Ветер с Повельи

Will you wake me when we're almost halfway I don't wanna take this trip alone Cause I'd never reach my home No I'd never reach my home Villagers — Home

i.

Бруно перебрался в Венецию после того, как отметил двадцатый день рождения, а в Маламокко оказался на три месяца позже. До этого он три года провел в Неаполе, куда переехал из Лукки — точнее, из маленькой деревеньки в ее окрестностях. Там Бруно провел большую часть жизни и не против был бы провести ее остаток, но отцовская пекарня казалась в ней лишней. Практически в каждом доме были собственные рецепты хлеба и традиционного для этих мест пирога с рыбой, а кофе, сваренный в обычной турке, получался намного вкуснее, чем мог сделать Бруно. В Неаполь Бруно уезжал налегке: перед отъездом приготовил выпечку и разнес ее по домам — просто так, чтобы попрощаться. У нескольких соседей спросил их фирменные рецепты, и те охотно ими поделились. Оставшиеся продукты тоже раздал. Денег у него было совсем немного, но отцовский дом, на первом этаже которого и располагалась пекарня, он продавать не хотел. Бруно умел печь хлеб, умел раскатывать тесто так тонко, что оно становилось похожим на лист бумаги, знал около сотни продуктов, которые можно было положить в скарпачча. И все эти знания были прочно связаны с отцовским домом, так что он и не знал толком, что будет делать в Неаполе. Садясь в автобус до города, Бруно смотрел на рассыпанные по береговой линии домишки и думал, что скоро он будет дальше от дома, чем когда-либо был и когда-либо собирался быть. Казалось, мир заканчивался там, где начиналась дорога, но водитель автобуса об этом не знал, и они ехали дальше и дальше. Море скрылось за горизонтом, со всех сторон развернулись поля, усыпанные цветами. Дул сильный ветер, и цветы трепыхались разноцветными волнами, будто автобус и не уезжал от моря. Бруно эта мысль успокоила. А потом был Неаполь, слишком шумный и тесный. Бруно с первого взгляда невзлюбил его, и город ответил взаимностью. Работая в местных пекарнях, Бруно каждый день ждал, что Везувий проснется и набросится на рассыпанные у его подножия дома. Но Везувий спал, и море не спешило выходить из берегов, и чем больше времени проходило с тех пор, как Бруно сел в автобус до Неаполя, тем сильнее он убеждался, что нужно ехать дальше. Так он и оказался сначала в Венеции, потом в Маламокко. Границы мира снова раздвинулись.

ii.

