Ликорис

      Когда Брюс открыл свои карие глаза, первое, что он увидел – это язычок пламени от блестящей зажигалки. Мэдисон сидела рядом и наблюдала за ним. В её глазах отражалась знакомая боль, приправленная гневом и отчаянием.       – Пить, – раздался хриплый голос парня. Девушка тут же подала ему стакан воды. – Не слабо же тебя вчера колбасило. Носился по всему Аркхему, как ебаная курица без головы.       – Ч-что? Я помню совсем другое! Хотя… – Брюс привстал, нахмурился, всё силясь вспомнить детали. – Бассейн… Джокер… и… с-с-с-с, ай! Что с моей рукой? – Боль пронзительно отозвалась молнией от ключицы вдоль правого плеча и до самой кисти руки. Парень скинул одеяло и увидел здоровенный лиловый синяк, переходящий в тёмно-синие пятна, окантованные болезненной желтизной. – Что произошло?       – Ты упал в пустой бассейн и вывихнул плечо. Пока мы с ребятами тащили тебя сюда, ты всё кричал «Джокер! Джокер!» Хуй пойми кто он вообще!       – Ты о чём? Джокер же…       И тут Брюс начал потихоньку соображать. Со стороны это выглядело, будто он долго молча осмысливает всю складывающуюся ситуацию. На лбу проступил пот, а в зрачках вертелись шестерёнки. Эта комната из затхлой почерневшей от гари и времени, вдруг стала превращаться в чистую больничную палату. Зажигалка в руках Мэдисон обратилась отсвечивающим свет ламп стеклянным шприцом. Капельница стояла по правую сторону, а из окна светило ясное солнце под аккомпанирующее пение птиц.       – Да что блять происходит? – ничего не понимая, Брюс хотел встать, однако перед ним тут же встала Мэдисон. На подоконнике в углу, где она обычно сидела и решала кроссворды, следя за больными, стояло радио. Его антенна выходила как раз в приоткрытое окошко, и через трескающие помехи заиграла довольно ироничная песня группы «Queen» - «Bohemian Rhapsody».

«Неужто это жизнь? Иль плод фантазии? Вдруг поскользнулся? – то не бег от реальности. Протри глаза, в небо взгляни, смотри... Я лишь бедный пацан, на что мне симпатии? Ведь как пришёл, так ушёл, не взлетал – не упал. Ветер дует всяко, что он мне? Что он мне?..»

      – Мне вот вообще поебать, психоз у тебя или что! Вытворишь такое ещё раз – пеняй на себя! Ты уже бывал в надзорке и знаешь, как там хуёво. А теперь представь тоже самое, только в одиночке с хромированными стенами! Туда буйных сажают на недели, а то и на месяцы!       – Мэдисон, ты же… ты же новенькая! Как ты можешь быть медсестрой?       – Ну вот, снова здравствуйте. Совсем ебанулся со своей шизой! Мне за такое, блять, не платят, чтоб терпеть выебоны от шизиков! У нас тут вообще-то просто мед-крыло, а не психиатрическое отделение! Ты вывихнул плечо – так что сиди и не рыпайся, а не то позову парней, и они тебя быстро уложат седативными!       Затем Мэдисон подошла к окну и закурила. Её зажигалка со звоном открылась, выпуская яркий язычок пламени, который облизав кончик сигареты, тут же исчез от захлопнувшейся крышки.       Тишина внезапно крадущейся тенью ударила ядовитым клинком прямо в самое сердце Брюса. Воспоминания обвились тугой змеёй, забирающей последние дыхание из грудной клетки. Алый ликорис посреди белоснежных лилий… Нет! Это всё ложь! Сон! Ночной кошмар!

«Но я просто бедный паренёк, и никто меня не любит (Он просто бедный паренёк из бедной семьи) Пощади его жизнь от этого ужаса Сегодня есть, завтра нет — отпустите меня!»

