Готэм засыпает, просыпается Джокер

1. Ночь Брюс — Бэтмен — терпеть не может множество вещей. Преступность, халатность; клоунов; не успевать. Сейчас он собирает тройное комбо: не успевает спасти очередную жертву от клоуна-преступника. Он появился слишком поздно: Джокер уже разжимает запачканные кровью руки, и задушенный продавец ночного магазина падает на пол. Брюс успевает заметить тонкую самодовольную улыбку на накрашенных губах — и тут же кидается к чертовому клоуну. Тот отскакивает и улыбка становится шире. И злее. — Опять ты, — со вздохом выдает Джокер. Он почти пляшет между рядов стоек, словно издевается. Джокер — мелкий, ловкий, юркий, полная противоположность тяжеловесному, высокому Брюсу. Он будто просачивается между стойками, сыпет легкими ударами, и Брюс просто не успевает за ним. Чертов клоун. — Бэтси, — тянет Джокер со смехом, но резко становится серьезным: — Ну вот какого хрена, а? Шел себе мимо — ну и проходи, что ты ко мне пристал? От этих слов Брюс едва ли не замирает в растерянности. «Он псих», — напоминает он себе. И правда, странно ждать от Джокера нормальной реакции — и тот наверное и правда не понимает, зачем Брюс пытается поймать его каждую ночь. — Может, ты в меня влюбился? — смеется Джокер. Вновь отпрыгивает, несется к кассам, по дороге толкает тележку Брюсу навстречу, и тот не успевает увернуться. Джокер прыгает через перегородку и, прежде чем исчезнуть за дверями магазина, бросает: — Лучше бы ты меня так днем замечал, Бэтси, как по ночам! Брюс наконец преодолевает препятствия, оставленные этим чертовым психом: раскиданные корзины для покупок, выдернутый с мясом кассовый аппарат. За дверью — пустая улица. Брюс раздраженно выдыхает: опять ушел. На улицах по ночам — никакой тишины, никакого спокойствия с тех пор, как Артур Флек сбежал из Аркхэма. Джокер устраивает беспорядки практически каждую ночь: тут, там, здесь, и каждый раз уходит в последний момент — когда Брюс почти его ловит. Это бесит: поимка преступника еще никогда не была такой долгой. Бэтмобиль ждет напротив входа. Брюс ожидает увидеть разбитое лобовое стекло или проколотые шины, но Джокер очень торопился смыться. И оставил другой «подарок»: под дворником слепо белеет клочок бумаги. Брюс осторожно достает его: ко всему надо быть готовым. Но никаких неприятных сюрпризов нет: бумажка — чей-то штраф, а на ней быстро и неровно, пляшущими буквами написано: «Тебе нужно быть внимательнее и смотреть вокруг не только ночью, Брюс». Вместо подписи — накорябанный рисунок клоунской морды. Брюс чувствует, как спину пробивает холодом. Он и не думал, что чертов клоун знает, кто он на самом деле. Он садится в машину, заводит мотор и несется по улицам. Ждет сигнала, прослушивает полицейские радиолинии, но теперь ночь успокоилась и Готэм вновь погрузился в глубокий темный сон. Джокер много говорит, и половину сентенций, которые он выдает, не стоит воспринимать всерьез. Но среди всей этой безумной чуши встречается и что-то стоящее: как сейчас. Брюс понимает: ему дали подсказку. Джокер — кто-то, кого он видит каждый день; с кем, возможно, даже толком и не разговаривал. Но он не помнит ни одного похожего лица. Значит, надо присмотреться повнимательнее. Теперь есть еще один повод спрятать клоуна в Аркхэм: он знает, кто прячется под маской Бэтмена. Странно, что еще это не обнародовал — любой другой так бы и поступил. Да и Джокер, наверное, рано или поздно так и сделает — поэтому поймать его нужно как можно быстрее. Брюс возвращается домой. — Альфред, — говорит он едва ли не с порога. — У меня, похоже, большие проблемы. 2. День Артур честно старается слушать пациента доктора Квинзель, но слишком отвлекает шоу на экране напротив. Отключить телевизор — никак: лучше смеяться над шутками, чем просто так. Меньше подозрений, меньше шансов, что кто-то соотнесет Артура Джефферсона с Артуром Флеком. На самом деле ему не стоило ставить по кругу абсолютно все выпуски шоу Мюррея Франклина. Последний так точно — происходящее на экране каждый раз завораживает до такой степени, что весь мир вокруг исчезает, и Артур снова оказывается там, сдерживает гнев и слезы, стреляет. Но, наверное, это было бы подозрительно. Хотя черт его знает, Артур до сих пор так и не научился досконально различать, что нормально, а что — нет. — Вы улыбаетесь, — как сквозь пелену доносится до него голос Николая Ступофф, которого друзья называют Ником. Артур помнит его историю болезни, все его рассказы наизусть. Ник — совсем еще юный, слегка безбашенный, и именно эта безбашенность толкает его пропускать приемы таблеток, после чего он начинает, как выражается доктор Квинзель, «чудить». Не то чтобы Артур не одобрял эти «чудеса» — но потом у Ника наступает либо отходняк, либо синдром отмены, и тогда он жалуется на жизнь в два раза больше обычного. Артуру это не нравится. Не нравится грустный мальчик, в которого Ник превращается в такие дни. — Ага, — соглашается Артур. — Что я сказал смешного? Артур пожимает плечами и нервически трет лицо. Главное сейчас — не засмеяться. — Извини, — произносит он. — Ладно. Как ты думаешь, из-за чего все твои проблемы? — Потому