Гордость - превыше всего

      За окном звучат радостные возгласы играющих в снегу детей, такие же весёлые голоса их родителей. Вот уже с полчаса как я проснулась, но встать с кровати мне не удаётся — всё тело словно свинцом налитое, а голова раскалывается от очередной мигрени. Внутри меня, вместо ожидаемого урагана, пугающие пустота и апатия.              Прошло уже несколько дней с нашей с Кристиной встречи, и с момента, как мы вышли из кафе мы так и не обменялись ни единым словом несмотря на то, что мы постоянно сталкивались в коридорах школы, да и о чём можно говорить в той ситуации, в которой мы оказались? Сердце болезненно сжимается каждый раз, как я вспоминаю ощущение её потрескавшихся губ на моих, ощущение её пальцев в моих волосах. Становилось просто невыносимо тошно от этих воспоминаний, тошно от самой себя. Если бы я не поддалась эмоциям всё было бы нормально, если бы я следовала правилам родителей… Всё, что могло пойти не так в этой встрече пошло не так, каждое слово, каждое движение — ошибка, и мне начинает казаться, что эта встреча сама по себе была ошибкой, нелепой попыткой сохранить то, что осталось от наших с Кристиной отношений, и лишь когда мы разошлись в тот день стало понятно, что спасать там изначально было нечего. Эти отношения начались с ошибки и так же и закончатся, если уже не закончились, и всё же мне до сих пор хочется верить, что всё исправится каким-то чудом, что всё окажется дурным сном. Хочется верить, что мне удалось сохранить хоть крупицу тех отношений, если их вообще можно так назвать.       Я третий день подряд не хожу в школу, не в силах заставить себя прийти на уроки, снова увидеть Кристину, вместо привычной улыбки видя её мрачное лицо с глубокими синяками под глазами. Хоть наше общение и закончилось, сердце больно обжигало при одном взгляде на неё. Я не могла выкинуть её из головы, не тогда, когда в школе она вечно попадается на глаза, а когда я остаюсь дома — все мысли о ней. Каждую секунду я думаю о том, что делать дальше, хочу ли я оставить всё как есть или начать сражаться, но каждый раз вздрагиваю от липкого ужаса где-то под рёбрами. Я не хочу выбирать кого-то одного, не хочу потерять никого, но если я не приму решение я рискую потерять всё. Что, если родители разочаруются во мне, что, если меня снова бросят, снова оставят в детском доме, предадут? Горло больно сжимает от подступающих слёз, но глаза остаются сухими, не давая выход эмоциям. Казалось бы, я знаю Кристину всего около месяца или двух и выбор должен быть очевиден, но почему-то я сомневалась. Льюис права — я слишком часто притворяюсь, слишком часто прячу свои эмоции глубоко внутри. Лишь бы не разочаровать родителей, лишь бы получить похвалу, заслужить ещё немного любви. Лишь бы меня не бросили. Возможно, именно этот страх движет мной. Я не хочу, чтобы кто-то другой прошёл через ту же боль, не хочу видеть слёз Кристины если я сделаю выбор в пользу родителей. Не хочу поступать как мои биологические родители.       Я помню лицо Кристины, когда она сказала, что не сможет мне доверять из-за моей привычки скрывать свои чувства. Я видела что она ощутила то же, что и я — даже если я смогу каким-то образом избавиться от привычки, что была со мной сколько я себя помню, вряд ли она сможет снова мне довериться, и винить в этом я могу только себя, ведь именно Льюис каждый раз делала первый шаг навстречу, и именно я каждый раз разбивала её доверие. Потому что боялась, потому что меня не учили доверять, не учили правильно дружить. Я всегда знала, что стоит мне оступиться как меня тут же сдадут родителям, но поскольку это были дети друзей моих родителей мне приходилось с ними общаться. Мне всегда казалось, что за каждым моим шагом следят, что любой человек сдаст меня родителям, расскажет, что я не идеальная, сломанная. Я сбиваю небольшую фотографию в раме со своей прикроватной тумбочки — на ней стою маленькая я, только поступившая в среднюю школу. С обеих моих сторон стоят мои родители, сдержанно улыбаясь, и сейчас мне становится невыносимо тошно от этой семейной фотографии. Слишком наигранная, слишком выглаженная, слишком идеальная, являющаяся лишь очередным напоминанием того, как сильно я испортилась с того времени. От двери слышен чёткий стук, после которого, как обычно не дожидаясь ответа, в комнату заглядывает мама. — Рора, ты голодная? Тебе приготовить что-то? — Осторожно спрашивает она, никак не комментируя упавшую с тумбочки фоторамку. — Я не голодна, мам. — Я стараюсь не позволить усталости проскользнуть в голос, но судя по тени волнения, проскользнувшей на лице мамы, мне это не особо удалось. — Ты второй день не ешь, Рори. — Вздыхает она, всё таки проходя внутрь комнаты и присаживаясь на край кровати. — Тебе нужны силы чтобы сходить сегодня к психологу, дорогая. — Я не пойду. — Тут же отрезаю я, едва не подскакивая на кровати. — Пойдёшь, Аврора, — В её голосе легко слышатся ледяные нотки. — Потому что мы не хотим, чтобы у тебя снова был нервный срыв, верно? Слишком частое появление в больнице может плохо сказаться что на тебе, что на репутации семьи, не так ли? Я приготовлю тебе что-нибудь. — Она нежно целует меня в лоб и спешно удаляется из комнаты, оставляя меня в смятении.       Да, временами я, кажется, понимаю Кристину. Двойственность действительно сильно ранит и оставляет тебя полностью потерянным, не зная, какую сторону тебе покажут в этот раз, не зная, чего ожидать от, казалось бы, близкого человека. Всю жизнь я получала заботу родителей, но я никогда не знала, действительно ли они заботятся именно обо мне а не о своей репутации, вот и сейчас мама прикрывается заботой обо мне, упоминая словно мимоходом настоящую причину её действий, и мне казалось, что я привыкла к такому поведению, но горло сдавливает обида, а вихрь мыслей лишь ускорился. Невольно задумываюсь о том, действительно ли родители любят меня, действительно ли я им важна так же, как они важны мне. Мой отец плохо прячет эмоции, всё отражается у него на лице, так что в его глазах часто можно увидеть такое нужное тепло или любовь. Но с матерью… У неё всегда всё под контролем. Каждая эмоция, каждое слово всегда тщательно подобрано для ситуации, и я до сих пор не научилась читать сквозь эту маску, хотя прошло уже лет двенадцать с моего удочерения ими. Неужели Кристина так же себя чувствует общаясь со мной? Меня передёргивает, а по спине неприятно расползается холодок. Что же я натворила…       Тогда, в кафе, страх потерять Кристину так ослепил меня, что я потеряла контроль над собой, поддаваясь внезапному порыву прижаться к её губам, и как же мне хотелось отмотать время назад, исправить то, что оставило между нами не просто пропасть, а бесконечную бездну, готовую сожрать каждого, кто попытается её преодолеть, сделать хоть шаг навстречу другой. И теперь, чтобы не потерять Льюис раз и навсегда, мне надо перестать себя контролировать. Она что, не умеет думать? Не видит, к чему привело то, что я ослабила контроль над собой в кафе? Ведь мне бы тогда не помешало надеть маску равнодушия. Лишь бы Кристина была рядом, не отвернулась, лишь бы сохранить хоть каплю её тепла в моей жизни. Но сейчас уже поздно об этом думать, она уже ушла, вырвав то тепло из моей груди, оставив сквозную дыру, и теперь мне предстоит сделать самый сложный выбор в моей жизни.       Услышав голос матери, зовущей меня позавтракать, я нехотя вылезаю из кровати, плотно завернувшись в плед. Едва не свалившись со ступенек от сонливости я, наконец, захожу на кухню, и моё сердце ухает в пятки при виде матери, а, точнее, при виде того, что она наложила себе порцию и поставила её прямо напротив моей. Кажется, меня ждёт серьёзный разговор за завтраком, и избежать его не получится. Я сажусь за стол, нервно ёрзая на стуле и стараясь смотреть строго в тарелку. — Как у тебя дела, дорогая? — На её губах ласковая, почти приторная улыбка, и мне становится тошно. Страшно. Страшно, что меня будут допрашивать, страшно, что меня накажут, если я случайно скажу не то, страшно от того, что я не знаю, чего ожидать от неё. — Нормально, я просто… Просто немного уставшая. — Я криво улыбаюсь, стараясь держать на лице маску спокойствия, хотя мои руки заметно тряслись. — Вот как? — Улыбка на её лице становится чуть шире а голова слегка наклоняется в сторону. — Ты сама не своя с тех пор, как водитель отвёз тебя на какую-то встречу три дня назад. Что случилось, Рори? — её ладонь ложится поверх моей и я невольно замираю, боясь сделать одно лишнее движение. — Просто немного повздорили с одноклассницей, мам. — Отмахиваюсь я, слегка успокаиваясь — в тот день я вроде не нарушала ни одного правила моих родителей, по крайней мере за пределами кафе. — Почему ты интересуешься? — О, ты имеешь в виду свою подружку Кристину? Неудивительно, что вы поругались, Рора, она явно не твоего уровня. — Её большой палец мягко поглаживает мою руку и мне становится так тошно тошно тошно. Хочется защитить Кристину от маминых оскорблений, хочется спрятать, уберечь, но от одной мысли о том, чтобы возразить матери, в горле застревает ком. — К слову, с тех пор, как она перевелась в твою школу, ты ведёшь себя несколько иначе. Стала позволять себе много вольностей, ты так не думаешь? — В её взгляд возвращается привычный холод, и я едва не подскакиваю. — Мам, мы не… — Ком в горле словно увеличился, душа меня. — Мы не подруги, мы всегда только спорили, — ладонь мамы сжимает мою сильнее, а её глаза смотрят прямо в мои. — честное слово! — Я не слепая, Рора. Эта дрянь портит тебя. — Второй рукой она мягко проводит по моей щеке, а я опускаю взгляд на стол, прожигая в нём дыру. — Мы годами делали из тебя идеальную наследницу не для того, чтобы такие как Кристина всё портили… — Мам. — Такие люди всегда рушат то, чего не могут иметь, и твоя подружка не исключение. Мы так долго выстраивали нашей семье репутацию, учили тебя делать всё, чтобы её сохранить и- — Мам! — Не сдерживаю я крика, вырываясь из рук матери. — Ты хоть слышишь, что ты говоришь? Ты не видишь, что мне плохо? Почему ты обращаешь внимание только на репутацию, почему я всегда должна заботиться об этом а не о своих чувствах? — В голос прорываются слёзы. — Кристина была единственной, кто готова была меня выслушивать всё это время, как бы мы ни ругались. Моя соперница, мой враг была единственной моей опорой, потому что всё, о чём ты волнуешься, это репутация семьи. Из-за ваших правил я потеряла единственного человека, который готов был слушать меня не перебивая, пускай и между оскорблениями. Я потеряла единственную, которой я могла доверять! — Голос ломается и я чувствую слёзы на щеках. Я надеюсь увидеть на лице матери хоть каплю вины после этого монолога, но оно так и оставалось равнодушным. — Вы с отцом вообще хоть любите меня? — Я встаю из-за стола, смотрю матери прямо в лицо, мысленно умоляя: Скажи что-нибудь, что угодно. Поговори со мной, прошу.       