Мотылек, найденный в парке

Рубашка смотрелась, конечно, по-дурацки, однако лучшего у него не было. Малкольм хотел предложить купить что-нибудь еще, но Доу нравилось быть в его одежде. — Она пахнет тобой, — сказал он. — Это порошок. Она стиранная. — Без разницы. Малкольма очаровывало это место. Ферт-оф-Тей, где Тей впадал в холодное Северное море. Здесь всегда дуло и почти всегда шел мелкий крапчатый дождь, а дышать было тяжело и больно. Но было в этом что-то… что-то, что его завораживало. Мост через эстуарий, проросший из девятнадцатого века, трагичный и печальный, как напоминание об ошибках прошлого. Протянувшиеся вдоль берега заросли тростника, уберегающие его от разрушения. Дело рук человека и природы. Природы и человека. Было ли тут что-то сверх?.. — Вода пугает меня, — сказал Доу, — когда ее так много. — Она далеко. Доу обнял его со спины, смотря на серые волны Тея. — Относительно. — Тебе бы хотелось знать что-то о принадлежности к своему виду? — Я не уверен, что у меня есть вид. — Почему? — Сейчас мне кажется, что я один, — признался Доу. Малкольм тревожно сжал его руку. — Не это, — покачал тот головой. — Но я вижу, что делают люди. Такое большое. Они делают вместе. Это видно у тебя дома, в каждой крошечной детали. Это видно здесь в огромных элементах. Захватывает дух. — У меня тоже. — Люди перерабатывают все, что видят. — Это плохо? — Сложно сказать. Это по-другому. Но здорово. — Хочешь, мы посмотрим что-нибудь еще? Зоопарк в Эдинбурге? Всего полтора часа езды. — Мне нравится смотреть. А я смогу там чего-нибудь коснуться? Малкольм замялся. — Ну, это зоопарк. Животные. Но ты всегда можешь касаться меня. Доу потерся носом о его висок. — Поехали.

***

Малкольм проснулся в пять утра, хотя заснули вчера они довольно поздно. Было уже так темно, Доу наконец попробовал алкоголь и чуть не перебудил всех соседей. Да пусть хоть бы и всех. Малкольм сел, подвернув под себя пятки, и посмотрел на спящее тело рядом. Он даже порадовался, что проснулся так рано, к виду ему еще стоило привыкнуть. К более глубоким морщинкам, окончательно оформившемуся корпусу, выступающим венкам на тыльных сторонах рук. Это происходило слишком быстро. Так не должно было быть. Ком беспокойства, словно жвачка, залепил все остальные мысли, и Малкольм поспешно поднырнул под руку Доу, чтобы не видеть его. Рука обняла его с готовностью, прижимая к теплому телу, словно тот не спал. Но он ничего не говорил.