что мне не помогает лечение? — пробует Ник. — Правильно. А почему оно не помогает? — Потому что я не пью таблетки, — едва слышно отвечает Ник, глядя на свои коленки. — И снова правильно. Наверное тут как раз и нужно улыбнуться, и Артур старательно скалит зубы. — Я из-за них все время сплю, — оправдывается Ник. — Торможу. Запоздалая реакция на все — вчера мне мяч в голову прилетел. И пацаны ржали надо мной. Но вы не поймете. «Мне бы твои проблемы, Николай», — устало думает Артур. Мальчика никогда не били специально, не подкарауливали в подворотне, чтобы врезать тяжелым плакатом по башке. Он, скорее, сам так делал, и злится теперь, что реакция не та. — Почему же, — говорит он вслух. — Я прекрасно тебя понимаю. Но скажи, чего ты хочешь больше — прописаться в Аркхэме или чтобы пацаны перестали смеяться? Ник уязвленно молчит: в Аркхэм он конечно хочет меньше всего. — Я поговорю с доктором Квинзель, — Артур ставит точку в этом бессмысленном разговоре с упрямым юнцом. — Она составит новую схему приема. Можешь идти. Губы Ника беззвучно шевелятся, и Артур ясно читает по ним: «Козел». Ну, бывает, обижаться тут не на что. Это Нику надо на себя обидеться, потому что он хочет невозможного: быть здоровым и ничего для этого не делать. Пока Ник собирает вещи и уходит, телефон на столе разрывается трелью. Артур берет трубку. — Слушаю, — говорит он. — Артур, мистер Уэйн пришел. Опять собрание. Артур прикрывает глаза на секунду и трет подбородок. — Иду. Внутри зарождается предвкушение пополам с легким страхом. Воспринял ли Брюс его слова всерьез или опять пропустил мимо ушей, как бессмысленный треп? Не для того ли это собрание, чтобы попробовать найти Джокера? Удивительное дело: малыш-Брюс так старательно концентрирует внимание на его похождениях ночью, что днем просто не замечает. Игнорирует. Артур для него — пустое место, и становится любопытно, а в курсе ли Брюс, что он вообще существует? Артуру частенько кажется, что нет. Может, это и логично: в череде безликих соцработников трудно выделить того, кто слишком старается стать таким же, но Артуру отчего-то все равно обидно. Право слово, лучше бы все было наоборот: Брюс слишком мешает Джокеру, а Артур… он бы не отказался от компании своего-возможно-брата. Да вообще от любой компании, по правде. Он закрывает кабинет, идет в крохотный конференц-зал, уже забитый работниками благотворительно пункта психологической помощи при Уэйн Корп. Доктор Квинзель улыбается ему и машет рукой; Артур кивает в ответ и на всякий случай устраивается в углу, далеко от места в торце стола, предназначенного для Брюса. Рядом садится Джей— у него в руках карандашница, и он болтает ей так, что карнадаши гремят как ненормальные. — Эй, Артур, — зовет он — улыбка до ушей. — Хочешь, фокус покажу? — Нет, спасибо, — Артур зеркалит его улыбку. — Давай потом? — Ну зачем же так серьезно, — Джей кривится. — Ты на эти сучьи собрания ходишь так, словно тебе вот-вот премию выдадут, и надо речь толкать. Расслабься, приятель. Артур хмыкает: единственная премия, на которую он может рассчитывать, это премия Дарвина за те годы, когда он действительно старался изо всех сил казаться нормальным. Сейчас и ее не получить, но теперь на премии и другие награды плевать: он сам вершит свою судьбу, сам себя награждает, сам себе ведущий и призер. У многих, конечно, другое мнение, но на них — плевать. Артур сцепляет пальцы на предплечьях, опускает их на стол и кладет на них подбородок. Находит взглядом Брюса: тот переговаривается с кем-то у окна, и во взгляде читается непривычная жесткость. Разговор длится недолго, и малыш-Брюс после него очень раздражен. Артур щурится, смотрит внимательно: глаза у него покрасневшие. Недоспал — вот тебе и проблема двойной жизни. Артур на всякий случай поправляет очки: за толстыми стеклами, надеется он, не углядеть воспаленные от мизерного количества сна глаза. Наконец Брюс садится за стол, и Артур выпрямляется, откидывается на спинку стула. — Я попрошу вас всех, — говорит он, — написать пару слов на бумаге, и отдать эту бумагу мне. Артур дергает подбородком: он что, решил сверять почерк? Любопытно. Ну, пусть попытается. Он быстро черкает на листе: «Уэйн-корп», «тщета», и добавляет после недолгих раздумий: «Вам нужно больше спать, мистер Уэйн». Коллеги уже отдают свои записи: выглядят при этом весьма удивленно. Он тоже относит клочок бумаги, пытается поймать взгляд Брюса — но тот на него и не смотрит. Опять не замечает. Артур пожимает плечами, пихает бумагу в середину и бросает взгляд на верхний лист. И старается не смеяться: Брюс, конечно, допустил ошибку. Ему надо было попросить всех подписать эти бумажки, но половина из них так и осталась анонимными каракулями — в том числе, и его, Артура, собственная. Ну что ж, в следующий раз будет умнее. — На этом, думаю, закончим, — произносит Брюс и поднимается. Складывает ворох бумаги в кейс и решительно уходит. Артур закусывает губу, чтобы не улыбнуться. Похоже, этой ночью Брюс будет слишком занят, и есть шанс, что Бэтмен не помешает Джокеру. От одной только мысли Артур едва не приплясывает, потому что все складывается идеально.