Мёртвая тишина. Лишь открытые чуть шире глаза указывали на хоть какой-то минимальный шок, но след других эмоций на её лице отсутствовал, и от этого хотелось крушить. Я крепко сжимаю кулаки, слёзы текут бесконечным ручьём по моим щекам, разбиваясь о поверхность стола. — Скажи, что любишь меня. Скажи это, мам, пожалуйста! Я никогда ни о чём не прошу, выполни хоть эту просьбу, умоляю!       И в ответ снова тишина. Я делаю глубокий вдох, забираю тарелку с салатом и яичницей, беру вилку и нож и ухожу к себе в комнату, в душе надеясь, что мама меня окликнет, позовёт, заключит в объятья, скажет что любит, но с кухни не доносится ни звука, и казалось, словно даже звуки оживлённой улицы не звучали дома. Мёртвая тишина. Как и всегда, когда я просила о чём-то не материальном, просила выслушать, просила любви. Обычно не словами, нет, ведь это могло огорчить моих родителей, напомнить им, что их дочь не просто идеальная бесчувственная кукла, а живой человек. Я до сих пор не уверена, что они об этом знают. Ведь я точно знаю, что потом мне влетит, что меня накажут за то, что я “своевольничаю”, что я прошу у своих родителей, у единственной опоры что была у меня до появления Кристины, хоть какое-то проявление любви. Хочется как в детстве, чтобы можно было прийти к ним в спальню после кошмара, чтобы папа нежно обнимал меня пока я не засну. Ничто не будет прежним. Стоило мне стать подростком, как их любовь стала гораздо жёстче, а наказания — чаще, и на подкорке сознания я всё ещё считаю, что это было правильно. Потому что так меня учили, так меня растили, и жизнь казалась мирной как никогда. Это всё из-за Кристины. Я никак не могу понять, чью сторону я хочу занять, боюсь принять решение, которое может разрушить мою жизнь. Может, стоит просто переждать? Может, жизнь без Кристины станет гораздо легче через время, и я смогу вернуться к своей семье. Как будто не было этих месяцев разборок, как будто мои глаза не открылись на правду, как будто родители всё ещё любят меня. Возможно, стоит мне вернуться к той послушной дочери, какой я была пару лет назад, они снова будут меня любить?       Все эти мысли окончательно убили мой и без того слабый аппетит, и я лишь озлобленно швыряю вилку на стол. Нужно чем-то занять себя, отвлечься от ссоры. Выместить злобу на что-то рядом со мной, не получив при этом наказания за испорченные вещи. Я нервно шарюсь в ящиках стола, пытаясь отыскать хоть что-то, что можно разрушить, но единственным подходящим предметом оказался канцелярский нож. И я. Дыхание ненормально ускоряется и голова кружится, но я уже не боюсь этой мысли так, как в прошлый раз. Если я не могу контролировать даже своё тело без указаний родителей, может, я могу испортить себя, чтобы наконец получить право делать свой выбор? Я подношу лезвие к ноге — даже не думаю о том, чтобы резать запястья. Мало того, что меня ждёт жёсткое наказание за это, так ещё и удары по свежим ранам пройдутся — и, сделав глубокий вдох, медленно царапаю кожу. Это даже не порез, но боль от лезвия заставила меня с силой бросить его на пол. Не помогло. Чувство вины схватило горло, мешая сделать вдох, а тело затряслось от одной мысли о том, что меня ждёт наказание за это, и даже оглянувшись и увидев плотно закрытую дверь я не могла избавиться от мысли, что родители каким-то образом знают. Знают, и готовят такое наказание, которое заставит меня пожалеть не то, что о порезе, а о своей жизни в целом.       Смотря на красный след на моей ноге мои мысли возвращаются к Кристине. Как обычно. Последние несколько дней что бы я ни делала мои мысли крутятся только вокруг неё, вокруг решения которое, вообще-то, должно быть довольно простым. Но я не хочу решать, не хочу делать выбор, потому что ни один из них не казался правильным. Как бы я себя ни обманывала, я не смогу вернуться к той же жизни с родителями теперь, когда я замечаю, как глубоко они прогнили. Я не смогу снова стать для них идеальной наследницей, они не смогут относиться ко мне как раньше, когда я не была сломанной. Мне не вернуть той гармонии в которой я, хоть и в неведении, но жила вполне счастливо, не осознавая, не замечая, что внутри меня всё медленно рушится. Но при этом чтобы завоевать одно только доверие Кристины мне нужно “перестать притворяться”, как она выразилась. Перестать делать то, что я делала сколько себя помню. Более того, перестав носить на лице маску я нарушу правило моих родителей, а если я захочу отказаться от этой привычки навсегда мне придётся…       По сути, Кристина не оставила мне выбора — хоть она и сказала, что я не обязана перестать общаться с родителями, перестать притворяться означало именно это. Пусть я и не знаю, как точно отреагируют родители, но страх быть брошенной душит, давит на грудную клетку, грозясь сломать. Что, если меня вернут в приют? Родителям-то, наверное, плевать, кто будет рядом с ними, главное, чтобы их слушались. А если я не буду слушаться они просто уйдут, заменят меня и не моргнут, ведь я уже не идеальная, уже сломанная. Никто не хочет играть со сломанной куклой. Внутри закипает злость. Злость на себя, на Кристину. Я порываюсь написать ей сообщение, притвориться что ничего не было. Мне нужно поговорить с кем-то, с кем-то, кто не связан с моими родителями, кому я смогу излить душу без риска для себя, и только сейчас, осознав, что мне не с кем нормально поговорить, я понимаю, насколько я одинока. Конечно, можно поговорить с психологом, но выбирали его мои родители, а мне нельзя рисковать — я и так по уши в дерьме из-за того, что повысила голос на маму. Вечером меня ждёт наказание, сомнений не было. И внезапно я снова в приюте, на таком старом матрасе что он крошится. Совершенно одна, несмотря на дюжину других детей в комнате. Всем плевать. Всем всегда было плевать, все волновались о других вещах. Все, кроме Кристины. Все, кроме моего врага, игнорировали меня и мои проблемы. Только моя соперница смогла открыть мне глаза на то, что происходило вокруг меня.              Не то, чтобы я раньше не видела этих странностей. Я часто замечала, что моя семья несколько… Отличается. Замечала, что мои родители, в отличии от родителей друзей, не приобнимают меня. Не ведут за руку по улице, при всех. Я замечала, что их родители играют с ними на детской площадке а не сидят в стороне, как это делали мои. Было бы сложно не заметить то, что ты одна из единственных в компании своих друзей, кому запрещено показывать эмоции. Странно не обращать внимание на то, как ничтожно мало у тебя свободного времени в сравнении с другими. Но всё это казалось… Нормальным. Я жила так столько лет, что это стало рутиной, всё казалось правильным. Пока не появилась Кристина. Ей даже не нужно было говорить мне о том, что отношения родителей ко мне странное — каждое её действие само по себе создавало трещины в моих установках, а каждая тёплая улыбка медленно уничтожала картину моего мира. И внезапно все маски слетали с лица, внезапно, впервые почувствовав чужое понимание, я осознала, как сильно я страдала все эти двенадцать лет в новом доме. Разумеется, были и хорошие моменты, но, оглядываясь назад, я понимаю как сильно вредили мне все правила моих родителей. Их проявления любви словно всегда были лишь в качестве награды, приза за хорошее поведение. Папа ещё мог обнять время от времени, улыбнуться лишний раз, но не мама. А любви от неё хочется невероятно, хочется увидеть хоть малейший на неё намёк, хотя бы раз разглядеть в ней тепло. Хочется знать, что она меня любит.              В дверь комнаты слабо постучали. Совсем тихо, словно надеясь, что звук останется незамеченным. Мама. Для неё нетипично заходить в мою комнату, особенно после таких проёбов с моей стороны — обычно она ждёт возвращения отца, чтобы он сам выбрал мне наказание, тем более мама обычно заходит сразу после стука, не дожидаясь ответа. Я как можно тише убираю канцелярский нож обратно в ящик, поворачиваясь к двери.        — Открыто. — В замешательстве говорю я, не зная, чего ожидать.              В комнату заходит Лилия, что путает меня ещё сильнее. Мало того, что я её не приглашала, так ещё она живёт в сорока минутах езды от меня, поэтому приезжает редко, и то, когда мои родители собираются со своими друзьями у нас.        — Привет, Рора, — На её губах нервная улыбка когда она садится напротив меня, на краю кровати. — прости, что без приглашения.        — Что-то не так? — Непривычно тихое поведение Лилии настораживало, даже слегка пугало. — Ты никогда раньше не приезжала посреди недели.        — Я… — Она набрала в грудь воздуха, словно решаясь на что-то, — Твоя мама позвонила мне около часа назад, сказала, что тебе уже несколько дней плохо. Просила с тобой поговорить, отвлечь тебя или вроде того.              Мои брови невольно поползли наверх. Моя мать никогда даже не общалась с моими друзьями отдельно от меня, не говоря уже о том, чтобы звать их утешить меня — она предпочитает решать это… Отдельно от других, чтобы не нарушить случайно образ идеальной семьи. Невольно смотрю на запястья, где ещё остались гематомы от моего последнего наказания. Уже едва заметные, всего пара жёлто-зелёных пятен, но при одном взгляде на них мне становится дурно. Каждое пятнышко — что очередное напоминание о моих ошибках, провалах. Каждый след на моих запястьях словно говорит, напоминает о том, кто я: всего лишь кукла. Красивый аксессуар. Украшение, гордость семьи, по крайней мере снаружи. Никогда ещё мама не впутывала кого-то чужого в наши дела или наказания, но вот передо мной живое доказательство того, что что-то поменялось, и я даже не знаю, радоваться мне или пугаться ещё сильнее. Всю жизнь я словно следовала строгому сценарию, написанному мне родителями, и этот сценарий не менялся больше десяти лет жизни с ними. Эти перемены произошли слишком быстро, слишком резко и внезапно, и после стольких лет постоянства в моей жизни они казались до дрожи страшными. Не привыкла. Хочу вернуться.              Внезапно понимаю что вот уже пара минут как я ушла в раздумья, не удосужившись даже отреагировать на слова Лилии. Да и что я могла на это сказать? Я не знаю что говорить, да и ни одна из нас явно не желает прерывать тишину в комнате.        — Она беспокоится о тебе, — Всё таки выдавливает из себя Лилия, стараясь не смотреть на меня. — Ты всё чаще пропускаешь школу, почти не выходишь из комнаты. Это совершенно на тебя не похоже. Я не хочу на тебя давить, но с тобой этого никогда не происходило, о тебе все волнуются.              