У отца Бруно была лодка, и он часто брал сына в море. Сначала они рыбачили ради удовольствия — приносили начинку для пирогов и пиццы, и мать Бруно жаловалась, что дом еще несколько дней воняет рыбой. Потом — и это был самый тяжелый период — они ловили рыбу, потому что им нечего было есть. Бруно было шесть, его мать навсегда уехала в город, и никто больше не жаловался на запах рыбы, который теперь окутывал дом. Его отец оплакивал мать, точно мертвую. Но когда он смирился с тем, что тоска по ушедшей жене не притупится, их дела стали выправляться. Они продавали улов, а на вырученные деньги обновляли оборудование в пекарне. В конце концов они почти перестали выходить в море, но Бруно считал себя рыбаком и собирался оставаться им до конца жизни. Еще в Неаполе у него вошло в привычку разговаривать с местными рыбаками, так что о продаже пекарни, находящейся в одной из островных деревень, он узнал именно от них. В Маламокко — деревня называлась именно так — было много белого цвета. Многие дома казались выгоревшими на солнце, потерявшими свои краски. Бруно понадеялся, что не совершает ошибку, покупая пекарню в очередной маленькой деревушке. Но его тянуло сюда, да и Камилло — хозяин пекарни — продавал свой дом за бесценок: — Больше я не могу быть его хранителем, — сказал он Бруно, когда они обменялись рукопожатиями. — Камилло означает «хранитель», так что, видимо, придется не только профессию, но и имя менять. Камилло хотел перебраться на материк, а Бруно изо всех сил старался сбежать оттуда. Они условились на цене, которая была слишком низкой даже для лодки, вкопанной в песок там, где заканчивался сад и начинался пляж. Первый этаж дома и занимала пекарня. Она была практически такой же, как отцовская — наполненная простой, но готовой к работе техникой, со шкафами, полными муки разных сортов и специй, с бумажными рецептами и списками прошлогодних покупок, приклеенными к стенам. И пахла она так же — свежим хлебом, корицей, травами. Так, как пахла отцовская пекарня, когда они перестали ходить в море за рыбой. Еще до того, как Камилло показал ему спальню на втором этаже, Бруно решил, что сам станет хранителем этого места. Дома, расположенные вдоль береговой линии, напоминали составленные вместе детские кубики. Здания выше трех этажей здесь строили редко, а самой высокой постройкой была колокольня церкви Санта-Мария Ассунта. Дом, купленный Бруно, отличался от остальных лишь тем, что возле него стояла меловая доска. Камилло с ее помощью извещал соседей о том, что приготовил сегодня, а редких туристов — еще и о названии пекарни. Местные знали его и так. За домом начинался пляж, и ведущая к нему калитка пряталась в старой теплице. По словам Камилло, дверь постоянно открывалась и скрипела на ветру, так что с одной стороны он придвинул к ней холщовые мешки с удобрениями, с другой — ящики с землей. Только они и преграждали короткий путь к морю. В день, когда были подписаны последние документы, и Бруно стал владельцем дома официально, между рассказами об оставшемся в сарае садовом инвентаре, неработающих розетках и местном почтовом отделении Камилло обмолвился: — Ты только следи за теми, кто на остров хочет. Кофе-то они, может, и купят, но ты от них потом не отстанешь. От тех же венецианских рыбаков, что рассказали ему о продававшейся пекарне, Бруно узнал, что совсем рядом с ней расположен заброшенный остров. Так что слова Камилло не удивили, но раздосадовали его: — Не стоило ли сразу сказать, что здесь ошивается кто-то? Фраза получилась слишком резкой. — Да ты не волнуйся. Будь тут что-то серьезное, я бы тебе сказал. Просто местные парочки. Или подростки. Или туристы. Все пытаются пробраться на Повелью, — он неопределенно кивнул в сторону моря. — Их местные рыбаки иногда подвозят. Сначала делают вид, что призраков боятся, потом берут с дебилов по сто тысяч. — Призраков? — Ну, ты про Повелью что-нибудь слышал вообще, а? А то, может, и документами на продажу дома тоже заняться захочешь, — Камилло рассмеялся, а потом уже куда серьезнее добавил: — Но я не поэтому уезжаю. У меня бывшая жена в городе. Я и по ней, и по детям скучаю очень. — Так что там с островом? — спросил Бруно. Камилло собирался удариться в воспоминания. Кажется, он был неплохим человеком, и этого было вполне достаточно, чтобы Бруно начал думать об отце. Если бы Бруно уехал вместе с матерью, отец никогда не последовал бы за ними. Он даже не позвонил бы — ни когда заболел, ни когда впервые попал на операционный стол, ни когда понял, что уже не покинет стены больницы. Бруно не увидел бы его смерть. — А, остров, — Камилло заговорил вновь. — Сначала там вроде как жили люди, а потом пришли солдаты и сделали так, что люди там жить перестали. Потом была чума. И карантин для матросов. И больница. И все дружно решили, что теперь там полно призраков. — Возможно, мне и их стоит добавить в число потенциальных клиентов. — Ну, разве что их ветром к тебе принесет. На прощание они пожали друг другу руки. — Ты хороший парень. Тут приезжих не особо любят, так что я сказал, что ты мой троюродный племянник. — Это было совсем необязательно, — холодно ответил Бруно. Камилло только махнул на него рукой, последний раз посмотрел на дом и направился в сторону автобусной остановки. Бруно постоял еще немного на пороге, разглядывая прямоугольный кусок стены прямо над дверью пекарни. Вся стена, кроме этого прямоугольника, была светлого кораллового цвета, он же был чуть-чуть темнее. Бруно сообразил, что здесь была вывеска с названием пекарни, но однажды Камилло просто решил, что меловой доски вполне достаточно. С тех пор прошло много дождей, буквы с нее стерлись, и Бруно негде было узнать старое название пекарни. Ему предстояло выбрать свое собственное.