***

— Это странно, — сказал Доу, сварив кофе на завтрак. Удобный халат ему понравился сразу. Он спросил, почему люди не ходят в них везде. — Что именно? В смысле, все, но что сейчас? — Я смотрю на тебя и очень хочу. Но мое тело не реагирует, как раньше. Малкольм опустил глаза, рассматривая капельки джема, впитавшиеся в тост. Вишневый. — Это случается, — сказал он. — С людьми. С возрастом. Не так быстро отзываешься. Как, знаешь… когда я был младше, мне было достаточно увидеть сосок или гольф на ноге, чтобы у меня уже встал. А сейчас нужен стимул посильнее. — Мне не нравится, — поделился Доу. — Все, что было до этого, было хорошо. Но сейчас… — Это никому не нравится. — Малкольм стер джем с тарелки, облизывая палец. — Но это есть. — О, вот когда я вижу, что ты так делаешь, что-то начинает происходить. — Как делаю? — беззаботно спросил он, продолжая заигрывать. — Вот это с языком. Интересно. Хотя Доу и говорил, как ему это нравится, когда они целовали друг друга, Малкольм все равно понял, что тот все еще не возбужден. Ну что ж, не то чтобы ему так сильно хотелось. Это может подождать. — Давай куда-нибудь поедем? — предложил Малкольм. — На мост? В зоопарк? — Нет, в какое-нибудь другое место. Далеко. В Лондон. Можем быть там к вечеру. — Зачем так далеко? — По легенде я болею, не хочу попасться никому с работы на глаза. — Мы не попадемся никому на глаза, если не будем уходить. — Я думал, ты хочешь увидеть побольше, пока не… Малкольм смолк, поднимая глаза. Вот он и сказал это. Почти сказал. Доу догадался. Малкольм погладил его по рукам, пробираясь в широкие рукава халата. Потер его кожу, отвлекая от мыслей. Больше себя, чем его. — А сегодня? — Что? — Сегодня ты не можешь прекратить стареть? Доу помолчал. — Нет. Сегодня тоже не могу. — Я просто спросил. Вдруг что-то поменялось. — Все всегда меняется. Но не это. — Он провел рукой по щеке Малкольма. — Ты же не можешь прекратить? — Но я немного… другой. Я не делаю это так быстро. — А я не делаю это так медленно. — Я понял тебя. Малкольму стало так тоскливо. Примерно так же, как он себя чувствовал на берегу Тея. Он обнял себя руками, уходя от чужих объятий, и ощутил внезапную нужду перевести разговор на что-нибудь пустое, низменное и малозначимое. — Может, ты хочешь попробовать что-то еще? Пока, — он кивнул вниз, — можешь. — Что ты имеешь в виду? — Не знаю. С женщиной, например. Или с двумя. Говорить об этом было больно, но лучше было сразу все сказать. Все-таки лучше сделать это сейчас, чем когда возможность пропадет совсем. — Я испытаю что-то новое? — Не уверен. — Тогда я не хочу. — Ну, я только предполагаю, — буркнул Малкольм. — Наверняка это другой опыт. Трогать женщину, ее женские штучки. Они другие. Отличаются от наших. — Я видел. На видео. — Тебе понравилось? — Довольно привлекательные. Малкольм поджал губы, кивая. Вероятно. — Но они не твои, поэтому не хочу. — О. Это мило. Доу обнял его, гладя по голове, и было в этом что-то отеческое. Тревожащее. Услышав последнее признание, Малкольм не мог расслабиться. Век Доу проходил так быстро, а он уже успел привязаться. И привязать Доу к себе. Доу сделал шаг назад, распутывая узелок на поясе халата. Ткань соскользнула с его плечей, и хотя он все еще не очень возбудился, тело у него было прекрасное. Он опустился на колени перед Малкольмом и, освободив и его от одежды, припал к нему губами. — Вот эти штучки лучшие, — прошептал он, смотря наверх. Малкольм заметил на его висках седину и кивнул.