***

      Минули часы, затем месяцы. Мальчик стал мужчиной. Небо сменилось тысячу раз, и звёзды на небе повернулись по часовой стрелке. Он пролежал на той кровати сто пятьдесят лет, прежде чем рана на плече полностью зажила.       Брюс открыл глаза и увидел наконец знакомый грим поверх родных и любимых черт лица. Джокер держал в руках букет пластмассовых цветов и пакет с апельсинами. На подоконнике в бычках утонула пепельница, а радио наигрывало всё тех же «Queen». Одна и та же песня проносилась по кругу снова и снова.       Однако парню было плевать на это. Он исцелился и мог снова вернуться к своему возлюбленному наставнику. Погрузиться в его сигаретные объятья, запачкаться красной краской его широких смеющихся губ.       – Скажи, что я не брежу! Скажи! Скажи мне, что это реальность! Пожалуйста!       Однако Джокер молча отпрянул из мальчишеских объятий. Нежно провёл своей ладонью по его гладкой молодой коже, коснулся узловатыми пальцами тонких запачканных губ, а затем взглянув глубоко в огромные слезящиеся глаза, жадно прижался в поцелуе.       И всё вернулось обратно. Аркхем снова стал разрушенной крепостью «джокеров». Готэм стонал и выл под гнётом расцветающей анархии. Горели больницы, школы, полицейские участки, и даже базы самих пожарников. Мэдисон славно постаралась, чтобы пламя от её зажигалки поглотило в этом городе всё.       Джокер смеялся громче обычного. И его заразительная улыбка пронеслась как чума по улицам чёрного города. На небе набухли свинцовые тучи, звёзд стало совсем не видно. Они поднялись на дорогом дирижабле над сгустком, где в спираль скручивался циклон, а затем посыпали волшебной пыльцой каждый сантиметр этих гигантских туч. И когда грянул гром, когда в громоотводную вышку вперилась первая молния, она засияла алым. Свет озарил Готэм кровью и огнём, а когда его земли оросили капли блаженного дождя, пропитывающий саму почву, смешивающийся с отфильтрованной водой раскрытых благословению дамб, стремительно текучей реки, люди ощутили подлинное… счастье.       Каждый, на кого падали капли, каждый, кто принимал душ, пил свежезаваренный кофе, умывал руки или лицо после туалета… каждый из них… улыбался. Губы сами расплывались, а из горла вырывался тот самый безудержный смех, отталкивающийся звоном от стен и потолка, смешивающийся со смехом всех остальных.       Вскоре он превратился в дикий животный вой, хор раскатистого хохота, заглушаемого беснующимися алыми молниями. Люди хватались за лица, и рвали на себе кожу от захватившего их счастья. Падали наземь, погружаясь в бесконечный сон, наполненный их самыми смелыми фантазиями.       Брюс и Джокер стояли на часовой башне Готэма. Они тоже смеялись, наблюдая за всем этим. Их руки переплелись, а глаза так и блестели алым мерцанием дьявольского цветка.       – Тот мальчик, – начал говорить Брюс. – Он страдал от потери родных, ослаб и почти растаял. У него была всего одна слабость: аллергия на пыльцу этого цветка. Но её хватило, чтобы пробудить спящего в нём… меня. Так что, ты убил этого мальчика, чтобы я смог родиться. Спасибо.       Джокер крепче сжал ладонь парня, глубже затянулся сигаретой. Исполинские чёрные стрелки позади них почти что сравнялись у цифры двенадцать. Мужчина в алом костюме приблизился к краю бортика, на котором они еле стояли, посмотрел вниз… Его зелёные волосы тут же оросил дождь.       – Прыгнем? – предложил он.       – Вниз? Там же метров сто до земли, не меньше!       – А не похую ли? Мы итак подошли к самому краю. Начинили дырками этого твоего засранца Патрика Кейна, изрешетили Совиный совет, мафию, а голова самого Мэра, мать его, Готэма, теперь красуется на пике в Капитолии! Дивитесь же совершенству – теперь этот город наш! НннАХХАХАХхахахахАХАхаххахахХАХХАХАХАААААААААААА!!! – Раскинув руки в стороны, Джокер принялся танцевать на бортике, умудряясь при этом сохранять равновесие и подпрыгивать ещё при этом.       – Ты говоришь, что этот город совершенен, – с нежной улыбкой отвечал ему Брюс. – Но кто же тогда тот, кто придал ему эту форму? Как по мне – это ты совершенство! – И с этим заявлением парень приблизился к своему наставнику, крепко схватил его за воротник, и в поцелуе отправился с ним в полёт на самый низ.

