли она меня простить? Даже если я не вызвала полицию, кто знает, что она решит для себя? За стабильное избиение ребёнка на протяжении многих лет, ещё и под влияние алкоголя… Какой срок за это выдают?              Всё тело словно ошпаривает всепоглощающим чувством вины. Я предала её. Я предала маму, предала Аврору, бросила на произвол судьбы. Я не смогла их защитить. Достойна ли я продолжать утверждать, что люблю их, если не смогла защитить их даже от такого простого происшествия? Как бы я временами не смягчала истории о своей матери, факт остаётся фактом: этот случай был один из самых лёгких случаев насилия с её стороны. Моё тело регулярно было покрыто ссадинами, от простых синяков до вывиха суставов, а в этот раз она едва ли оставила на мне отметины. Если бы я не написала Авроре. Если бы я промолчала я могла бы защитить их обеих, я могла бы спасти Аврору от её семьи, могла бы оставить маму рядом. Даже если бы мои страдания продолжались, я бы могла получать от мамы такую редкую, и всё-таки любовь.              Но вместе с чувством вины были и… Облегчение? Свобода? От этого вина в груди прожигала лишь сильнее: Как я смею говорить, что люблю свою мать, если радуюсь её избавлению при первой же возможности? Как смею притворяться, что я готова на всё ради её спасения, когда с плеч спадает такая тяжесть от одного воспоминания о ней в наручниках? Почему я продолжаю врать себе что хочу помочь маме, если на деле я просто хочу оставить её рядом? Во мне нет ни капли благородства, я делаю лишь то, что поможет мне чувствовать себя лучше хоть на мгновение, и в таком случае что отличает меня от тех, кого я так сильно ненавижу? Пальцы вплетаются глубоко в собственные волосы, с силой оттягивая корни. Не хочу быть как они. Я просто хотела семью, мечтала о том, что смогу каким-то образом помочь матери если буду её избегать. Притворялась, что я могу ей помочь, что ей становится лучше, даже если её удары становились всё сильнее и чаще. Я ведь всё понимала, но мой страх оказаться в детском доме был так силён, что я жила в этой иллюзии сколько могла, боясь вдруг узнать, что я снова беспомощна, точно как я была в своей прежней школе. Возможно я доказала своим обидчикам обратное, но это лишь очередная моя ложь, очередная попытка скрыть свою слабость чтобы не стать следующей целью.              Я тихо поднимаюсь с матраса и достаю из своего рюкзака спрятанный канцелярский нож, бесшумно проскальзывая в ванную комнату и запираясь на замок. Я просто смотрю на инструмент в руках, боясь пошевелиться. Я не хочу этого делать. Я знаю, какая реакция будет у Сандры и её родителей утром, знаю, что они отнимут нож и что я в очередной раз услышу «ты можешь прийти к нам в любое время». Но внутри меня такая отвратительно болезненная смесь эмоций, а блядский смех в ушах не пропадает. Я притворялась уверенной этим вечером, я лишь пыталась выжить. На деле каждое слово моих обидчиков повторяется в голове как сломанная пластинка, и никакая поддержка не сможет перебить эти голоса. «Ты его убила. Убила. Убила. Убила.» Дрожащее лезвие рваным движением проходится по плечу, разрезая верхние слои кожи. «Внимание хочешь привлечь?» Ещё одно движение, в этот раз чуть ниже. «Уродина. Уродина. Уродина.» Я едва вижу, куда приходится следующий порез, даже не обращаю внимание на звук рвущейся плоти. Комната медленно расплывается и я медленно сползаю в ванну, закрывая рот руками.              