***

— А ты понял, что в последний раз сказал стареть, а не взрослеть? — спросил Доу. Его пальцы касались книги с насекомыми на обложке, но он ее не открывал. Пальцы стали такими узловатыми, с тонкой-тонкой кожей, под которой можно было все разглядеть. Косточки, вены. — Извини меня, — прошептал Малкольм. И это было, как в первый раз. Он сидел на кресле, а Доу на диване. Только теперь волосы Доу обернулись пеплом, а мешки под глазами делали его таким уставшим. Как он мог так устать, подумал Малкольм. Утром он взглянул на себя в зеркало. Может быть, это происходит с ним тоже? Может, его жизнь пролетает так же быстро? Утром Доу лежал рядом, его кожа стала трепетной, как пергамент. Складывалась, ее можно было оттянуть. Малкольм хотел спросить, почему он набирает годы с каждым разом все сильнее, но не смог. Он и сам это знал. Чем больше жил, тем быстрее вращались стрелочки, тем громче тикали часы, ход времени которых люди переставали замечать, пока в механизме что-то не ломалось. — Совсем ничего не происходит, — тихо пожаловался Доу, дотрагиваясь до себя внизу. — Прости. — Ничего, — успокоил его Малкольм. — Я все еще хочу быть с тобой близким. Но… не могу. — Все нормально. Позвонил Рабби, спросил, как он себя чувствует. Малкольм сказал, что все еще плохо и, кажется, не соврал. — Как это остановить? — спросил Малкольм негромко, смотря в потолок. — Как-нибудь. Это возможно? — Я не хочу останавливаться и оставаться таким. Во мне только слабость. И дряхлость. — Но я хочу, чтобы ты просто… просто остался. Ты… Сказать это было сложно. — Ты умрешь? — Наверное, умру. — Вдруг с тобой произойдет что-то другое. — Пока это не произойдет, я не узнаю. — Будет слишком поздно. — Зато я узнаю. Все умирают. Я думаю, это то, что едино для любого вида. — Но не так же… не так. Они лежали, держась за руки, пока Малкольм не встал почистить зубы. Сколько еще времени оставалось? Было ли оно вообще? Он включил воду посильнее и разрыдался, пряча лицо в руках. Опух нос, саднили глаза, в груди было больно, словно он заглотил слишком большой кусок. Малкольм тщательно умылся, привел себя в порядок, прежде чем выйти из ванной. Он постарался улыбаться как можно более счастливо, но чем дольше он это делал, тем больше напоминал себе Гарольда из интернета. — Я приготовлю завтрак, — сказал он решительно. — Ты и так меня баловал все эти дни. Что-то особенное? Кажется, я не готовил тебе яйца пашот с грибным соусом. Терпеть их не мог в детстве. А теперь… — Я не очень хочу есть, — сказал Доу, садясь. Медленно, степенно. Малкольм надеялся, что вся усталость останется лежать на постели, но она прилипла к телу Доу, его коже и глазам. Не избавиться. — Я посижу с тобой, — добавил он. У Малкольма тоже пропал аппетит при взгляде на него. Доу пил кофе и посасывал кубики сахара, задумчиво глядя в окно. — Интересно… — начал он, приоткрывая рот. — Что? — Я забыл. Малкольм покраснел, опуская глаза. Его хлопья — он не стал напрягаться, — раскисли и превратились в почти однородную массу. — Вспомнил. Я думаю сейчас… как бы я смотрел в окно, если бы знал, что завтра будет таким же, как сегодня. И я буду таким же. И все будет таким же. — Но ничто не будет таким же, — заметил Малкольм. — Все меняется. Просто, когда ты живешь… больше, ты этого не замечаешь. Все превращается в рутину. — Рутина. Вот что мне никогда не понять. Малкольм сжал его руку, чувствуя под мягкой кожей хрупкие кости. — Она не стоит внимания. — Правда? — Наверное. Не знаю. Я привык. — Привычка убивает моменты. Стирает грани. Делает все однородным. — Да, верно, Доу. Так мы и живем. — Теперь я понимаю. Доу прикрыл глаза, и на какое-то время Малкольму показалось, что он задремал. Впрочем, тяжелые веки вскоре приподнялись. Он облегченно выдохнул. Однажды ведь… ведь да? — А ты можешь сказать… — Малкольм облизнул пересохшие губы, — ты можешь сказать… сколько еще времени? Сколько еще есть? — Сложно определить. Я устал. — Я понимаю. — Он вздохнул. — Мы не успеем съездить в Лондон, да? — Думаю, что нет.