В груди что-то отчаянно надрывается, хочет обо всём рассказать, но ком в горле мешает даже вдох сделать. Я отворачиваюсь от неё, выглядывая в окно. Серые тучи, наверняк битком набитые пушистым снегом, плотным слоем собрались над городом, явно не желая соглашаться о времени с часами — несмотря на то, что на часах около двух часов дня, на улице словно стоит глубокая ночь. Предвестник очередной снежной бури, а, значит, не скоро я смогу избавиться от компании Лилии. Не то, чтобы она досаждала, просто… Просто совершенно не хотелось говорить о своих чувствах, не хотелось выслушивать на повторе одни и те же слова поддержки. Лилия не поняла меня в прошлый раз, когда ситуация ещё не скатилась в ебучую бездну, и вряд ли она поймёт меня сейчас. Мне неоткуда ждать помощи, никто не сможет решить эту ситуацию кроме меня. А так хочется забить на всё, так хочется забыть о своих проблемах, хочется, чтобы кто-то другой решил эти проблемы. Хочется расслабиться, не замечать идущее время, хочется уснуть навсегда. Я вижу, как Лилия мрачнеет с каждой секундой моего молчания, как её начинает охватывать дрожь. Как бы я хотела помочь ей, рассказать обо всём, но мне страшно. Страшно рассказывать, но страшно оттолкнуть своим молчанием. Я открываю и закрываю рот, не в силах выдавить и звука. По щекам начинают бежать слёзы, и в звенящей тишине звук того, как они разбиваются о поверхность стола, звучит подобно раскату грома. Я почти не слышу, что говорит Лилия, но прижимаюсь к ней посильнее когда она крепко обнимает меня. Прямо как в прошлый раз.        — Всё стало только хуже, Лили, — С трудом выдавливаю из себя сквозь режущую боль в горле. — всё становится только хуже с каждым днём. Моя жизнь рушится, я не знаю, что делать, я только всё порчу! — Не отдавая себе отчёт я срываюсь на крик.              Боль смешалась с гневом, горечь — со страхом. Всего было слишком много и мало одновременно. Слишком много чувств, слишком много событий, мыслей. Хотелось кричать, хотелось забиться в угол, спрятаться подальше, но хотелось оставаться тут, в тёплых объятиях подруги. Я хватаю её за запястья, то ли чтобы прижать посильнее, то ли чтобы оттолкнуть, и она нежно поглаживает мою ладонь своей.— Каждый раз как я делаю разумный, казалось бы, выбор, я снова ошибаюсь, снова всё порчу. Что мне делать? Что бы я ни выбрала — я окажусь виноватой, неважно, что я выберу, неважно чью сторону приму, я в любом случае опять проебусь. В моей ситуации просто нет правильного решения, что делать, если каждый мой шаг — очередная ошибка? — горло снова передавливает и я захожусь кашлем. А Лили просто смотрит. На лице лишь смешались боль с удивлением, но она не произносит ни слова, лишь смотрит, вызывая у меня стон полный отчаяния, — Пожалуйста, не молчи. Не надо молчать, просто не надо, ты просто ведёшь себя как мои родители! — я ударяю по столу, не в силах успокоиться.              Хочется кричать, выпустить, наконец, все эмоции наружу. Потому что наконец-то безопасно, наконец-то можно, наконец позволено дышать, пусть даже на время. Теперь Лилия смотрит напугано, старается не поднимать взгляда с пола. Не могу её винить — в отличии от моих родителей, её родители всё детство на неё кричали, она привыкла смотреть в пол и молчать, но как же сейчас всё злит. Злит, что я послушалась её совета и выбрала родителей, злит, что не смогла полностью отречься, что я осталась по итогу с ничем, так и не сумев закончить ни одну из целей. Потому что люблю, как бы страшно ни было это признавать. Кристина заслуживает кого-то получше меня и мы обе это знаем, но именно поэтому мне и страшно — она уйдёт, как и все люди в моей жизни. Останется лишь воспоминанием, расплывчатым силуэтом в углу комнаты, одновременно знакомый и абсолютно чужой. Не хочу.        — Ты… Про свою одноклассницу? — Тихо спрашивает Лилия, по-прежнему не отрывая взгляд от паркета моего пола. Я киваю ей, даже не зная, заметила она или нет, — Рора, ты помнишь, что я тебе тогда сказала?        — Что потерять доверие родителей будет гораздо больнее. Но в итоге я потеряла и ту одноклассницу, и родителей, — я присаживаюсь рядом с Лили на кровать, постепенно успокаиваясь. — Я… потеряла всё, Лили. Я пошла против родителей и разрушила любые шансы с той девушкой.              Слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю понять их смысл, но когда я это выговариваю из глаз новым потоком идут слёзы. Я накричала на мать. Я накричала на неё, а, значит, она расскажет папе, а папа не стерпит такого отношения к ней. Меня ждёт очередное наказание, и за что? За то, что мне хотелось любви. Хотелось точно знать, любит ли меня хоть кто-то в этом доме. Естественно я тянусь к Кристине — только она относилась ко мне как к человеку, даже несмотря на вражду. Она меня понимает. Лили может говорить что угодно, но выросла она в той же обстановке что и я, поэтому она склонна советовать оставаться на стороне родителей несмотря ни на что. Льюис не такая. Она прямолинейная, она понимающая. Красивая. Есть что-то успокаивающее, уютное в ней. Может это её тёплая улыбка, может её нежные кудряшки, а, может, всё сразу. Ей хочется довериться, не хочется скрывать ничего от проницательного взгляда зелёных глаз. Очень страшно потерять единственного человека, кто может понять меня, кто не мыслит лишь рационализмом как Лилия.        — Уже всё потеряно? Что случилось? — В её голосе сильная тревога.              Говорить не хочется. Несмотря на моё к ней доверие, я боюсь её осуждения. Боюсь, что она скажет, что это “просто их воспитание”, скажет, что я зря устроила своей матери истерику, что оно того не стоило. А она может. Потому что этому мышлению мы научены с самого детства, а полностью избавиться от того, чему тебя учили с пелёнок — просто невозможно. Не тогда, когда ты живёшь в той же системе, когда за каждый шаг чуть влево или вправо от нужного мышления тебя наказывают снова и снова. Лилии просто повезло размышлять несколько шире, но это не значит, что она никогда не думает как её родители.        — Рора, я не смогу тебе помочь, если ты будешь молчать. — Осторожно напоминает она. Я колеблюсь ещё с пару секунд, а, после, на одном дыхании рассказываю ей о случившемся: разговор с Кристиной в кафе, спор за завтраком, и множество сомнений без видимого решения. Весь рассказ я лишь смотрю на свет, просачивающийся из-под щели двери, больше всего боясь увидеть там тень от маминых ног — хоть я и привыкла к маминому контролю, в последнее время её слежка ощущается как очередное предательство с её стороны. Странно, но я никого не замечаю, а мать не стала бы оставлять такую беседу без свидетелей, если только…— Ты из-за этого так переживаешь? Рора, твои родители любят тебя, они примут любой твой выбор, просто будут некоторое время недовольны.              Если только Лилия не сообщает ей о содержании наших бесед.        — И всё то время, что они недовольны, мне терпеть наказания? — Внутри всё моментально вспыхивает, а голос дрожит от возмущения — Лили, ты правда думаешь, что я выдержу? Что просто подожду пару дней и всё исчезнет?        — Твоя мать… — Она резко обрывает себя посередине фразы, словно боясь её закончить.        — Что моя мать? Только не говори мне, что она и тебя смогла убедить, что она заботится хоть о чём-то кроме репутации! — Я вскакиваю с кровати. Конечно, я ожидала подобной реакции, но видеть её вживую было больно. Неужели она не понимает? Если уж она не понимает, значит, понимает меня только Кристина, но и её я очень скоро потеряю навсегда. — Я думала, хоть ты поймёшь меня, Лили. Почему ты по-прежнему думаешь только о моих родителях а не обо мне? — Гнев смешивается с болью, по щекам снова бегут обжигающие ручьи слёз.        — Твоя мать не позвала бы меня, если бы ей было всё равно, Рора! — Лилию трясёт, но мне плевать.        — Ты так думаешь? — Я нервно смеюсь, утирая слёзы с лица. — Лилс, эта женщина пойдёт на всё, чтобы убедить других, что в нашей семье всё хорошо. У неё на всё один аргумент - репутация. “Мы так долго её выстраивали, Аврора, не смей её разрушить”, “веди себя покорно, Аврора”, “не разочаруй нас, Аврора!”. Если я сброшусь с крыши всё, она подумает лишь о том, какое огромное пятно это оставит на нашей ебаной репутации! — Делаю глубокий вдох, унимая дрожь в голосе. — Знаешь что? Я определилась со своим выбором. Можешь идти. Не забудь рассказать моей матери о нашей беседе, как сделала в прошлый раз. — Я в гневе выхожу из комнаты, не забыв прихватить телефон и оставляя напуганную Лилию позади. Да и плевать на неё. Не стоило доверять кому-то, кто вырос в тех же условиях.              К счастью, прихожая пустая, и никто меня не остановит. Быстро надеваю свою куртку, даже не думая о том, чтобы поменять штаны с пижамных на обычные, и, взяв ключи, выхожу из дома. Я уже не боюсь и точно знаю, куда мне идти и что делать. И похуй на маму, срать я хотела на всю эту семейку, что видела во мне лишь куклу, пустую оболочку человека. Уверена, и к психологу они меня отправили лишь чтобы я вновь стала послушной. Ну, или чтобы сохранить свою драгоценную репутацию хороших родителей перед медсёстрами в больнице. Ноги сами ведут меня в нужную сторону и я не думаю ни о чём кроме одной — Кристина. Я не знаю, что скажу ей, когда появлюсь на её пороге после нашего разговора в кафе, ещё и без предварительного предупреждения, но это и неважно в данный момент. Остаётся лишь надеяться, что она не прогонит меня в ту же секунду, как увидит.        — Энджон? — Она звучит напугано когда открывает мне дверь. — Что случилось? Почему ты здесь? — Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что именно сказать. Всё же стоило подумать об этом по дороге. Но, к моему удивлению, слова и не понадобились — Льюис, вздохнув, тянет меня за руку внутрь дома. Невольно отмечаю глубокие красные порезы на её руке. — Тебе повезло, мама сегодня на работе. Садись. — Она усаживает меня за обеденный стол и сама усаживается прямо напротив.              Вся решимость, что была во мне по дороге сюда, словно испарилась. Что сказать? Что делать теперь, когда я пришла? Я прокручивала в голове не один сценарий нашего разговора, но я и подумать не могла, что приду я к ней после ссоры с Лилией и решения — от одной мысли об этом внутри что-то рвётся — предать своих родителей. Кажется, это не так плохо как я представляла перед сном, но это, вероятно, от того, что я ещё не осознала произошедшего. Реальность настигает меня только сейчас, когда я должна думать совсем о другом, но в голове лишь один вопрос: что теперь? Куда идти? Где мне жить? Что будет, если я вернусь домой?        — Я так понимаю, — прерывает молчание Кристина, смотря куда-то мимо меня. — раз ты здесь — ты сделала выбор? — Я немного дёргано киваю, и комната снова погружается в тишину. — Мне жаль. — всё таки выдыхает она, и моё сердце ухнуло в пятки. Неужели я опоздала? Ошиблась? — Я имею в виду твою… В некотором смысле потерю родителей. — Она зарылась пальцами в свои кудри, явно такая же растерянная, как и я. — Может, чаю?..        — Давай, а то мои ноги отмёрзли в пижаме. — Хрипло выдавливаю я, слегка посмеиваясь и видя такую же слабую улыбку от Льюис.              Не совсем так я представляла наш разговор. В нём не было этого неловкого молчания, не было натянутости. В нём мы либо ссорились навсегда, либо оставались вместе, но не сидели молча, не зная, что делать. Как же сложно сидеть вот так перед ней, словно открытая книга, ведь я слишком эмоционально вымотана чтобы надеть на лицо хоть какую-то маску. Кристина ставит передо мной чай, мимолётно поглаживая меня по волосам когда отстраняется, и я едва не подпрыгиваю на месте от неожиданности.        — Извини! — испуганно пищит она, отстраняясь от меня, но я успеваю схватить её за руку.        — Ты меня извини. Я просто… Немного на нервах.        — Твоё “немного на нервах” заставило меня пролить чай. — Она беззлобно смеётся, хватая половую тряпку из какого-то ведра в углу и быстро вытирая пролитую жидкость. Когда она вновь садится за стол улыбка уже пропадает с её лица. — Ты ведь… Пришла чтобы что-то сказать?        — Да, но… Если честно, я в дороге была так зла, что так ничего и не обдумала. Просто захотела прийти сюда. — С трудом удерживаю язык за зубами, не говоря о том, что идти больше некуда. Не хочу звучать жалко.        — Так что случилось? — Осторожно спрашивает Кристина, отпивая от своего чая. Ромашкового, кажется? — Если, конечно, ты хочешь рассказывать.        — Утром я сорвалась на маму потому что она оскорбляла сначала тебя а потом меня. После этого она позвала мою подругу детства чтобы та со мной поговорила, но… В общем, она начала защищать мою мать. Тогда я поняла, что мать всегда ищет способ подслушивать мои разговоры, и что если тени от её ног нет под дверью, значит, подруга моего детства, вероятно, крыса. — Я крепко сжимаю ручку кружки, чувствуя, как меня вновь переполняет гнев. — Впрочем, мне стоило понять ещё из её прошлого совета, что она всегда будет на стороне родителей.        — Мне… Очень жаль, — Кристина выглядела шокировано, даже в ужасе. Её руки трясутся когда она вновь подносит кружку ко рту. — тебе не стоило идти на такие жертвы ради… Да хоть кого! Из-за меня ты…        — Это бы всё равно всплыло, Крис, — Перебиваю я, — не смей винить себя в том, что я решила порвать отношения с предательницей. — стараюсь улыбнуться, но даже я понимаю, какой вялой эта улыбка получилась. — Я даже несколько рада, что это случилось сейчас а не позже. Ведь иначе я бы не решилась сделать выбор в твою пользу.        — Всё равно, потерять трёх людей за один день… Ты как?              Я неловко пожимаю плечами: сама не знаю. Вроде я должна рыдать, биться в истерике, но я ощущаю странную… Лёгкость, что ли? В голове наконец тихо, а конечности расслаблены, словно кандалы, тянувшие меня на дно, наконец спали, даруя свободу. Словно так и должно было случиться, словно, прибежав к Кристине я оказалась на месте. Всё казалось слишком хорошим, будто это странный сон, — я даже щипаю себя за ногу чтобы проснуться, но всё остаётся на месте. Пустота, разъедавшая меня изнутри столько недель подряд, исчезла, стоило мне ступить на порог этого дома.        — И… Что дальше? — Неуверенно спрашивает Кристина, — Я имею в виду, что ты собираешься делать? Ты вообще сможешь вернуться домой?        — Я не знаю, Кристи. Я… Не успела ничего обдумать по дороге. Всё-таки я впервые сбегаю из дома. — Нервно хихикаю, пытаясь разрядить обстановку, но в ответ мне только тишина.        — Давай так, — Наконец решается она, — сегодня ты можешь… Можешь остаться у меня, если хочешь. С тобой произошло слишком много всего за один день чтобы обдумывать следующие действия. Но завтра мы сядем вместе и подумаем, хорошо? Твои родители во многом не правы, но я не думаю, что тебя навсегда выгонят из родного дома — тебе ещё нет восемнадцати.        — Ты не обязана! — Я тут же подскакиваю со стула но Кристина сильно давит на моё плечо, усаживая обратно.        — Я знаю, что не обязана, но не могу же я оставить тебя одну в такой ситуации, тем более что я тоже в ней была. Твоё присутствие мне не неприятно. Правда, у меня дома не слишком много занятий чтобы отвлечься от проблем, но сделаю, что смогу. — Она улыбается. Немного устало, но очень тепло, отчего мои щёки тут же вспыхнули. — Да, Аврора, я уверена. — Уверенно сказала Льюис когда я попыталась что-то возразить. — Если тебе неловко, можешь считать, что я возвращаю долг за то, что… Что ты спасла меня тогда от мамы.              Чай мы допивали в тишине. Не неловкой и натянутой как в начале разговора, но комфортной. Спокойной. Насколько же, блять, спокойнее живётся, когда ты уверена хотя бы в сегодняшнем дне.              

***

       — Пробовала когда-нибудь рисовать? — Голос Кристины отчего-то стал энергичнее когда мы перебрались в её скромную комнату.        — Я иногда делаю эскизы нарядов на бумаге, но в целом мои родители не одобряют творческие хобби, так что… — Я неопределённо веду плечом чувствуя, как щёки обжигает жаром — странно сидеть с творческой персоной в комнате, не имея на руках ничего кроме психологических травм.        — Правда? Покажешь как-нибудь свои эскизы? — Её зелёные глаза загораются когда она наклоняется ко мне, не обращая внимание на то, что чуть не свалилась с кровати в процессе. — Я сама всегда хотела уметь создавать дизайн одежды, но в основном могу создавать только комбинации а не оригинальные наряды.        — Да… Да, у меня есть пара снимков в телефоне, глубоко зарытых.              А у самой в голове только одна мысль — она так близко. Так близко, что я могу сосчитать каждую веснушку на её щеках, так близко, что лёгкие полностью забились её запахом. Интересно, это у неё духи такие? Кристи продолжает что-то увлечённо рассказывать а я чувствую, как румянец расползается с щёк на уши, а оттуда дальше — к шее. Перед лицом внезапно щёлкают пальцами, возвращая меня в реальность.        — Энджон, ты вообще слушаешь? — Она тихо смеётся, отодвигаясь на прежнее расстояние. — Так откровенно пялиться неприлично, знаешь ли.        — Практически садиться на мои колени — тоже не верх приличия, если что.        — Я, вообще-то, выдерживала дистанцию. А вот если бы я сделала так, — С этими словами она резво перекидывает через меня ногу, не садясь мне на колени напрямую, лишь держа себя прямо над ними. — это бы уже считалось. — Уже тише заканчивает свою фразу Кристина.              Я застываю. Все мышцы словно каменеют, напрягаясь разом. Так близко. Сердце колотится как бешеное. Страшно сделать лишнее движение, страшно сделать хоть шаг навстречу, даже понимая, что это лишь… Шутка? Или уже не шутка?        — Всё хорошо? — В её голосе сразу появляется тревога и она слезает с моих колен, садясь обратно на кровать. — Извини, я, наверное, перегнула…        — Что между нами, Крис? — Вкладываю в голос как можно больше твёрдости, хотя сама отвожу взгляд в сторону, боясь услышать ответ.              Снова, снова грёбаное молчание. Ну зачем я, блять, спросила? Я ведь знаю ответ — ни одна из нас не готова сделать шаг навстречу, каждая боится, что не так поняла, каждой страшно признаться…        — Ты мне тоже нравишься, Аврора. Если ты этого ещё не поняла. — На выдохе выдаёт Льюис, стараясь казаться как можно спокойнее, но её уже знатно колотило. — Ты выполнила то, о чём я просила, но мне всё равно сложно полностью тебе довериться.        — Я понимаю это, но… Зачем тогда такое делать?        — Потому что ты всё равно мне нравишься! — Она встаёт с кровати, начиная вышагивать круги по своей небольшой комнате. — Я боюсь обжечься, хоть я и вижу, как ты стараешься всё поменять, я боюсь, что завтра с утра ты вернёшься домой, с тобой поговорят родители, и ты вернёшься ко мне с прежними установками. Мне страшно восстанавливать доверие к тебе!        — Может, нам нужно вместе строить это доверие?        — Ты думаешь, всё так просто? — Льюис нервно хохочет, — Сколько раз я думала, что наши отношения налаживаются, а потом ты снова становилась прежней? Мне хотелось бы забыть это, но…              Я осторожно беру её за руку, поглаживая тыльную сторону ладони своим большим пальцем.        — Мне просто… Нужно время. Я поэтому не заводила эту тему. Ты всегда ищешь чёткий ответ, но у меня его сейчас нет. Мне нужно видеть твои изменения, мне нужно убедиться, что твои родители не промоют тебе в очередной раз мозги, что ты не оставишь меня.              Некоторое время я молчу, обдумывая её слова. Разумеется, я бы и сама не смогла довериться тому, кто много раз меня предавал. Но что мне ещё сделать, чтобы показать, что я изменилась? Ради неё я пошла против родителей, я буквально сбежала из дома. Она действительно думает, что это то, что легко мне даётся?        — Что мне ещё сделать, чтобы доказать, что я тебя не предам? — Мой голос дрожит и я по привычке пытаюсь выровнять тон, к счастью не доводя этого до конца. — Я… Не знаю, что ещё сделать. Возможно, для тебя побег из дома это недостаточно потому что ты часто сбегала, но я… Кристина, я их предала. — По щеке бежит слеза. Чувствую, как меня начинает трясти. — Блять, что теперь будет? Что мне делать?        — Рора, успокойся. — Она кладёт руки мне на плечи, осторожно сдавливая. — Мы можем обсудить это завтра, но что бы ни случилось… Аврора, я уверена, что они тебя любят. Просто… Не умеют по-другому показывать любовь. Они тоже сломлены, но ты будешь первой в своей семье, кто пойдёт другой дорогой, хорошо? Всё будет хорошо. — Кристина крепко обнимает меня обеими руками, прижимая к груди. — Я знаю, как много для тебя значит этот побег, и я бесконечно ценю твои усилия. Мне просто надо привыкнуть, не более.              Льюис продолжает нашёптывать что-то успокаивающее мне на ухо, но я едва что-то слышу, стараясь успокоить сбитое дыхание, стараясь держать себя в руках, но хочется кричать. Хочется рыдать, впасть в истерику, да хоть второй нервный срыв устроить, лишь бы выпустить эту боль в груди, пришедшую с болезненным осознанием своей ситуации. Чем больше Кристина меня успокаивает тем сильнее из меня рвутся скопившиеся эмоции.        — Можешь не сдерживаться, — Словно прочитав мои мысли говорит Льюис, присаживаясь передо мной на коленях и держа меня за руки. — ты в безопасности, Рора.        — Я не хочу снова оставаться одна. — Говорю как можно тише в попытке не сорваться на истерику. — Мне страшно. Я просила маму всего лишь сказать, что она меня любит, но у неё и мускул на лице не дрогнул. Как я могу быть уверена, что они меня любят а не используют?        — А ты бы смогла это сказать? — Я отрицательно качаю головой. — Вот именно. Смотреть стоит не только на слова, но и на действия. Они же отвезли тебя в больницу когда у тебя был срыв?              Я вспоминаю перепуганные лица родителей, когда я очнулась в больнице. Вспоминаю заплаканные глаза матери. Она ведь не могла и это подделать? Я не знаю. Переживания папы всегда были ясны с первого взгляда, в то время как мама мастерски скрывала свои чувства и так же хорошо вовремя надевала нужную маску. С ней разговоры всегда лишь о выгоде, о репутации. С ней всегда одно правило — гордость — превыше всего. И неизвестно, имело ли для неё значение что-либо ещё. С другой стороны, с момента моего нервного срыва она стала оставаться дома почти каждый день, хотя обычно она, как и мой отец, пропадала на работе практически всю неделю.        — С ними всё… Слишком запутанно. Зато теперь я поняла, как себя чувствовала ты. — Я тихо хихикаю, рукавом пижамы промакивая слёзы с щёк. — И теперь я знаю, что не хочу, чтобы ты снова это испытывала.        — Видишь, стоило только сбежать от родителей и у тебя развилась эмпатия. — Кристина широко улыбается. Она поднимается с колен и осторожно тянет меня за руки, безмолвно прося встать с кровати, и я послушно встаю. — Теперь пошли рисовать. Может хоть с холстом ты будешь более открытой.        — Эй, я тебе, вообще-то, душу излила только что, и после этого я “закрытая”?        — Если для тебя этот короткий монолог это “излить душу” — тебе предстоит ещё много работы над собой.              Я фыркаю и шутливо пихаю её в плечо, на что Льюис лишь хихикает, выводя меня из комнаты в гостиную и усаживая меня на диван, перед кофейным столиком. Она кладёт передо мной лист бумаги и канцелярские принадлежности, а себе берёт небольшой круглый холст, садясь рядом со мной. Я зависаю перед этим листом, впервые имея полную свободу и не зная, что с этой самой свободой делать. Внутренние ограничения не позволяют мне даже карандаш взять в руки, не говоря уже о рисовании. “Ты ничего не умеешь. Не умеешь — не берись” — снова и снова прокручивалось у меня в голове, доводя до тряски, до отчаяния.        — Ты в безопасности, Аврора. — Я даже не обратила внимания на то, в какой момент Кристина приобняла меня, но её слова, наконец, прекратили ураган моих мыслей, возвращая в реальность. — Тебе будет проще, если я дам тебе указания? — Я отрицательно качаю головой. — Тебе серьёзно не позволяли заниматься своими увлечениями?        — Они считали, что я не должна заниматься тем, что не поможет моему будущему, а творческие профессии они не признавали. — Я мрачно усмехаюсь, всё-таки беря в трясущуюся руку карандаш. — Так что мне приходилось рисовать довольно… Необдуманно. Я не знаю, с чего начать.        — Начинаешь всегда с эскиза. Раз ты рисуешь дизайны — начни с эскиза человека, на котором будет надет твой наряд.              Я неуверенно прикладываю грифель к бумаге. Конечно, я смотрела множество пособий по рисованию и рисовать людей для меня не проблема. Проблема в присутствии Кристины. До сих пор мне приходилось рисовать втайне, боясь, что родителям расскажут о том, что я посмела ослушаться их указа. Рисовать в чьём-то присутствии, даже если это Кристина, казалось диким, казалось чем-то неправильным, ошибочным. А я не имею право на ошибку.        — Если ты не хочешь рисовать — можем заняться чем-то ещё. Можно и ничем не заниматься. — Осторожно предлагает Льюис, поглаживая моё плечо.        — Мне бы помогло точно знать, что ты не станешь смотреть на то, как я рисую. — Я быстро хватаю её за запястье, видя, что она собирается подняться и уйти. — Не нужно уходить в другую комнату, просто… Отвернись, что ли?..        — Конечно, без проблем. Главное, чтобы ты показала мне результат, мне же тоже интересно! — Крис подмигивает и поворачивается ко мне спиной, используя мой бок в качестве опоры.              Мои руки, и без того трясущиеся, затряслись ещё сильнее, когда я словно утонула в аромате корицы. Ощущать и этот запах, и чужое тепло было слишком… Слишком. Внутри словно что-то взрывается от радости, сердце бешено колотится и я чувствую, как лицо стремительно краснеет. К счастью, Кристина этого уже не увидит, увлечённая рисованием на своём холсте. Стараюсь держать карандаш прямо пока я рисую эскиз женского тела, но тремор всё не покидает меня.        — Можно я задам один вопрос? — Прерывает тишину Льюис через пару минут, не отвлекаясь от рисования. Я лишь киваю, напряжённо замирая. — Почему ты выбрала меня? Ты знаешь меня всего несколько месяцев, половину из которых мы ссорились на ежедневной основе.        — Я бы тоже хотела знать точный ответ, но я сама не слишком понимаю. — Мой карандаш жалобно трещит стоит мне покрепче сжать пальцы. — Возможно, ты единственная, кому я смогла довериться. Может, только ты смогла показать мне, что отношения в моей семье… Такие. — Несколько минут мы сидим в молчании. Я собираюсь с мыслями и, вздохнув, выдавливаю: — Слушай, даже если эти… Эти отношения не продержатся долго — я не думаю, что вернусь туда, откуда начинала. Благодаря тебе и твоей настойчивости я смогла выбраться из отношений, которые без моего ведома разрушали меня столько лет. Ты мне действительно очень нравишься, ты открыла мне глаза, и я бесконечно благодарна тебе. — Я осторожно поворачиваю лицо Кристины ко мне за подбородок. — Возможно, это не продлится вечность. Но я ушла от родителей не ради тебя, а именно благодаря тебе. Благодаря тебе я поменялась, и я готова сделать всё, чтобы исправить ошибки своего прошлого.              Пара секунд молчания, я вижу, как на её зелёных глазах собираются слёзы, а в следующее мгновение она резко приближается, крепко целуя меня и обнимая за шею, не позволяя отстраниться. Но я и не хочу отстраняться, не в этот раз. Я обхватываю её одной рукой за талию, а другой зарываюсь в мягкие кудри, притягивая как можно ближе к себе. Страшно, что наваждение вот-вот спадёт, что Кристина исчезнет, заберёт с собой такое необходимое сейчас тепло, и хочется ухватиться покрепче, притянуть ближе, лишь бы не отпускать, лишь бы она не исчезла, лишь бы осталась рядом. Я сдавленно вскрикиваю от удивления когда Льюис сама углубляет поцелуй, осторожно скользя языком меж моих губ к нёбу. Конечно, я пытаюсь отвечать, но я, в общем-то, не особо целовалась с языком, поэтому получается крайне неуклюже, особенно под её напором. Я прихожу в себя лишь тогда, когда голова укладывается на подлокотник дивана, и осторожно отстраняю запыхавшуюся Кристину, которая, словно очнувшись, отпрыгивает на другой конец дивана, покрываясь ярко красным румянцем.        — Прости, прости пожалуйста, я немного увлеклась. Я понимаю, что мы обе сейчас не готовы, я просто…        — Всё в порядке, мне понравилось, просто сбавь немного обороты. Я, вроде, не такую чувственную речь толкнула. — Я хрипло смеюсь. Меня жутко трясёт, как, впрочем, и Кристину, испуганно вжавшуюся в обивку старого дивана, словно ожидая, что на неё накинутся с криками. — Эй, не волнуйся так, Крис. Ты же остановилась когда я отстранилась, верно? Ничего не случилось.              Я медленно двигаюсь к ней, чтобы осторожно обнять, боясь лишний раз напугать. Так странно. Поцелуи обычно должны вызывать теплоту и трепет, но уже третий наш поцелуй заканчивается истерикой с чьей-либо стороны. Я нежно целую Кристину в макушку, чувствуя, как медленно, но верно восстанавливается её дыхание и как дрожь постепенно сходит на нет. Мы продолжаем сидеть в тишине некоторое время, находя в ней какое-то утешение.        — Интересно, можем ли мы заняться хоть чем-то, не начав истерику? — Наконец нарушает тишину Льюис, тихо хихикая. — Давай продолжим рисовать. Не стоило тут нюни разводить.        — Эй, нечестно! Мне ты сказала перестать скрывать эмоции, а сейчас сама хочешь их спрятать? Нет уж, выкладывай.        — Это ты меня плохому научила, теперь ещё и жалуешься? — Мне внезапно прилетает подушкой по голове, оглушая меня на секунду.        — Эй, это что, объявление войны? — Вместо ответа в меня прилетает ещё одной подушкой. — Ну держись тогда!              Следующую подушку я перехватываю за секунду до того, как она прилетает мне по лицу, и тут же швыряю ею в Кристину, но она отбивает её другой подушкой и, подскочив, опрокидывает меня на диван, усаживаясь сверху. В руках Льюис подушка, которой она замахивается для удара, и я не успеваю среагировать, получая ею прямо по лицу, причём несколько раз.        — Тьфу, блять, Кристина! — Еле как выпаливаю я между ударами и, опомнившись, выхватываю подушку из чужих рук, опрокидывая уже Крис на диван. И застываю. Прямо посреди замаха я замираю, понимая, что боюсь причинить ей боль, не хочу больше причинять ей боль.        — Рора?        — Я в порядке, просто… Давай вернёмся к рисованию. — Я опустила было подушку, но Кристина обхватывает меня за запястья, заставляя посмотреть ей в глаза.        — Что такое, Аврора?        — Я в порядке, Крис! — Я выдёргиваю свои руки, отворачиваясь и по привычке прижимая колени к груди. Страшно. Страшно снова потерять Кристину если я её раню, страшно потерять ту, благодаря которой я смогла выбраться из лап родителей, хотя бы на один день. Почувствовать себя живой, хотя бы, блять, на один день.        — Аврора, ты не в порядке. Просто скажи — что не так? Секунду назад всё было хорошо. — Она осторожно пододвигается ко мне, и так же осторожно поворачивает моё лицо обратно к себе. — Ты боишься? — Я просто киваю, не в силах объяснить, почему мне резко стало плохо. Это слишком глупо. — Рора, мы же просто дурачились. Мне бы не было больно от подушки.              Я снова лишь киваю. Я сама знаю, что это глупо, знаю, что странно. Но если бы ей не было больно, почему она так дрожала подо мной? Как же много всего нам придётся разобрать в наших отношениях прежде, чем мы начнём встречаться. Впрочем, я сама в этом и виновата.        — Давай уже сядем рисовать, а то всю ночёвку потратим на истерики и сожаления. — Кристина нежно гладит меня по волосам. Странно, но когда меня так гладит мама мне неприятно, а ощущение прохладных пальцев Льюис на моих волоса заставляет меня льнуть к прикосновению, успокаиваться.        — Видимо, мы всё-таки не можем ничем заняться без истерик. — Я неловко усмехаюсь, двигаясь ближе к своему листу с незаконченным эскизом женщины.        — Ну, до сих пор ты была чёрствым сухарём, которая ничего не рассказывала. Неудивительно, что осталось много недосказанного.              