Раньше мои галлюцинации происходили гораздо реже — мимолётные слова, изредка тёмные фигуры. Психолог сказал, что это вызвано что смертью моего отца, что многолетним буллингом и посоветовал исключить взаимодействие с триггерами моих травм. Совет работал почти безотказно пока я не перешла, наконец, после года домашнего обучения, в новую школу, где начались наши стычки с Авророй. Сложно избегать триггеров когда сценарий повторялся почти один в один, отличаясь лишь более приятным развитием событий, так что всё чаще посещали меня безликие фигуры и звучали чужие голоса, всё чаще перед глазами разворачивалась сцена на крыше. Мне казалось, что наши с Авророй… Чувства смогут избавить меня от одного источника галлюцинаций, но внутренний конфликт между моей тяжёлой травмой и сильными чувствами к Энджон лишь всё усугублял, вызывая эпизоды всё чаще и чаще. Для меня стало обычным делом слышать, чувствовать, видеть невидимые для других людей вещи. Но в последние пару дней… Что ж, мой мозг, очевидно, не выдержал столь сильного стресса и очередной потери всех близких, потому что внезапно в глаза ударяет яркий свет.              Я смотрю по сторонам, и сначала я вижу только слепящее солнце, но вскоре слышу уже осточертевший мне смех, а по бокам вижу своих задир. Внутри меня только страх и я против воли делаю шаг назад, ощущая под самым каблуком как опора исчезает. Оглянувшись я вижу, что стою на краю крыши, до земли этажей пять.        — Пожалуйста! — Мой голос полон отчаяния, я быстро сажусь на корточки в поисках дополнительной опоры. — Пожалуйста, Эмма, я ничего вам не сделала!              Компания смеётся только громче, по моему колену больно бьёт женская обувь, едва не толкая меня с края здания. Из груди вырывается по-настоящему животный звук, я рефлекторно хватаюсь за чужую ногу, пытаясь удержаться хоть за что-то, пытаясь попросту выжить. Одной рукой я, опомнившись, хватаюсь за край крыши, понимая, что долго чужая нога мне помогать не будет.        — Убери свои руки, лесбуха. — В голосе моей первой любви лишь отвращение и насмешка. Словно я грязная шавка, всего лишь грязь под её ногами. Не человек. Её нога легко стряхивает мою руку, с силой наступая каблуком на центр тыльной стороны моей ладони. — Давай, прыгай. Миру всё равно будет легче без таких как ты. Могу поспорить, твоя мать даже не заметит пропажу убийцы её мужа.              Меня пинают под дых, я чувствую как мои ноги соскальзывают с этого обрыва и громко визжу, хватаясь за крошащийся край крыши онемевшими от страха пальцами. Я едва вижу их лица, лишь слышу презрительный смех, чувствую как они пинают песок с камнями прямо мне в глаза, чувствую их пинки по моим пальцам.        — Помогите! Пожалуйста, пожалуйста кто-нибудь! — Я кричу изо всех сил, но кто мог нас услышать? Почти все разошлись по домам, только меня дёрнуло покурить на крыше перед дополнительными занятиями и вот последствия. — Пожалуйста! Вас же посадят, пожалуйста не делайте этого!        — Кто нас посадит? Думаешь, кому-то есть до тебя дело? — Меня грубо дёргают за волосы, заставляя посмотреть на них, но из-за песка и слёз увидеть хоть что-то невозможно. — Благодаря твоим попыткам привлечь к себе внимание порезами все решат, что ты сбросилась по своей воле, никто не станет разбираться.              Это осознание собственной беспомощности горькой волной распространяется по телу вместе с отчаянием. Я пытаюсь подтянуться на руках, выбраться, но ослабевшие конечности едва работают несмотря на адреналин. Смех. Они смеются. Убивают меня и смеются, как будто это их будни, как будто это всё не имеет значение, как будто я не имею значение. Я чувствую их пинки по моим соскальзывающим рукам и желание сдаться охватывает меня, вынуждая по собственной воле начать расцеплять пальцы.        — Пожалуйста, Эмма!.. — Уже даже почти не шепчу, говоря одними губами словно забыв про звук. — Я не хочу умирать!        — Надо было раньше думать, Кристина. — Её холодная насмешка ощущается как последняя капля. Моя рука медленно расцепляется и я остаюсь висеть лишь на одной. Потому что всё равно надеюсь на спасение. Кто-то придёт.              Внезапно за спиной обидчиков звучит громкий визг. Взрослый, шокированный, и моя рука тут же возвращается на прежнее место, отчаянно пытаясь забраться в безопасность, поближе к незнакомому голосу. Хрупкие женские руки подхватывают меня под мышками и тянут на себя изо всех сил и я пытаюсь ей помогать но больше по-животному реву, цепляясь за неё как за спасательный круг как только мои ноги снова находят твёрдую поверхность. Чужие руки тоже держат меня крепко, прижимая к себе и, кажется, пытаясь утешить. Я слышу крики, может и мои, и прячу лицо в тёплом плече, пытаясь скрыться от громких звуков и трясясь всем телом.              Изо рта вырывается вой, разворачивающаяся сцена резко закружилась и я вновь пытаюсь ухватиться хоть за что-то, но вместо чужого тепла под руками я обнаруживаю холодный камень. Не такой, как на крыше, а совершенно гладкий и чистый. Где я? Я сажусь прямо и оглядываюсь, осознавая, что нахожусь в ванной Алекс. Но я ведь была на крыше, я ведь обнимала кого-то, я ведь чуть не умерла. Это был сон? Нет, почему-то это не ощущалось сном. Слишком реально. Я буквально пережила заново попытку моего убийства, это не могло быть просто сном, но тогда что это было? Трясущаяся рука тянется за телефоном в карман — я решила всегда держать его на себе после сегодняшнего утра — и я обращаюсь к всезнающему интернету, который скидывает всё на флэшбэк. И хотя это до ужаса похоже, мне не хотелось признавать это. Неужели я сошла с ума? Неужели влияние моих бывших одноклассников на мой мозг по-прежнему так сильно, неужели… Неужели я по-прежнему слаба?              Почему даже одолев их сегодня я не смогла избавиться от невыносимого ужаса в груди, почему я всё ещё боюсь?! Что мне ещё сделать чтобы убедить свой мозг в собственной силе? Неужели усердных тренировок по самозащите было недостаточно? Я закрываю лицо ладонями, даже не плача, просто пытаясь скрыть собственную слабость от невидимых глаз. В голове вновь сломанная пластинка, повторяющая лишь одно слово: «Слабая». Какая польза от стольких тренировок своего тела если при малейшем намёке на чужую насмешку я могу лишь сжаться в углу и реветь? Неважно, какой сильной я стану физически, я не смогу защитить себя, поэтому и надеюсь на других. Я бы и рада поменяться, но терапия стоит больших денег; зарплата официантки едва ли сможет покрыть два сеанса одной только терапии, а мне нужны ещё таблетки и психиатр. Я узнавала. Я уже давно устала от постоянного страха и искала способ с ним справиться, даже накопила денег на консультацию с психиатром, который и объяснил мне весь процесс.              Из груди вырывается жалкий всхлип, я провожу лезвием под ключицей, едва не задевая грудь. Я жалкая. Я устала постоянно бояться, устала от собственного тела, устала от всего происходящего. Следующий порез приходится под вторую ключицу, глубже чем хотелось, но мне плевать. Всё тело словно горело от невыносимой боли, от необъяснимых чувств, и мне нужно было выпустить этот огонь из собственного уродливого тела, облегчить эти ощущения даже на секунду, заменить внутреннюю боль на физическую. Из моих глаз даже не текут слёзы, меня словно выжали до последней капли и этот нож был единственным, что позволяло освободиться. Порезы рассеиваются по моей и без того искалеченной коже, покрывая красным керамическую ванну, и лишь когда жжение стало невыносимым я смогла отложить канцелярский нож и встать. Взгляд тут же невольно падает на зеркало на стене напротив, и из глаз с огромным трудом вырывается по одной слезе. Жалкая. Под глазами чёрные круги, делающие меня похожей на перееханного машиной енота, а окровавленная кожа плотно облепляет такое ненавистное мной костлявое тело не оставляя и толики сомнения что я бежала с места преступления.              