Рассвет пришёл

Какузу едва успел повернуть голову, как Сибо-кун, подняв свой кулак размером с массивную гирю, устремил его Хидану в лицо. Он напоминал бульдога, что несётся на цель, а морда не поспевает за телом. Злющие глаза, жирные губы, размазанные по нижней половине ряхи. Сосредоточившись на своём кулаке, хмырь забыл, что следует контролировать и остальное. Всё вокруг застыло, даже холодный воздух, выползающий из глубины перехода, перестал смердеть застарелой мочой. Это длилось мгновение. Для такого мощного парня движения были вполне быстры, а дури много, и Хидан — пустоголовый, импульсивный Хидан, по трезвости ума которого уже давно прошла панихида, — явно не ожидал такого быстрого старта. Он дёрнулся назад, одна его нога отступила. Удар, прилетев по касательной, впечатался прямо в левое ухо. В этих кулаках-молотах было столько неограниченной силищи, что, помедли Хидан ещё немного, получил бы месиво вместо лица. А так Какузу с глубоким внутренним удовлетворением наблюдал за его недоумённо-хмурым выражением. Хидана снесло по траектории, сильно повело, и он запутался в собственных ногах. Всё могло бы закончиться не так позорно, будь он с Сибо-куном один-на-один — но здесь были крысоватые дружки, которые, хоть и не лезли в драку, всё равно изрядно поднасрали. Один из них, тот что был ближе всех, подставил ему, потерявшему всякий ориентир, подножку. Хидан ожидаемо споткнулся и рухнул на одно колено, шлёпнув ладонями об асфальт. Раздался вялый смех. Это было неприятное зрелище, но Какузу не повёл и бровью, вполоборота продолжая наблюдать за происходящим. По-собачьи мотнув башкой, Хидан схватился замаранной ладонью за пострадавшее ухо, сдавил, словно пытался выдавить из него шум или звон. Лицо его некрасиво исказилось — он явно испытывал сильную боль. Сибо-кун смотрел на него сверху вниз: уже почти без злобы, с сытым, чванливым превосходством. Его тёмная широкая тень распласталась по Хидану погребальным покрывалом. Такой останавливаться не станет. Не сейчас, когда противник лежит перед ним на коленях и не может сообразить, где верх, где низ. Убить не убьёт, но отделает так, что понадобится реанимация — Какузу подобных отбитых навидался сполна, и каждый из них не унимался даже тогда, когда можно было отойти. И он не ошибся. Шаркнув ногой, Сибо-кун вытер под носом кулаком, шумно втянул сквозь зубы воздух. Дружки не сводили с него своих глаз, блестевших шакальим азартом. Они — тоже не были теми, кто стал бы останавливать его. Ни один из них. Грузно приподнялась нога — её занесли для удара, под подошвой скрипнула дресва. Пинки точно не были самой сильной стороной такого громилы, любой молокосос с лёгкостью парировал бы это, но не Хидан, перед глазами которого наверняка путались небо и земля. Уверенный, что Какузу так и будет изображать банковский сейф и не сдвинется с места, Сибо-кун стоял абсолютно открытым, с напыщенно задранным подбородком и выпученными от напряжения глазами. Следующее, что он увидел — чёрный силуэт рядом с собой. Какузу не врезал с разворота, не зарядил апперкотом, просто ткнул снизу вверх основанием ладони. Это был один из тех страшных, коротких тычков, называемых ёмкой фразой — ломающее движение. То самое ломающее движение, которое выводит из строя сразу и надолго. Голова Сибо-куна резко запрокинулась, как откидная крышка сливного люка. Из носа хлестнула кровь, в серой темноте казавшаяся чёрной, заливая рот и подбородок, примешивая к общему амбре металлический запах. Стеклянные, широко распахнутые глаза от боли принялись мутнеть. В мозгу, от природы лишённом извилин, запустился спонтанный процесс, в ходе которого звериная ярость заполоняла каждую его клетку. С этим нужно было кончать, пока Халк окончательно не потерял рассудок. Словно в ответ на это раздался его остервенелый рёв, от которого вздрогнули даже дружки; голова принялась заваливаться вперёд, в то время жирные пальцы хаотично кружили возле носа, опасаясь зажать переносицу. Какузу осталось совсем немного. Приблизиться вплотную, игнорируя едкий запах горького пота, схватить за лысый затылок одной рукой и с силой впечатать лицо в своё приподнятое колено. Глухой, влажный звук стал кульминационной