***

Доу стало холодно, и он завернул ноги в плед, кладя рядом с собой книгу. Малкольм ждал, что он наконец прочтет ее, но он не читал. Наклонившись, он заглянул в зеркало, где теперь отражался Малкольм. — Теперь я снова меньше тебя, — заметил Доу. — Это позвоночник. Он дает… типа усадки. — Думаешь, люди уменьшаются до совсем крошечного размера? — Нет, не думаю. — А мне так кажется. — Доу спрятал руки в плед. — Совсем маленькие. Потом превращаются в кости. И в прах. — Ты же не будешь превращаться в прах сейчас? — грустно пошутил Малкольм, проглатывая комок в горле. — Постараюсь. Они должны были об этом поговорить, но Малкольм понятия не имел, с чего начать. Ему казалось, Доу таял с каждым часом. Силы уходили, словно их выкачивали. Так же быстро, как и зашли в него когда-то. Доу извинился, потому что не дошел до туалета и намочил его домашние штаны. — Знаешь, Малкольм, я рад, что это ты. — Я? — Да. Мне попался. И я прожил… всю жизнь… не очень большую, но рядом. — Ты еще здесь. Слова прошлись по горлу, как лезвия. — Я просто говорю. Пока есть… как его? Время. — Оно есть? Доу ничего не ответил, устраиваясь удобнее. Малкольм отошел от зеркала, отворачивая его к окну. Оранжевые лучи заката скользнули по нему, отбрасывая на стену разноцветные волны. Он сел рядом с Доу, беря его руки в свои и согревая. Тут как будто не было холодно, но Доу все равно мерз. Малкольм целовал его, прислушиваясь к новым запахам, которыми тот пах. Что-то мягкое, сладкое и совсем немного душное. Так пахла его бабушка, когда не успевала облить себя терпкими приторными духами. Запах навевал не самые приятные воспоминания. — Где ты хочешь закончить? — тихо спросил Малкольм, дотрагиваясь до его плеч. — Здесь? Со мной? Он думал о том, как они будут лежать, как и каждую ночь, плечом к плечу. Думал о том, что будет с телом. Оно превратится в кость? В прах? Только когда Доу коснулся его щеки морщинистой рукой, он понял, что опять текут слезы. Без спроса и предупреждения. Малкольм поспешно отвернулся, сгоняя их быстрыми движениями ладони. — Там же, где и начал, — ответил Доу надтреснутым голосом. — Но ты говорил, что… — припомнил Малкольм, — про плод. Что нельзя вернуться туда, где… — Нельзя. Я и не окажусь там же. Но, может быть, я попаду куда-нибудь еще. Доу не хотел снимать халат, и Малкольм еле уговорил его переодеться в рубашку. Он все равно обернулся в плед и сидел, перетянутый ремнем безопасности, как рождественское полено. Они приехали рано. И чтобы не попасться, и потому что Доу уже не мог ходить так быстро. — Тебе помочь? — спросил Малкольм. — Я могу идти сам, — капризно заметил Доу. — Но мне бы хотелось касаться тебя. Легкие руки обвили локоть Малкольма, и касания он почти не ощущал. Они миновали заросли ракитника, увязая подошвами в длинной траве. Цвета дня сползли с деревьев, как тонкое платье, вскрывая темную кожу, все оттенки синего и серого. Малкольм старался не думать обо всем, в голове и без того было слишком много мыслей. Он сосредотачивался на запахах и звуках, и только иногда сжимающиеся пальцы на локте возвращали его к тому, что он делал. Вел в путь, и путь последний. Что-то ткнуло Малкольма в бок, и он подумал, что это острый локоть Доу, внезапно ощутимый под мягким покрывалом. Но Доу завозился рядом, расправляя свои одежды, и Малкольм понял, что это был уголок книги. — Ты взял ее с собой, — заметил он. — Конечно, она же моя. — Твоя. — Малкольм вздохнул. — Ты так и не прочел ее? — Я знаю, что в ней. Шаг за шагом. Трава стала прохладнее. — Знал еще до того, как ты подарил ее мне. — Зачем она тогда тебе нужна? Ты мог бы взять любую книгу у меня. Доу не ответил. — У меня устали ноги, — пробормотал он. — Может, мы немного отдохнем? — Конечно. Нам не очень много осталось. На самом деле Малкольм не представлял, что там будет. Они просто станут среди деревьев? Лягут на мокрую траву, позволяя муравьям забираться под одежду и в уши? Или Доу рассыпется миллионом искр, растворяясь во всем вокруг? Малкольм нашел взглядом небольшую покосившуюся лавочку с видом на побережье Тея. От него дул холодный ветер, но это было единственное место, где можно было присесть, не сгибая ноги. Малкольм сел, закрывая собой Доу от порывов речного ветра. Тот укутался плотнее и прильнул к его боку, склонившись, как ива над озерной гладью. — Мы немного посидим тут и пойдем дальше, — сказал он решительно. — Совсем немного. — Конечно, — согласился Малкольм. — Как скажешь. — Время так скоротечно, верно? — Да. Доу сидел, смотря вдаль прозрачными мутными глазами. Зелень растворилась в них так же, как дневные краски в окружении. — Теперь я знаю больше, — сказал он. — Но не все. — Никто не знает все. — Да. — Ты много мне показал. — Не очень. — Много. — Доу положил голову ему на плечо. — Ты показал, что люди создают. Что ценят. Что используют. Чем наслаждаются. — Мы были вместе так мало. — И я узнал, что такое быть человеком. Малкольм сглотнул. — Может, я не то тебе показывал. Откуда я знаю? — Никто не знает. Ни у кого нет плана. Но каждый как-то живет. В каждой жизни, даже самой маленькой, есть смысл. И найти его… иногда очень сложно. — Это верно. — Время так скоротечно. — Ты уже это говорил. — Да? Я и забыл, — вздохнул Доу. — Я так устал. — Отдохни еще немного. Они сидели, чувствуя, как ветер с Тея ерошит волосы, ночная прохлада окутывала их с ног до головы, но вместе было немного теплее. Доу согрелся и вновь прикорнул. Малкольм не торопил его. Держал за руку и смотрел вперед. Время так скоротечно.