Я только неловко хихикаю, испытывая некоторый стыд за то, что уже который раз порчу атмосферу, стоит только нам начать веселиться. Непривычно. Непривычно иметь возможность наконец-то отпустить себя, просто веселиться. Не смотреть из окна как дети счастливо играют вместе, пока я сижу взаперти, вынужденная страдать из-за мечт родителей об идеальной наследнице, а участвовать в этом веселье, общаться, просто дурачиться. Я ощущала себя заложницей, обязанной выполнять каждый приказ, лишь бы сохранить свою жизнь. Каждый шаг отслеживается, каждое движение контролируется. Эти воспоминания и обида останутся навсегда выгравированными в моей памяти, даже если… Когда Кристина исчезнет из моей жизни. Я не обманываю себя — я прекрасно знаю, что, как и почти каждые отношения в этом мире, наши с Крис отношения вряд ли продлятся вечность, если они вообще начнутся. Все люди в конце концов покидают меня.              Карандаш снова ложится в мою руку, но я так и застыла, прислонив грифель к бумаге. Слишком много идей в голове, но ни одна из них не соответствовала тому, что я чувствую сейчас, ни один наряд не смог бы описать те чувства, что ураганом осели в грудной клетке, что до боли сжимали горло, перекрывая кислород… Внезапно внутри что-то щёлкнуло. Идея. Я рисую общие очертания будущего платья — обтягивающие тело белые кружева, особенно плотные на плечах и середине груди. Свободная юбка, мягко струящаяся по ногам до самых колен, облепленная выполненными кружевами растениями, словно лозами. И, самая важная деталь — элегантная, длинная накидка, доходящая до голени. Не простая накидка, а выполненная в виде пушистых птичьих крыльев, с вышитыми узорами перьев и слегка неровным краем, создающих красивую бахрому.        — Да у тебя талант! — Весело восклицает Льюис, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности, ведь до этого мы сидели в тишине. — Извини, не хотела напугать. Просто я редко вижу, чтобы кто-то с пустого места создавал такие красивые наряды. Ты не думала заниматься этим в будущем?        — Я только об этом и мечтала, но родители даже слышать об этом не захотели. Я ведь должна наследовать папину IT-фирму, так что надо было сосредоточиться на “точных науках, а не каком-то бреде для людей, не сумевших поступить в университет”. — Я тяжело вздыхаю, глядя на лист бумаги. — Иногда мне хочется, чтобы моим родителям было плевать что на меня, что на репутацию. Может, тогда у меня был бы минимальный контроль над своей жизнью. — Кристина ничего не отвечает, но заметно мрачнеет, и только тогда я понимаю, что сказала. — Боже, Крис, прости пожалуйста. Я просто…        — Всё в порядке, Рора. Просто… Никогда больше так не говори, договорились?              Я лишь киваю, нервно покусывая губы. О чём я думала? Говорить такое при Крис, чья мать предпочла ей бутылку, из-за чего ей приходится работать почти с момента смерти отца. И всё же, я действительно иногда мечтаю о том, чтобы родители забили на меня хер. Мне хочется свободы. Я хочу уметь принимать решения, хочу иметь право на ошибки и собственное мнение. Я хочу быть живой. Но родители решили всё за меня с момента, как я попала к ним из детского дома, тщательно лепя из меня идеальную, послушную куклу. Такую, которая не посмеет ослушаться, не посмеет сделать и шагу без чётких указаний. С момента, как я ступила на порог своего нового дома, мне был начертан путь, которому я должна была следовать, хочу я того или нет.              И вот сейчас, когда я наконец получила столь желанную свободу, я чувствую лишь страх. Теперь, когда я сошла с выстроенного для меня пути, я растеряна, не знаю, что будет дальше и что делать. Что-то внутри меня отчаянно рвётся обратно в ту клетку, из которой я с таким трудом вырвалась, в которой меня держали с пяти лет. Потому что там спокойнее, привычнее. В этой клетке у меня есть чёткая инструкция жизни, в ней я знаю каждый уголок. Неизвестность оказалась куда страшнее той протоптанной тропинки, по которой я шла годами, она вселяла такой ужас, что мышцы сводила судорога, не давая и шага сделать в сторону новой жизни. В голове снова и снова крутилась лишь одна мысль — а что дальше? Не могу же я вечно жить у Кристины, да и мне в любом случае понадобятся мои вещи, а для этого надо вернуться домой. Пустят ли меня вообще домой? Что, если мне снова промоют мозги? Смогу ли я снова вырваться?        — О чём задумалась? — Я дёргаюсь когда её подбородок осторожно ложится на моё плечо, но вовремя успокаиваю себя.        — А о чём я могу сейчас думать? — Фыркаю, невольно засматриваюсь на её тёплую, понимающую улыбку, и сразу убираю из голоса остатки раздражения. — Просто… Сложно это всё. Столько проблем сразу свалилось на меня. Я бы, может, и была готова к этому, если бы та ссора не была такой внезапной. Я не взяла ни единой вещи с собой, только телефон и куртку. Я боюсь… — нежный поцелуй в основание шеи заставляет запнуться и замолчать.              Не привыкла я получать тепло от других людей, будь то родители или друзья. Родители вообще использовали прикосновения и любовь лишь как награду за хорошее поведение, но с возрастом этого становилось всё меньше и меньше. Такие нужные мне любовь и поцелуи дарила только Кристина, даже несмотря на всё, что я с ней делала. Я неуверенно наматываю на палец чужие мягкие кудри, стараясь не смотреть ей в глаза. Непривычно.        — Рора, это совершенно нормально, что ты сейчас напугана. Я знаю, что у тебя сейчас в голове полнейший бардак и разруха, и именно поэтому решения нам стоит принимать завтра, хорошо? Если сделать это в спешке, ты только сильнее себе навредишь. Хочешь мы посмотрим какой-то фильм чтобы отвлечься? — Руки Кристины нежно обвиваются вокруг меня, прижимают ближе к себе. Холодный нос утыкается в мою шею вызывая у меня лёгкий смешок.        — Ты соблазнить меня пытаешься? — Спрашиваю шутливо, осторожно проводя ладонью по щеке Льюис, которая льнёт лишь ближе, оставляя едва ощутимый поцелуй на внутренней части моей руки.        — А это работает?              Я усмехаюсь и начинаю медленно приближаться к её лицу, которое почти мгновенно покрывает яркий румянец. Я вижу, как затрепетали её ресницы, слышу её тихий, судорожный вздох… И даю ей едва ощутимый щелбан по лбу.        — Фильм включай давай, Льюис. Выяснить отношения мы и потом сможем.              Мне не удаётся сдержать лёгкой улыбки когда Кристина, обиженно дуя губы, поднимается с дивана и уходит в свою комнату за ноутбуком. Лишь когда она скрывается за разрисованной дверью спальни я позволяю себе рвано выдохнуть, вспоминая дурманящий запах корицы, который словно затопил меня стоило приблизиться к лицу Крис. К щекам приливает румянец, но я спешно прикрываю его волосами. Непривычно. Всё ещё непривычно, всё ещё страшно показать свою слабость, свои чувства. Каждый раз как я показываю свои чувства, на коже запястий ощущается фантомное жжение от ударов ремня. Ремня, которым меня безжалостно били, раздирая кожу до крови, стоило мне оплошать, стоило потерять маску хоть на секунду. Даже зная, что Кристине как раз эти эмоции и нужны.        — Как только мы разберёмся с этим говном, я запишу нас обеих к психотерапевту и психиатру. — Устало вздыхаю я, стоит Кристине вернуться в гостиную.        — Только если платишь ты. Я пока не сру золотыми слитками, и не могу позволить себе платить несколько тысяч долларов за сеансы и таблетки. — Смеётся она, ставя ноутбук на кофейный столик перед нами и кидая в меня тёплым пледом.        — И как же ты собираешься возвращать мне долг? — Фыркаю я, укрывая севшую рядом Кристину частью пледа.              Ответа не следует — Льюис слишком сосредоточена на поиске подходящего фильма. Возникшая тишина вновь позволяет мыслям литься целым потоком. Что же я наделала… Пусть я и благодарна что смогла, наконец, вырваться из этого кошмарного круга абьюза, пусть даже я сделала правильный выбор, всё это казалось ошибкой. Ведь я предала тех, кто всегда был рядом, кто принял меня в свою семью, кто позволил начать новую жизнь. И плевать на то, сколько страданий я испытывала с ними — они всё ещё мои родители. Моя семья. Их светлый образ в моей голове лишь изредка меркнет, уступая место полной черноте. Чёрт возьми, они вырастили меня, я их знаю почти весь свой осознанный возраст, естественно я их всё ещё люблю! Несмотря на всю боль, несмотря на многочисленные шрамы на руках. Даже если головой я их ненавижу, на подкорке сознания невольно всплывают и тёплые воспоминания. Как папа оставался дома в дождливую и снежную погоду, играя со мной в плюшевые игрушки и игнорируя все телефонные звонки; как мама ходила со мной по магазинам, выбирая со мной парные наряды. Что изменилось? Почему на каждое приятное воспоминание приходится по пять травмирующих?              Зачем они меня забрали из детского дома? Зачем давать мне ложную надежду на счастливую семью и жизнь, если в итоге они собирались эту самую надежду разрушить? Чем я заслужила то, что со мной происходило? Может, это моя вина? Один вопрос за другим всплывали в голове, перекрывали друг друга, путаясь в хаотичный клубок, полный непонимания и боли. Как же хочется тишины, спокойствия на душе, хоть на одно мгновение, но вместо этого чувствую, как тревожность сдавливает грудь тисками, едва позволяя дышать. Я тону в этом чувстве. И внезапно я снова одна в полном мраке, словно погрузилась на самое дно океана, где меня больше не найдут. Да и кто будет меня искать?        — Рора? — Голос Кристины едва прорывается сквозь толщу воды и мыслей. Её голос — лучик слабого света, с таким трудом освещающий ту пустоту, в которой я тону. И я плыву навстречу этому маячку, отчаянно боясь его потерять. — Блять, Аврора, всё хорошо? — Звучит уже отчётливее, и я наконец открываю глаза.        — Мне страшно, Крис, — тихо выдавливаю я, теснее прижимаясь к Льюис. — я боюсь того, что будет завтра.              Она крепко обнимает меня, практически усаживая себе на колени. Одна рука осторожно перебирает мои волосы, стараясь успокоить, и я позволяю себе слегка расслабиться. Я в безопасности.        — Думать на будущее это неплохо, но ты слишком много думаешь. — Тихий голос над ухом убаюкивает, вынуждает уложить голову на чужое плечо, пусть даже эта просьба не была озвучена. — Обычно отвлечения помогают мне пережить какие-то проблемы, но тебе явно нужно выговориться, — я только открываю рот чтобы возразить, но меня перебивают: — знаю, тебе сложно делиться. Но ты не должна проживать свои страдания в одиночку. Может, твои родители тебя не слушали, но сейчас мы тут, вместе, и никто не сможет тебя прервать.        — Кроме твоей матери? — Прохрипела я, тут же откашливаясь.        — Сейчас час дня, а мне не кажется, что ты готова говорить семь часов без перерыва. — Ладони Кристины нежно обхватывают моё лицо, поглаживая щеку большим пальцем. На её губах светится тёплая улыбка, которая словно зашивает мою разорванную душу, пробирается в самое сердце.              