точкой. Сибо-кун осел на влажный асфальт, закрывая ладонями лицо, замычал протяжно и тоскливо. Он был похож на раненого хряка, которого случайно не добили. Больше он не дёрнется — было видно по его трясущимся рукам и обмякшей туши. Теперь можно было о нём забыть. Остальные безбожно тупили, наблюдая как хладнокровно, даже не запыхавшись, сложили их мощного друга пополам. Они выглядели отмороженными и неспособными на мыслительный анализ. Какузу надоело ждать. Он сделал шаг навстречу им — надвигающаяся тень в полумраке. Один из хмырей, тот, у кого волосы торчали вверх острыми пиками, шагнул опасливо вперёд, дёрнулся на нервной тяге в попытке врезать сбоку. Какузу даже не было надобности на него смотреть. Он лишь выбросил руку в сторону, намертво блокируя удар предплечьем, и тут же, безо всякого замаха, врезал локтем в челюсть. Тот упал, как подкошенный, рядом с жирным телом. Остальные принялись отступать, медленно пятясь назад, словно крабы, спасающиеся от волны. В сгущающейся тишине, пошатываясь, поднялся Хидан, распрямился, будто пробуждаясь ото сна — настолько было расслабленным его тело. И только то, что губы беззвучно выдавали поток брани, было ясно, как тот недоволен всем тем, что с ним произошло. Какузу взглянул на его ухо — оно наливалось багровым и распухало, как перезревающий томат. Поправив ворот плаща, он глухо спросил: — Идти можешь? — Чё?! — проорал ему Хидан, будто они стояли друг от друга на расстоянии мили. Ясно. Слух пострадал. Медленно развернувшись, словно старый проржавевший кран, Какузу направился внутрь перехода. — Эй-эй! Какузу! — продолжая орать во всю лужёную глотку, поковылял за ним следом Хидан, отряхиваясь на ходу и то и дело хватаясь за ухо. — Погоди! Ты чё это припустил?! Я еле блядь ползу! Какузу! Эхо подхватывало звуки их шагов, смешивало какофонию шарканья и тяжелой поступи, отражая от стен, и бросало им вслед. Пустота перехода усиливала каждый шорох. Позади, со стороны улицы, напротив, владычествовала тишина, будто бетонные своды отсекали всё, что извне, всё, что к ним не относилось. Даже Хидан теперь помалкивал, занятый своим ухом, нажимая на него, потирая, щёлкая пальцами возле. Как обезьяна, обнаружившая у себя вшивый зоопарк. И чёрт дёрнул Какузу начать разговор с этим кретином. — Думал, ты справишься с этим, — глухим басом выдал он и тут же пожалел. — Говори громче! Ни хера не слышу! Звуки его выкрика, пройдясь по ограниченному пространству бензопилой, ударили Какузу в спину и унеслись куда-то вдаль. — Я вообще жить буду, а?! Сука, как же звенит! — продолжал Хидан разносить вопли. — Какузу! Эй, Какузу! Глянь, оно синее?! Посмотри же блядь! Резко остановившись, Какузу развернулся к нему и глянул из-под бровей. — Не помог тебе твой божок. Валялся бы сейчас грудой костей на асфальте. — Чё?! Какузу! Что ты шепчешь, как мантру читаешь?! Я походу оглох! — Пройдёт, не подохнешь, — выдал Какузу напоследок прежде, чем вновь отвернуться и продолжить движение. — Слышь, может какие капли прикупить?! — Или тесак. — Отдых на источниках в ближайшие дни был бы кстати! Какузу решил игнорировать этот пустой трёп и дешёвые попытки в манипуляцию — он шёл вперёд со спокойствием варана, знающего путь. Если не обращать внимание на Хидана, он должен сдаться и заглохнуть. — Если мы сейчас забуримся в автобус, моё ухо привлечёт внимание. — Когда тебя это волновало… — Какузу! Ты можешь говорить громче? Я только вижу шевеление твоих губ и невнятный бубнёж. Именем Джашина-самы, клянусь, ты самый бессердечный мудозвон, который мне только встречался по жизни! Ты можешь идти помедленнее?! Нет, он ни за что не даст кому бы то ни было пришить Хидана — вместо этого он с удовольствием сделает это сам. Возможно, сейчас самое время. Они одни в подземном переходе, и камера висит только у входа за поворотом. В этом ответвлении воняет свежей мочой и те хмыри без опасения начали драку. Хотя такие, как они, вряд ли стали бы задумываться о сущем пустяке, как система слежения. Эта система придумана для честных граждан, для тех, кто дрожит из-за обёртки, брошенной не в тот бак. А для подобных Сибо-куну и его прихвостням достаточно того, что они сами себя не снимают на телефон. Те