iii.

Садового инвентаря в сарае не оказалось, зато в дальнем углу Бруно обнаружил несколько стопок детских книг, аккуратно перевязанных бечевкой, пожелтевшие коробки с настольными играми, шахматное поле и шашки, сложенные в деревянную миску. Вероятно, Камилло перенес сюда все это, когда его дети вместе с матерью переехали в Венецию. Книги казались потрепанными. Их много раз перечитывали, внимательно разглядывая завитки букв, с которых начинались параграфы, и цветные иллюстрации. Бруно знал это, потому что по крайней мере часть книг помнил из детства. Он перенес книги в пекарню и поставил за стойкой, где располагался кассовый аппарат. Переделывать первый этаж Бруно не планировал, собирался лишь добавить что-то, что позволит посетителям оставаться у него надолго. Первый посетитель его пекарни и вовсе не собирался заходить сюда. Бруно разбирал заказанные из города продукты, когда заметил мужчину в полицейской форме. Он сидел на автобусной остановке через дорогу от пекарни и явно рассматривал Бруно. Бруно помахал ему и мужчина опустил глаза, а потом поднялся со своего места. Бруно понял, что знакомство может не состояться, и направился прямиком к нему. — Доброе утро, — он мог быть очень обаятельным, когда этого хотел. — Бруно Буччеллати. — Слышал о вас. Форменный китель, застегнутый на все пуговицы, несмотря на то, что жарко было уже даже утром, длинные волосы, небрежно собранные в хвост, и фиолетовая помада — этот полицейский был красивым и, насколько Бруно мог судить, тоже не местным. — Красивый цвет, — сказал Бруно. Полицейский не собирался говорить ему свое имя, но и не уходил. — Что? — Помада. Мне нравится твоя помада. — А, привык к ней, — он пожал плечами. — Даже забываю иногда, что она на мне. — Она никого здесь не смущает? Позавчера одна пожилая дама — не помню, как звали — прочитала вслух все меню, пока не убедилась, что готовить я буду только традиционные блюда. — И какие же? — Я долгое время жил в Неаполе, так что мой конек — сфольятелла. Впервые за время разговора полицейский поднял на Бруно глаза. — Вот как? Я уже испугался, что здесь будет очередная пиццерия. — Если бы я и открывал пиццерию, то с дровяной печью. Не хочу переделывать все сейчас. Он кивнул. — И почему же ты против пиццерии? — Бруно попробовал продолжить разговор. — Я не против, — сказал полицейский, а потом добавил: — Пицца — это банально. Сладости мне нравятся куда больше. — Хочешь зайти? До открытия еще неделя, но сделать тебе кофе я как-нибудь смогу. Полицейский помотал головой. — Я добавлю взбитые сливки. И шоколадную крошку. Бруно умел нравиться людям, но ему не были интересны те, кто немедленно попадал под его обаяние. Бруно почувствовал, что у его нового знакомого есть история, и немедленно воспринял это как вызов. -…но только с одним условием: ты скажешь, как тебя зовут. — Леоне. Леоне Аббакио. — Очень приятно, Леоне. Так что, к твоей помаде здесь все уже привыкли? — Каждому городу нужен свой фрик. Они решили, что легко отделались. Он помолчал. — А теперь ты стал главной новостью. Бруно пожал плечами. Ему не нравилось быть в центре внимания, потому что люди всегда принимали его легкую улыбку, его готовность помочь за чистую монету. Бруно постоянно казалось, что он этому не соответствует и что он слишком устал, чтобы думать о других. Но он нравился людям, да и то, что жители Маламокко им заинтересовались, сулило прибыль пекарне. Название ей он так и не придумал.

iv.