***

Плед колюче щекотал щеку, Малкольм завалился на бок во сне. Он проснулся от детского голоса в отдалении. Шмыгнув носом, резко сел, выпрямляясь, и проморгался. Голубой Тей бежал впереди, яркий и свежий, будто рожденный сегодняшней ночью. Малкольм спохватился и повернулся к тому месту, где вчера сидел Доу. Там остался только скомканный плед, спавший с плеч. Малкольм обхватил ткань, прижимая к себе, будто мог почувствовать там тепло, но если и было там что-то, то от солнечных лучей, перебравшихся к нему через реку. Доу исчез. Так же быстро и бесследно, как и появился. Он пришел из ниоткуда и ушел в никуда. Малкольм глубоко дышал, пытаясь понять, что ему следует делать. Это должно было случиться, и оно случилось. Но что же дальше? Он вернулся домой совершенно разбитым, выпил кофе и не нашел в себе сил ни на что. Только сидел напротив окна и смотрел на небо. Может быть, и не было никакого Доу? Разве так бывает? Человек появляется из воздуха и исчезает так же быстро. Разве это было правильно? Но правильно или нет, оно было. Малкольм не знал, как переварить всю эту информацию, впитать все впечатления, которые у него остались от последних нескольких дней. Когда он наконец смог двигаться, он вернулся в комнату. Сложил плед. Дотронулся до вещей, оставленных в корзине для грязного белья. Мусор тоже пора было выбросить. Сплошные упаковки от всего. Он мог бы убрать их и потом, но… кто знает, что будет потом? И будет ли потом? Что бы он делал, если бы его срок был так же четко отмерен, как и жизнь Доу? Малкольм этого тоже не знал. Поэтому он выбросил мусор, поставил стиральную машину и достал из-под дивана паззл. Возможно, сейчас самое время сложить.