же, кто действительно опасен, знают: камеры — это просто глаза, которые при надобности можно выколоть. Или зайти с затылка. По всему выходит, Хидан сейчас — слабая мишень. Он уже слегка помят, занят своим ухом и, похоже, доверяет после того, как Какузу вмешался в эту чёртову драку. Он не такой крутой, как рисовалось, медленный и туго соображает, и сейчас бы с ним справился даже Дейдара, не говоря уж о том, что минутами ранее вмазал по уху обыкновенный представитель шпаны. Если развернуться сейчас и впечатать кулак ему в висок — Хидан не успеет даже кану произнести — обмякнет в секунду, и готово. Его дом снова будет принадлежать ему. Его гостиная, его ванная, его сортир. И никаких раскиданных брошюр и влажных отпечатков ног на полу, никаких утренних молитв и мата. Только покой и немота. Как в прозекторской, только без трупов. Труп Хидана же останется лежать здесь, пока его не найдут и не заберут в останкохранилище для невостребованных асоциальных личностей. И даже его жалкий божок не поможет ему заполучить участь получше. Только номер на бирке и холодильник до минус двадцати, пока не вытащат служить учебным пособием для желторотых практикантов. Мысль грела. Звенела монетным звоном где-то на периферии мозга, чистым, холодным, родным. Особое тепло — от холодного расчёта. Резко остановившись, Какузу развернулся — Хидан, как и следовало ожидать, всё ещё сконцентрированный на своём ухе, даже не подняв взгляд, немилосердно вписался в него. Тут же вскинув голову, ещё более немилосердно заорал: — Хули ты остановился?! Пара секунд на осознание того, что задуманное — было бы сейчас единственно верным решением. Кулак сжался сам по себе. Какузу никуда не спешил, действуя безо всякой злобы и суеты, как хорошо смазанный, слаженный механизм. Короткий замах, через который перетекла в кулак вся его сила. — Эй, ты ч… В следующий момент с противоположного конца перехода донеслись посторонние звуки, словно шарики пинг понга, рикошетящие от стены. Они множились, разбегались и терялись в полутьме, но неизменно приближались. Деловой, чёткий цокот каблуков и следом приглушённый мужской смех. Какузу замер, всё ещё не разжимая пальцев — рука осталась висеть в воздухе, как невыпущенный снаряд. Хидан, чья бровь уже подскочила к линии роста волос, перевёл взгляд с занесённого кулака на тёмный зёв поворота, откуда уже выползали тени. Донёсся негромкий разговор что-то про согласование и договор, про то, как ломит спину и как начинается мигрень. Медленно, с видимым усилием, Какузу разжал кулак и опустил руку, не сводя взгляд с недоумевающего кретина. — Считай, тебе повезло, — пробасил он. — Ои-ои, повезло, — отозвался в обычном звуковом диапазоне Хидан. — Повезло брюхану, что это ты на него попёр, а не я. Он хоть жив остался. Кара Истинного Бога настигнет его всё равно, пусть не думает, что избежал своей жалкой участи. В следующий раз… — Заткнись и иди. Он пропустил Хидана вперёд, потащившись вслед за ним и краем глаза подмечая идущий им навстречу обычный офисный планктон, задержавшийся на переговорах. Жаль, что убийство не удалось осуществить. Но это явно не последний случай — Хидан умеет выводить из себя, как никто другой. Они свернули за поворот, и свежий воздух, почти не заглядывавший в проём, тем не менее донёс мечущиеся звуки вечернего города. Гул бесчисленных моторов и шорох тысячи шин по асфальтовой ленте эстакады сливались в единый монотонный фон, вибрировали в бетоне над головой, давили сверху. Редкие выбросы сигнала гудков отдавались пульсацией в голове. Впереди светофор отчаянно пикал, возвещая о переключении света, и пронзительный вой сирены скорой, что шныряла по переулкам в поисках нужного дома, рвал плотный вечерний воздух. Множество кондиционеров выбрасывало в него своё мерное, устойчивое гудение. Оно было похоже на дыхание гигантского механизма, который запустила чья-то своенравная рука. У механизма не было сердца — вместо этого вечный двигатель, работающий на исправно поступающих налогах. Повезло Хидану, если он оглох на одно ухо — шум этой части города был, как беснующийся биржевой зал после обвала. Или не повезло? Какузу внимательно прислушался, отсекая окружающие звуки, чтобы расслышать