***

      – Психологическая смерть, – пояснил доктор пришедшему Джеймсу Гордону. Детектив хотел поговорить с Брюсом, которого недавно нашли после нескольких лет пропажи. Мальчик оказался слишком травмированным, его психика прыгала туда-сюда, а вчера вообще лопнула. – Это кататонический ступор. Пациенты просто закрываются в себе, не реагируют на внешние раздражители, не отвечают на вопросы…       – И долго это может продлиться? – спросил Джеймс.       – Трудно сказать. От суток до месяцев. Да и потом, они недолго пребывают в реальности, день-два, и пуф – они уже снова в ступоре.       – «Они» – это кто?       – Шизофреники, детектив, – снова отвечал доктор. – У нас в Аркхеме их полным-полно, а в кататонии целых два. Этот вот, и ещё Артур Флек.       – Тот самый?       – Ага. Сидит себе в другом крыле, хохочет, курит, ссытся под себя. Поди разберись что у него там в башке творится.       – А они с Брюсом не пересекались?       – Что вы! Конечно же нет! Конфликтных, (даже предполагаемо), мы строго держим порознь.       Затем Джеймс дал доктору распоряжения немедленно звонить, если Брюса удастся вывести из этого ступора. Сам, тем временем, направился проведать Артура Флека. В соседнем крыле, Джеймса как раз ждал напарник – Харви Буллок. И у него назрела к детективу пара вопросов:       – А что за дело с переодеванием, которое ты в архиве искал?       – Заявление, – поправил его Джеймс. – Сторож Готэмского кладбища написал заявление несколько лет назад о том, что по могилам ходит переодетая шпана. Сотрудники выезжали туда, но никого там не нашли. Даже следов не осталось. А потом исчез Брюс Уэйн, его опекун кончает с собой, хотя, в приложении к этому делу я прикрепил комментарии, проезжих мимо этого района свидетелей, о странных переодетых личностях. Если сложить всё воедино, то может сложиться довольно точная картина.       – Это да, – согласился Харви. – Но ты же понимаешь, что всё это прозвучит как бред? Брюс тебе что-нибудь говорил об этом?       – Нет. У него… шок, или как там доктор сказал? Какой-то синдром… В общем Брюс сейчас не может ни с кем говорить. Я предполагаю, что Артур Флек может быть как-то в этом замешан. Проблема только в том, что и он тоже закрыт в себе.       – Хочешь выбить из этого больного признание? Это на тебя не похоже, Гордон.       – Он точно в этом замешан! Я чувствую это! Плюс, что мы теряем, если просто немного «побеседуем» с ним? – И с этими словами детектив открыл дверь в палату. Там располагались несколько пациентов, все они сразу вылупили глаза на новых посетителей, и чуть ли не столпились вокруг них как голуби вокруг крошек свежего хлеба.       У окна, правда, пустовала одна кровать, а среди других «обитателей» этого чистилища, Артура Флека не нашлось. Сразу же подняли тревогу, все засуетились, облазили каждый угол Аркхема, но знаменитого Джокера уже и след простыл. Впрочем, как и Брюса.

***

      И снова Брюс открыл глаза, и снова обнаружил себя в какой-то неизвестности. В уши бил встречный ветер, тепло мужских рук удерживало его. Они ехали на байке по одинокой трассе светлым солнечным днём. Впереди мелькнула табличка «Готэм», только она была зачёркнутой. Значит они только что покинули город. Но куда?       Затем Артур остановился. Они слезли с этого железного коня, присели на тёплую пушистую траву рядом, и погрузились в наслаждение тишиной со спокойствием.       – Что из всего этого было правдой, а что бредом? Я уже… я уже ничего не понимаю, Джокер.       – А не похую ли? Мы родились проигравшими. Как и наши враги. Никто, блять, в этом мире не получает то, чего хочет. Ты слышишь меня? – Затем он встал, и схватив Брюса за волосы, насильно поднял его на ноги. Своими сильными руками, Джокер тряс парнишку за плечи, пытаясь сказать что-то несуразное. – Мы строили наше будущее! Мы воздвигали, кирпичик за кирпичиком эту идеальную фантазию, мать её! А ты всё взял и разрушил! Ты, блять, мразотная тварь! – Обливаясь слезами, Артур вдарил пощёчиной по его нежному личику. Брюс тоже разрыдался, тоже шмыгал носом, едва удерживая в дрожащих губах этот истерический дьявольский смех.       Магия ликориса состояла не в его пыльце, а в начинке, где покоился эфирный запах самого адского безумия. Стоило мальчишке взять его в руки, и цветок раскрывшись, впрыснул в него частичку души самого Артура Флека. Брюс умер. И родился кто-то другой. Однако сейчас этот мальчишка каким-то образом вернулся к жизни. Его глаза покраснели, наливаясь солёной влагой. В его руке оказалась чёрная бабочка, словно по волшебству. Он резко дёрнул её крыльями, и лезвия оказались внутри самого сердца Джокера.       Вначале тот даже ничего не понял. Потом ощутил странную боль. Давление в груди. Посмотрел на мальчишку оторопелыми глазищами, а потом упал. И так красные от грима губы заалели ещё пуще, из-за вырывающихся кровавых гейзеров. Брюс прижал ладони ко рту. Истерия заполонила всё внутри, а слёзы размыли картину происходящего.       Прошла пара секунд. Последние конвульсии Джокера поутихли. Раскрасневшееся лицо мальчишки исказилось в безумной гримасе подступившего лютого пиздеца.       – нннхахаха… Ахахахахаааа…. АХАХАХАХАХАХАХАХАААААА УУУАААААХАХХАхаххаахХАхахаХАхаха ХХАХАхаХАХАХАХАХАХАХАХАААААААА ААААААААААААААААААААААААААААаааааааааа…       Вначале это был тихий смешок, но потом голос юного Брюса превратился в тембр Артура, а его смех ярко и звонко повторял в точности этот безумный дикий хохот. Он упал на колени, хватался за голову, рвал на себе волосы. Плакал. Плакал и смеялся.

Конец