И мне приходится рассказать. А что остаётся? Её улыбка обезоруживает меня, как бы это ни было сентиментально. Впервые я чувствую себя в полной безопасности — никто не отслеживает каждый мой шаг, никто меня больше не ранит. Не здесь, не рядом с Кристиной. Я рассказываю о своих терзаниях, не в силах отвести взгляда от её красивых зелёных глаз. Выдаю, почти на одном дыхании, всю свою боль, все мысли о родителях. Ведь она не осудит. По щекам бегут слёзы, которые тут же стираются чужими руками.        — Я не могу их ненавидеть, они же бывали и хорошими, они часто меня выручали и спасали. Я просто не понимаю… Что поменялось? Может, со мной что-то не так? Я же всегда старалась быть для них идеальной, но они требовали всё большего и большего, они… — С губ срывается всхлип, но я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться. — Мне страшно, Крис. До смерти, блять, страшно! Я же знаю, что не смогу вернуться. Даже если меня пустят обратно — я не хочу снова становиться их куклой! Я не могу довериться им и поверить, что они больше не будут промывать мне мозги. Я не хочу обратно в эту клетку, я не хочу терять тебя!              Я отчаянно хватаюсь за запястья Кристины. Сейчас она исчезнет. Сейчас я проснусь у себя дома и окажется, что это был просто сон. Моё сознание снова будет заперто в прежних рамках, я снова стану безвольной марионеткой в чужих руках. Но Кристина не пропадает, лишь жмётся крепче, осторожно прижимает свой лоб к моему. Сердце пропускает удар когда её губы невесомо касаются моего носа, а затем и обеих щёк по очереди.        — Я знаю, что тебе страшно, это нормально в данной ситуации. Но ведь ты не поменялась в одно мгновение, так ведь? Это был долгий процесс, во время которого твои взгляды и установки поменялись почти полностью. — Её ладонь переходит на мой подбородок, слегка приподнимая его. — Ты многому научилась за это время, ты видишь гораздо больше, чем раньше. Неужели ты правда думаешь, что тебя будет так просто вернуть в эту клетку? Ты себя сильно недооцениваешь, Рора.        — Но ведь если я буду жить с ними, они смогут меня сломать со временем.        — Тогда я дам тебе хорошего пинка и вставлю мозги на место! — Хихикает Кристина, но возвращает себе серьёзное выражение увидев тревогу на моём лице. — Рора, в прошлый раз ты была одна. Но сейчас я с тобой, разве не так? Я никуда не собираюсь, и не позволю родителям тебя снова испортить.        — Но ты сама говорила, что боишься этого! — Я отстраняюсь от неё, вжимаясь в подлокотник дивана. — Ты говорила, что из-за этого тебе страшно довериться, а теперь пытаешься убедить меня в том, что я так легко не вернусь в прежнее состояние?        — Да, я тоже этого боюсь, Рора. — Серьёзно шепчет Льюис. Её глаза переполнены отчаянием и слезами. — Я тоже боюсь потерять тебя, даже зная, как сильно ты изменилась. Потому что я знаю твоих родителей, — Она осторожно приближается ко мне на шаг, но я отворачиваюсь, злобно сопя. — но я также знаю и тебя, Аврора. Я знаю, что ты сильная. Мне всё равно тревожно, но не потому, что я не верю в тебя, а потому, что не хочу терять тебя. — Ещё шаг. — Я не могу сказать, что ты никогда не станешь прежней, никто не может. Но я готова быть рядом столько, сколько смогу, если это поможет тебе не скатиться обратно.              Ещё всего один шаг, и Кристина добралась до меня. Она осторожно обнимает меня, почти не касаясь, словно боясь спугнуть.        — Я никогда не говорила, что не боюсь того, что тебе снова промоют мозги. Но ведь это не значит, что я тебе не доверяю — людям свойственно бояться потерять близкого человека. — Её губы нежно касаются моего виска, и я всё-таки разворачиваюсь лицом к ней.        — Просто… Я не уверена, что выдержу их давление, если буду жить под их крышей.        — Хочешь жить здесь? — Слишком быстро выпаливает Крис, явно не задумавшись ни на секунду. — Извини, я, наверное, поторопилась. Я не имела в виду жить вместе как пара, просто пожить здесь пока всё не разрешится. Знаю, тут не слишком роскошно, но…              Жар приливает что к её, что к моему лицу. В груди растекается отвратительное, непривычное чувство. Надежда. Липкое, почти мерзкое тепло распространялось внутри, но вместе с ним в клетки проникали уже привычные тревога и горечь. Словно я уже знаю, чем это закончится, а закончиться оно может лишь одиночеством. Так было всегда, стоило мне привыкнуть к ощущению чужого тепла, ощущению того, что меня любят, как всё исчезало, оставляя лишь разъедающую пустоту и воспоминания о том счастье, которого мне больше не вернуть.        — Конечно, если ты не хочешь — я не буду тебя заставлять. Просто подумала, что это неплохой вариант, раз тебе некуда пойти. — Лепечет Кристина, очевидно по-своему интерпретировав моё молчание.        — Дело не в том, что я не хочу, Кристи. Мне просто… Нужно подумать. На меня слишком много свалилось за один день из-за безрассудно принятых решений, и я не хочу ещё раз оступиться. — Я откидываюсь на спинку дивана, привычно прижимая колени к груди, защищаясь, несмотря на ощущение полной безопасности рядом с Кристиной. Вокруг неё словно стоял защитный барьер, готовый оградить меня от любой опасности, и я сильнее жмусь к Льюис, пытаясь получить больше этой защиты.              Медленно, словно боясь спугнуть, она притягивает меня ближе, а затем и вовсе укладывает мою голову на мои колени, нежно играясь с моими волосами. Ей не нужно ничего говорить, я и без того понимаю — никто меня не торопит, мне лишь дают такую необходимую сейчас опору, а большего мне сейчас и не нужно, ведь даже такого я не получала от родителей. Фоном идёт какая-то комедия, но я едва ли слежу за происходящим, потому что впервые за долгое время в голове тихо. Потому что я в безопасности.       

***

      Открыв глаза я едва не падаю с кровати от удивления, увидев незнакомые стены с постерами, но вовремя вспоминаю всё, что произошло вчера. Под боком очаровательно сопит Кристина, закинув на меня руку. Рыжие кудри растрёпаны, раскиданы по всей подушке. Они словно светятся изнутри под одиночными лучами солнца проникающими сквозь неплотно закрытые шторы. Внутри меня всё непривычно спокойно, в кои-то веки я чувствую умиротворение, и мне хочется остаться в этом моменте навечно. Застыть во времени, лишь бы сохранить эту радость, переполняющую то, что ещё вчера казалось нескончаемой бездной. Я осторожно провожу рукой по этим языкам пламени, накручиваю их на палец. От неё так и пахнет солнцем, пахнет уютом, и в это солнце хочется уткнуться носом, не двигаться, даже если сгорю заживо. Так спокойно. Никто не торопит, сердце не тревожит мысль об ещё одном изнуряющем дне, где мне придётся притворяться идеальной дочерью.        — И часто ты в такую рань встаёшь? — Едва заметив трепет чужих ресниц спрашиваю я.        — Почти каждый день. — Сонно улыбается Кристина, и что-то в этом виде заставляет моё сердце в очередной раз подпрыгнуть, забиться чаще. Может, виной тому сползшая с одного плеча футболка, открывающая вид на усыпанную веснушками кожу, или её тёплая улыбка.        — Твоя мать… Она не пришла этой ночью? — спрашиваю, и тут же хочется самой себе врезать — нашла о чём поговорить с утра.        — А… — Улыбка пропадает с её лица, и её открытая поза тут же сменилась: теперь она не лежала, а сидела, прижав колени к груди. Её взгляд был направлен куда-то мимо меня. — Ты рано уснула, поэтому не услышала её прихода. Она вернулась в районе полуночи, примерно до часа ночи она выпивала, а потом я отвела её в кровать, но, конечно, не без боя.              Я с ужасом замечаю на её руках отчётливые, почти чёрные отпечатки чужой хватки.        — Почему я ничего не слышала, почему ты не позвала меня? — Я осторожно беру ладонь Льюис в свою, пытаясь заставить её посмотреть на меня, но она, конечно же, предпочитала смотреть в пол. — Я бы могла помочь, сделать хоть что-то!..        — Если бы ты вмешалась, она бы вышвырнула тебя! — Резко прерывает она, выдирая свою руку из моей, отворачиваясь. — С ней бы не получилось договориться словами, как в прошлый раз, Рора. Ты не справлялась с пьяными в говно людьми, так что я предпочла заняться этим сама.              И она была права, конечно же она была, но от прежнего спокойствия не осталось и следа. Она тебе не доверяет — кричит что-то внутри, и от этого сердце словно разрывает на части. Она всё ещё боится. Она не чувствует себя в безопасности. И как бы я ни пыталась успокоить этот голос, часть моего сознания продолжала в это верить, пусть я и понимаю, что доверие не строится за один день. Какой-то части меня казалось, что если я смогла ей так легко довериться, то и она должна мне то же самое, пусть я и понимала, насколько это суждение ошибочно. Я ведь ранила её не хуже её матери.              За ураганом мыслей я и не заметила, как Кристина бесшумно выскользнула из комнаты, оставляя меня один на один со своей тревогой. Тебя опять бросили. Я обнимаю себя за плечи, чувствуя, как ужас охватывает всё моё тело. Ведь почему-то мой мозг не отличает угрозу жизни от простого недоверия со стороны другого человека. Ведь я в кои-то веки могла помочь. Я могла бы помочь, вернуть свой долг. Я хотела помочь, я хотела этого больше всего на свете. Так же, как она не раз помогала мне. Почему она не хочет принимать обратную помощь, почему она меня так ненавидит?! По всему телу проходится крупная дрожь, дышать становится трудно, но я стараюсь держаться на плаву, стараюсь убедить себя, что мне плевать, что я могу подождать. Но зачем мне ждать, если мне не доверяют?        — Блять, Аврора! — Голос Кристины полон паники когда она заходит в комнату с двумя кружками горячего чая. Я с трудом поднимаю на неё взгляд, и только тогда замечаю на своём запястье привычно содранную в кровь кожу. — Я отошла всего на пять минут, что уже произошло?!        — Ты мне не доверяешь, — стараюсь говорить как можно тише, надеясь что меня не услышат, но в мёртвой тишине этого дома был слышен и малейший шорох. — Ты никогда не принимаешь мою помощь, ты даже не позвала на помощь когда тебе делали больно.        — Потому что мне не нужна помощь! — Уже кричит Льюис, хватая меня за плечи — кружки с чаем уже были поставлены на тумбочку. — Мне не нужна помощь с мамой, никогда не нужна была. Ты знаешь, что было когда ты защитила меня от матери в прошлый раз?! — Она делает глубокий вдох, отходя от меня на шаг. — Чем больше ты вмешиваешься в мои отношения с мамой тем хуже становится что тебе, что мне, Рора. Это не вопрос доверия. Из-за меня её любимый человек погиб, она имеет право злиться.        — Но это не…        — Мне плевать! Плевать, если это не моя вина, Энджон. Если бы я просто рассказала ему раньше, если бы я не поехала с ним он был бы жив! Он бы защитил меня от тех ублюдков, он был бы рядом и поддерживал меня, и я должна помогать маме сама, только так она меня простит!              Я ничего не говорю. Я даже больше не двигаюсь, застывая как олень при свете фар. Кристина оседает на пол, опираясь на кровать прямо у моих ног, и тяжесть этой тишины словно полностью ложится на мои плечи. Ты проебалась — повторяет голос в голове, но я понимаю это и без него. Естественно я, блять, облажалась — решила перетянуть одеяло на себя, даже видя, что она в плохом состоянии. Нужно было промолчать, нужно было быть рядом, так же как Кристина делала для меня множество раз, но вместо этого я дала эмоциям взять надо мной контроль и я снова её ранила. Я не хотела. Я не хотела, не хотела, не хотела. Это всё было просто ошибкой, я просто оступилась, я не собиралась, я ведь дорожу ей.        — Я не… — Мой голос дрожит так сильно, что приходится сделать глубокий вдох прежде чем продолжить свою мысль. — Я не хотела. Я просто… Волнуюсь о тебе.              В ответ снова звучит лишь оглушающая тишина, и это пугает сильнее чем любая другая реакция. Скажи хоть что-то. Скажи, ударь меня. Сделай что-то, не молчи, не молчи, немолчинемолчинемолчи. Но она по-прежнему даже не смотрит на меня, и от груди по всему телу распространяется невыносимая, режущая боль. Я осторожно касаюсь её плеча, а затем подскакиваю и выхожу из комнаты. Я не знаю, что делать. Могу ли я остаться, или это будет слишком? Я ведь так сильно её ранила сейчас. Подойдя к входной двери я не обнаруживаю ключа ни в двери, ни на крючке у двери. Значит уйти не вариант. И это пугает. Мне придётся встретить последствия лицом к лицу, одна, потому что я в очередной раз ранила близкого человека, в который раз оттолкнула. Не зная где спрятаться я сажусь в углу на кухне, так, что стол и стулья прикрывают меня от внешнего мира. Плевать что тут пыльно, плевать, что тесно. Мне просто страшно. Может, хоть так я больше не смогу ранить тех, кого люблю.              Я не знаю, сколько времени проходит. Может десять минут, а, может, целый час, но стоит мне услышать поворот ключа в двери, и я подскакиваю как ошпаренная, кидаясь обратно в комнату Кристины — та сидела у мольберта, проводя то тут то там тонкой кистью по холсту. Моё вторжение заставило её подскочить, резко оборачиваясь. Зелёные глаза опухшие от слёз, а на щеках мокрые следы.        — Что такое? — Входная дверь с грохотом захлопывается и Кристина громко сглатывает, невольно обхватывая себя руками. — Не волнуйся, она знает, что ты здесь.        — И… Что же она сказала насчёт меня?        — Скажем так, мой выбор ей не слишком понравился. — Мрачно усмехается она, осторожно поглаживая отметины чужих ладоней на своих плечах. — Единственное, что она сказала, это не высовываться, и в случае если полиция придёт тебя забирать, сказала притвориться, что она ничего не знала. В общем, считай, что ты принята в семью.        — А как мы объясним полиции твои синяки? Разве отец Александры не попытается тебе помочь?        — Только одного полицейского, которому не плевать, маловато, чтобы сделать хоть что-то. Да и здесь мне всё равно лучше, чем в детском доме, так что…        — Так что ты просто позволяешь ей так поступать?        — А ты часто рассказывала полиции о своих побоях? — Раздражённо шипит Льюис, но тут же снова смягчается. — Это не так просто, как кажется, Энджон.              Как бы я ни пыталась это игнорировать, но Кристина уже который раз обращается ко мне лишь по фамилии вместо вчерашних нежных прозвищ. Внутри головы это ощущается как очередное небольшое предательство, и мне вновь приходится силой отодвигать эти мысли на задний план. Единственное, что меня сейчас волнует, это состояние Крис, которая быстро накинула толстовку, уже приближаясь к двери.        — Крис, ты уверена? — Я слабо хватаю её за рукав, пытаясь привлечь её внимание, но она лишь стряхивает моё прикосновение. — Разве ты должна её встречать после того, что она с тобой сдел-        — Она моя мать, Энджон! — Вновь срывается Кристина, прижимая ладони к груди. Я никогда не видела такой холодной целеустремлённости и злости на её лице. — Это единственный способ помочь ей. Я должна заставить её помнить обо мне хоть что-то хорошее.        — Она не хочет, чтобы ты ей помогала! — Не выдерживаю я, преграждая собой дверь. — Кристи, пожалуйста! Есть другие способы помочь ей, ты не обязана жертвовать своим здоровьем ради неё. Есть рехаб, есть терапевты. Ты не можешь её спасти одна.        — Ты ничего не понимаешь, Рора. — Как можно твёрже выдавливает она, но в голос проскальзывает заметная дрожь. — Она не помнит ничего хорошего обо мне. Я должна это исправить. Она уже исправляется, мне нужно лишь ещё немного поднапрячься чтобы…        — Крис, — я осторожно беру её лицо в свои руки, заставляя посмотреть на меня. — поверь мне, я уже проходила через это. Ты видела, что со мной было. Ты не должна заслуживать чью-то любовь, ты просто достойна её потому, что ты прекрасный человек.        — Но мне нужно ей помочь. Я должна помочь. У меня больше никого не осталось, Рора! — Она кладёт руки на мои запястья, но не пытается убрать моих ладоней со своего лица. По её щекам одна за другой бегут слёзы, и я стремительно вытираю их.              Я нежно прижимаю её к себе, не зная, что добавить, не звуча при этом слащаво и банально. Ведь она всё это слышала и раньше. Ей не нужны обещания о том, что я её не брошу — ей нужны действия, нужны доказательства, и я более чем готова ей их предоставить.        — Я не хочу обратно в детдом, Рора. — Словно боясь даже произносить это слово, Кристина шепчет на грани слышимости, хватаясь за меня так сильно, как будто стоит ей отпустить меня и я оттолкну, растворюсь, оставляя её наедине с этой болью. — Она ведь не бросит меня туда опять?              И я хочу согласиться, но рот не открывается. Пытаюсь кивнуть, но все мышцы словно окаменели, не позволяя сдвинуться. Потому что я не могу солгать, не могу сказать, что мать любит её и не бросит. Ведь меня уже бросили. И к собственному ужасу я осознаю, что это ощущение далеко не из-за вчерашней ссоры, не из-за биологических родителей, скинувших меня в пятилетнем возрасте на государство. Это из-за моих родителей. Из-за тех, кого я считала своими настоящими родителями. Тех, кто интересовался мной лишь когда были какие-то достижения, лишь когда мной можно было похвастаться перед другими важными семьями города. Они упорно лепили из меня успешную и идеальную дочь, забывая обо мне при малейшем непослушании. И всё равно я верила. Слепо шла по указанному пути вне зависимости от собственных желаний, не замечая, что стоило мне оступиться, как их любовь пропадала. А теперь, когда я, наконец, очнулась — я и вовсе перестала для них существовать. Никто не пошёл меня искать, никто словно и не обратил внимание на то, что я сбежала. Словно меня легко заменить.        — Кристиночка! Ты где? почему не встречаешь маму? — Звучит приглушённый голос матери Крис откуда-то из гостиной, заставляя обеих вздрогнуть.        — Уже иду, ма! — Дрожащим голосом отзывается Льюис, и, прокашлявшись, пытается проскользнуть мимо меня к двери, но я не двигаюсь с места.        — Пошли вместе. — Тихо шепчу я, хватая её за запястье. — Прошу тебя.        — Она тебя вышвернет, Рора. — Несмотря на слёзы, на её лице уже были прежние холод и решимость.        — Я переживу! Крис, пожалуйста, мне страшно за тебя. Мне страшно, у меня тоже никого кроме тебя не осталось. — Я хватаюсь за неё с не меньшим отчаянием, с которым она хваталась за меня всего пару минут назад.        — Да как ты не понимаешь?! — Кристина гневно бьёт по стене и отворачивается в явной попытке скрыть слёзы. — Ты оказалась без дома из-за меня, мой отец погиб из-за меня, моя мать пьёт из-за меня! Я должна исправить хоть одну из своих ошибок, пока я не потеряла всё, что мне дорого! Мне нужно помочь хотя бы тебе.        — И как ты мне поможешь, если твоя мать тебя прикончит к хуям?! Твой альтруизм тебя в могилу сведёт.        — Мне, блять, там и место, Энджон! — Она оборачивается на меня с таким гневным выражением, что я невольно вжимаюсь в дверь, жмурясь и застывая. — Я не просила выживать, я бы отдала свою жизнь если бы это помогло вернуть моего отца, если бы мне не приходилось каждый день просыпаться в реальность, где его не существует, где на каждой части моего тела есть шрамы от лобового стекла, напоминающие мне о том, что я виновата в смерти самого родного мне человека. Так что сядь, блять, ровно, и жди, пока я не разберусь с ситуацией!              Достаточно грубо она отталкивает меня от двери, и с грохотом захлопывает её за собой. Я в отчаянии оседаю на пол, тупо смотрю на гладкое дерево двери. Внутри ничто не обрывалось, я не чувствую привычной острой боли в сердце. Я чувствую только… Пустоту. Разъедающую не хуже сильнейшей кислоты пустоту. Сквозь эту кислотность пробиралось лишь уничтожающее отчаяние. Словно пол ушёл из-под ног, и я вмиг начала в этом отчаянии тонуть, но мне было плевать. Я не пыталась всплыть, сделать рваный глоток кислорода. В этот раз я позволила себе просто скрыться под толщей ледяной воды.              В голове снова и снова звучали одни и те же вопросы. Куда идти теперь? Оставаться здесь и продолжать ранить Кристину? Вернуться домой и снова отдать всю свою волю в чужие руки, снова потерять себя? Сейчас даже эта идея звучала привлекательно. Вроде как. У меня не хватало сил на эмоции. Я ощущаю себя просто… Оболочкой. Словно из меня вытрясли всё что только могли, оставляя меня разбитой. Неполноценной. Нет, такой меня домой не пустят, а больше мне негде скрываться. И вроде бы нужно встретиться с проблемой лицом к лицу, сесть и разобраться, но… Но пропасть между мной и Кристиной, уменьшающаяся с каждой нашей встречей, с каждой нашей улыбкой, весь прогресс в наших отношениях оказался разрушен за один единственный день, и теперь края этой дыры вообще не видно. Смогу ли я вообще что-то восстановить?              Из окна в комнате я вижу одинокую фигуру, сидящую на ступеньках в дом. В одной руке сигарета, в другой телефон. Кристина. По щекам стекают одинокие слезинки, и я чувствую, как меня окружает холод. Опять одна. Опять я ранила, оттолкнула человека от себя, опять я всё испортила, опять меня бросили. Лучше бы она снова на меня наорала, может ударила, лишь бы не эта тишина, лишь бы не одиночество. Я не хочу как было в детском доме. Не хочу снова реветь в одиночестве, потому что всем плевать. Хочу быть кому-то важна, ощутить чужое тепло. Просто поговори со мной, прошу, прошупрошупрошу. Мне страшно, посмотри на меня!              Я больше не хочу быть одна!