Я так и стою, разглядывая себя в зеркале в попытке понять реально ли всё это происходит. Ведь Аврора никогда бы меня не предала, так? Она бы не стала делать то, чего я так боюсь, верно? Ведь я ей доверяю. Вернее сказать, доверяла, потому что я не знаю, какая Аврора придёт сегодня в школу, и придёт ли вообще. Под ногами больше нет почвы, у меня больше нет опоры; ни мамы, ни Роры, ни даже дома. Я не знаю куда двигаться, чего ожидать, я словно бесцельно подвешена в воздухе без возможности выбрать, что чувствовать, кого винить. Собственные чувства, собственное тело кажутся совершенно чужими, я будто смотрю на всё со стороны, не в силах повлиять на действия отсоединённого от меня тела несмотря на все усилия. За дверью доносится звон будильника, заставляя меня вздрогнуть и возвращая мне контроль над собственным телом, даже если оно по-прежнему кажется незнакомым. Я быстро запираю дверь, прячу канцелярский нож глубоко в шкафчике под раковиной и включаю душ. Спала я или нет — в школу надо идти, финальные экзамены не за горами.              

***

       — Ты могла просто разбудить меня! — Взволнованно упрекает меня Сандра по пути в школу. Идти долго не нужно, она живёт всего в пяти минутах ходьбы, что не могло не радовать: я бы не смогла слушать эти нотации и минутой дольше. Под курткой и шарфом свежие порезы больно натирает очередной слой бинта.        — И что бы ты сделала, сидела со мной молча всю ночь? — Невесело усмехаюсь я, поправляя лямку рюкзака на плече.        — По крайней мере ты была бы цела. — Говорит она после некоторого молчания. Тихо, чтобы другие ученики не услышали, ведь мы уже подобрались к школьным воротам.        — Я же сказала, я в порядке. — Я закатываю глаза, но всё же тихо вздыхаю, чувствуя разъедающую вину в груди.              В школе всё было… Как обычно. Разумеется я не ожидала, что все будут обсуждать арест матери случайной ученицы, но предыдущий день казался столь абсурдным и нереальным, что мне казалось, будто весь мир пошатнулся. Но весь мир пошёл дальше, лишь я, потеряв уже второго родителя, словно застряла в прежнем дне, не в силах отпустить, бросить свою мать. Как она там, в этом временном заключении? Что нас ждёт? Я так сосредоточена на этих вопросах что не заметила ни отсутствия Алекс, ушедшей в свой класс, ни как влетела в кого-то другого.        — Извините! — Тут же промямлила я, поднимая взгляд и тут же бледнея. Передо мной стояла одна из «подружек» Авроры, вернее назвать их её аксессуарами, ведь даже со стороны видно, что дружбой там и не пахнет. Скорее всего их родители дружили и вынуждали их тоже притворяться друзьями.        — Смотри куда прёшь, шавка, а то за своей мамашей пойдёшь. — Презрительно кривит нос она, надменно улыбаясь. — Слышала, её арестовали, но это было вполне ожидаемо. Алкоголики на свободе долго не живут.        — Следи за языком, шмара. — Я крепко хватаю её за челюсть, поднимая на уровень своих глаз. — Во мне скопилось достаточно злобы чтобы отпиздить тебя так сильно, что никакое количество денег твоё личико не починит. — Практически рычу, как вдруг по затылку прилетает чем-то металлическим и я невольно отпускаю её, вскрикнув. Девушка просто раздражённо фыркает, убирая металлическую бутылку обратно в свою сумку через плечо.        — Ты не в том положении, чтобы выёбываться, дорогая. Позволь мне напомнить, что мой отец — судья. Твою драгоценную мамочку можно легко отправить в тюрьму если ты перейдёшь мне дорогу. — Её рука с силой сжимается в моих волосах, больно оттягивая их вниз.              На глаза наворачиваются слёзы, но я не смею двинуться. Нельзя подвести маму. Если я буду сопротивляться, она пожалуется своему папочке и моей матери конец. Опять беспомощна. В таком маленьком городе, где все друг с другом знакомы, сложно не перейти дорогу хоть одному влиятельному человеку.        — Даже не будешь сражаться? Я думала, Эмма преувеличивала, рассказывая о тебе, но ты действительно такая слабая. Ничтожная. Я бы на месте твоего отца тоже предпочла умереть.              Я чувствую как дыхание срывается, чувствую слёзы на щеках. Перед глазами опять знакомые фигуры, и вновь мне страшно. Но если от Авроры я знала, чего ожидать, то с этой девушкой я едва ли знакома. Я не знаю, что ей взбредёт в голову, не знаю, что она сделает со мной, но учитывая то, что она знакома с моей бывшей одноклассницей, она вполне может просто убить меня. Довести дело подруги до конца, так сказать. Животный ужас вынуждает меня забыть о чужом влиянии, изо всех сил пытаясь вырваться из железной хватки и вслепую ударяя куда могу.        — Ты, блять, совесть потеряла?! — Звучит громкий голос, похожий рычание, затем не менее громкий удар и рука из моих волос исчезает. Я немедленно отпрыгиваю в сторону, боясь стать следующей целью, и только сейчас понимаю, что между мной и той девушкой, ко мне спиной стоит Аврора. Совершенно разъярённая, даже её волосы будто встали дыбом от гнева, и меня всю передёрнуло от страха. От страха же? Я невольно сглатываю и чувствую жар на своих щеках, но быстро напоминаю себе, что я посреди драки. С этим чувством потом разберусь. — Ты решила, что раз меня нет, то можно творить, что вздумается?        — Ты не главная, Аврора! — Шипит подруга Энджон, затем звучит пощёчина.        — Я решаю, кто здесь главный. — Старый ледяной тон возвращается к Авроре когда она садится на корточки перед «подругой». — Главный тот, у кого больше силы. А у тебя её нет, так что вали отсюда, чтобы папочка не узнал, что ты угрожаешь другим его влиянием.              Девушка, бормоча проклятия, послушно поднимается и уходит. До звонка, судя по всему, осталась всего пара минут, потому что стоило ей уйти как толпа поспешно разбежалась по классам, оставляя нас с Авророй наедине.        — Аврора?.. — Шепчу, не зная, приблизиться к ней или держаться подальше, поэтому просто стою на месте.        — Кристина. — Она мягко улыбается, но её лицо тут же затягивают тучи. — Родители, они… Запретили мне говорить с тобой.        — Это было ожидаемо. — Я мрачно усмехаюсь и осторожно протягиваю к Энджон руку, но она отодвинулась, на её лице бесконечная боль. — Рора? — Я неверяще смотрю на неё, так и застывая с протянутой рукой. — Ты ведь не станешь их слушать, Рора? — Она отводит слезящиеся глаза и я тоже чувствую жжение в глазах. — Аврора, ответь мне!        — Я не хочу выбирать между вами. — Срывающимся голосом шепчет Аврора, и моё сердце словно разбили на кусочки.        — Я так и знала, что так будет. — Истерически смеюсь я. — Я знала, что ты вернёшься под их влияние. Знала, что ты выберешь их.        — Они мои родители!        — Они тебя предали! — Я почти кричу, отступая от тянущей ко мне руки Авроры. — Они тебя использовали. Я приняла тебя, я верила тебе, Энджон! Я хотела верить, что ты изменилась, но ты по-прежнему думаешь только о них.        — А ты бы смогла просто взять и уйти от всего, что ты любишь?!        — Благодаря тебе мне и гадать не нужно! — Я отворачиваюсь от неё, пытаясь скрыть текущие по щекам слёзы. — Я не просила тебя бросить родителей, я просила тебя быть искренней со мной. Насчёт твоих чувств, твоих желаний. Ты… — Горло больно сжимается, я едва умудряюсь дышать. — Ты обещала мне. Ты обещала, что не бросишь, ты убеждала, что не изменишься за один день!        — Крис, я правда… Я не по своему желанию это делаю!        — Раньше тебе не составляло проблем нарушать их правила, не так ли? — За спиной тишина, и я мрачно усмехаюсь, сердце разрывается от боли. — Поздравляю, из-за твоего нежелания сделать выбор у тебя больше никого нет. — Я еле выдавливаю из себя эту фразу и бегу вверх по ступенькам. Подальше от своих чувств.        — Крис! Кристина, подожди, пожалуйста! — Кричит мне в спину Аврора, но я игнорирую как её голос, так и рвущееся на мелкие кусочки сердце.              Ноги сами приводят меня на крышу и я сажусь в самом скрытном уголке, какой могла найти. Я прижимаю колени к груди, надрывно плача, почти срываясь на рёв. Это ожидаемо. Я не достойна любви, никогда не была. Ни от окружения, ни от родителей. Ни от Авроры. Я не заслуживаю любви, понимания. Я должна была умереть. Должна была умереть с папой, или на той крыше, или от маминых ударов. Зачем меня спасли, почему я должна продолжать жить в чужой ненависти? В предательстве. Я доверяла ей. Почему она меня защитила, раз родители сказали ей не приближаться? Хотела заставить меня пострадать напоследок?              Я знала, что не стоило её отпускать. Знала, что она не выдержит, неважно сколько раз я убеждала её в обратном. Потому что она их всё равно любит. Но с её слов она и меня любила, и всё же выбрала тех, кто будет ранить её снова и снова за любые ошибки. Я одна. Алекс хорошая подруга, но она просто подруга. Как бы долго мы не были знакомы, у нас разные интересы, чёрт, да мы едва общались до моего переезда сюда! Аврора отняла мою последнюю семью, а потом и сама исчезла, оставив за собой лишь чёрную дыру и агонию в груди. Почему все меня бросают? Почему я не могу жить нормальной жизнью, почему никто не может просто любить меня, без всей этой драмы? Неужели я всегда буду одна? Взгляд невольно падает на край крыши. Есть ли смысл продолжать жить? Ноги вновь работают сами по себе, подводя к краю. В этой школе всего три этажа и после попытки моего убийства эта высота кажется пустяковой. Я смотрю вниз, в голове одновременно ураган и абсолютная пустота.       Я никогда не заслуживала эту жизнь. Выживала каким-то чудом, пусть всегда и молилась за другой исход. Как же я мечтаю умереть. Мечтаю перестать двигаться вперёд, беспокоиться обо всех, спасать всех, но не получать спасение самой. Я так хочу прекратить всё, хоть в голове я и мечтаю, чтобы меня кто-нибудь остановил. Не чтобы продолжать жить, нет, я больше не стремлюсь к этому. Просто хотелось бы знать, что кому-то не плевать. Что хоть кто-то останется рядом. Я хочу быть нужной. Я даже на секунду оглядываюсь, надеясь увидеть ту самую учительницу, что спасла меня всего какой-то год-другой назад. Но меня встречает пустая крыша, почти идентичная с крышей прошлой школы. Никто не пришёл.       Я вновь смотрю со стороны, как собственное тело предаёт самый основной инстинкт — самосохранение. Пропажа камня под ногами ощущается почти знакомо, мои конечности даже не дёргаются, пытаясь схватиться за что-то, словно тоже потеряли последние силы на борьбу. Оглушительный удар. В глазах яркие искры летят во все стороны, ощущение, словно череп разбился на осколки, всё тело вибрирует от собственного крика полной агонии. Затем глаза закрываются, и за секунду до полной пустоты я могу лишь надеяться, что больше не проснусь.

***