Леоне Аббакио был первым посетителем и после того, как Бруно открыл пекарню официально. В этот день Леоне зашел к нему и сделал свой обычный заказ, но, кроме карамельного маккиато, Бруно вручил ему коробку с пончиками. Леоне посмотрел на коробку, затем на Бруно. Он открыл ее так осторожно, будто там была взрывчатка. — Я не знал, любишь ли ты пончики, но подумал, что это, по крайней мере, отличная шутка. Леоне был все еще занят тем, что разглядывал глазурь — Бруно смешал несколько красителей, так что она была фиолетовой, подходящей к его помаде по тону. Он растерянно уставился на Бруно. — Копы и пончики. Классика, — терпеливо пояснил Бруно. Леоне в очередной раз не понял отсылку к популярной культуре, и Бруно это позабавило. И, тем не менее, Бруно уже успел убедиться, что Леоне был отличным собеседником — он умел слушать, умел задавать правильные вопросы и — к удивлению Бруно — умел рассказывать. Бруно хотелось бы верить, что они подружились. — Одному мне с ними не справиться. Присоединишься? — Леоне поставил коробку с пончиками обратно на стойку. — А не то я решу, что ты хочешь меня отравить. — А не поздновато ли для этого? — усмехнулся Бруно. За неделю до открытия он начал тестировать на Леоне свои фирменные рецепты, так что к этому моменту Леоне был знаком практически со всем ассортиментом. Бруно даже приготовил ему струффоли, которое не собирался делать раньше рождественского сезона. — И действительно, — согласился Леоне. — У меня дежурство в двенадцать, я посижу здесь пока? — Конечно. Может, я даже посажу тебя к окну, чтобы привлечь покупателей. — Мне кажется, я скорее их отпугну, — пробурчал Леоне, но послушно сел к окну. — Было бы кого отпугивать, — спустя два часа Бруно сел рядом с Леоне и взял один из пончиков. С лимонным кремом было бы лучше, подумал он. Леоне оторвался от книги. — Место не совсем удачное. В основном все идут на главный пляж, а сюда даже автобусы ездить перестали. — Камилло обещал, что я смогу продавать кофе охотникам за привидениями. — Или самим привидениям. Бруно широко улыбнулся, потому что чувство юмора Леоне идеально совпало с его собственным. — И я ему так же сказал. — С другой стороны, вряд ли люди, погибшие от чумы, были бы отличными клиентами. Да и те, кому лоботомию сделали, тоже. Бруно поднял на него глаза. — Камилло не сказал? Здесь же была психиатрическая клиника. В шестьдесят восьмом ее закрыли, но ты только представь, что здесь творилось, если власти еще до Базальи до этого додумались. Со своего места Леоне не мог видеть море, но все равно посмотрел в его сторону. Бруно взглянул в этом же направлении и почти что представил, какой вид открывается за ветвями акаций: белые облака, белые паруса, море спокойное, кажущееся прозрачным, и только над Повельей висит густой туман. И никто из рыбаков не знает, почему так происходит. И никто — даже за двести тысяч лир — не был готов отвезти Бруно на проклятый остров. — Ты знаешь, что иногда его называют островом смерти? Я вообще не знал местных легенд, когда переезжал из Неаполя. Просто хотел запихнуть себя подальше, не мог находиться в городе. Так Бруно узнал, что Леоне родился в Неаполе, что он любил этот город и никогда не покинул бы его, если бы не смерть напарника. Никто не был с Бруно так откровенен.