те, которые раздражали больше всего — трёп Хидана. Однако позади скомкалась подозрительная тишина. Подозрительная, нервная, аномальная. Он обернулся и брови сошлись на переносице. Какого чёрта? Вцепившись пальцами в кромку стены, Хидан стоял и смотрел в одну точку, будто увидел невдалеке замаячивший лик своего божка. Лицо его было такого землистого оттенка, какое Какузу уже видел однажды у своего должника, решившего сигануть с шестнадцатого этажа. Лицо человека, в котором погасли все индикаторы. Очередной вой сирены полоснул по нервам. Хидан вздрогнул, схватился за голову свободной рукой — и внезапно его вывернуло на асфальт. Он покачнулся. Явно хотел поднять голову и не смог. Ещё мгновение, и он продолжил блевать, с хрипами и рвотными спазмами, еле держась на ногах и по-прежнему цепляясь бледными пальцами за край грязной стены. Похоже, вестибулярка догнала. Когда удар приходится по уху, то внутренняя часть сдаёт и через короткое время вырубает не боль, а дезориентация. Чёртов Хидан. Какузу наблюдал за ним с ледяным спокойствием, не желая помочь ни словом, ни делом. Поделом. Удушливая, кислая вонь разбрызгивалась в воздухе, примешиваясь к месиву пыльного, металлического и чадного городского амбре. Поднеся к глазам наручные часы, Какузу отметил, что ещё немного, и автобусы разъедутся по депо, и всё, что останется — это такси с этими аферистами за рулём. Жульё битый час могут кружить по городу, чтобы счётчик накрутил чудовищное число, да ещё и предъявляют по ночному тарифу тогда, как до него ещё час или два. Он вновь кинул взгляд на тяжело дышащего Хидана. Похоже, тот выблевал всё, чем напихался в стейкхаусе, — сплошной перевод чужих средств в никуда. — Идти можешь? — задал короткий вопрос, поводив взглядом вокруг и не желая здесь больше оставаться. Ещё не хватало, чтобы патруль заинтересовался ими и начал свои несвоевременные расспросы. В который раз содрогнувшись, Хидан поднял на него свой мутный, бессмысленный взгляд — зрачки его всё ещё характерно плясали, как у безумца, носящегося по улицам и орущего: Мы все умрем!». — В нескольких метрах круглосуточная аптека. Вставай. Или предпочтёшь морг? — шагнув к нему и резко дёрнув за шкварню, он заставил его выпрямиться и начать идти. Если не приглядываться, то можно принять его за пьяного, который надрался после тяжёлого дня. Ну или за запойного алкаша, который нажирается так изо дня в день. Редкие прохожие косились на них, но предпочитали идти по своим делам, не оглядываясь и забывая их тут же, едва теряли из поля зрения. Патруль, стоявший на другом конце улицы, продолжал отгораживаться плотно сомкнутыми дверями. Пока что всё шло хорошо, если не брать в расчёт, что Хидан цеплялся за него и вис мешком, едва передвигая ноги и изредка что-то нечленораздельно мыча. — Кретин, не наблюй на мой плащ, — в один из моментов предупредил его Какузу, пытаясь отстраниться. В ответ на это в ткань вцепились ещё крепче. Неон вывесок стелился под ногами цветными лужами, мимо проплывали сияющие витрины и припаркованные велосипеды, опущенные зонты уличных кафе торчали, как флагштоки без флагов, одиноко и уныло — равнодушная декорация очередного городка. И только знак аптеки с гордой цифрой 24 обнадёживающе горел синим и приманивал к себе, как цель. Оставалось шагов сто. — Какузу… — голос Хидана сел до хрипа. Голос каркающего ворона или звук скрипучих ворот. Какузу предпочёл не откликаться. Автоматическая дверь пискнула, впуская их под яркий, стерильный свет аптеки. Воздух был пропитан запахами лекарств, пластиком и безысходностью ночной смены. За прилавком стоял подслеповатый молодой фармацевт с отпечатком невозможной скуки на лице. — Добро пожаловать, — пробормотал он, минуя все дежурные интонации на свете. — Чем я… — и запнулся, заметив, как безвольно навалился Хидан на витрину с контрацептивами и сжал её край побелевшими пальцами. Какузу шагнул вперёд, загораживая собой этот цирк. — Попало по уху. Нужно что-то от головокружения и тошноты. Растерянно моргнув, фармацевт не сразу вернул себе профессиональную выдержку. — Вестибулярный синдром? — спросил он, не то у Какузу, не то сам у себя. Затем окончательно взяв себя в руки, направился к шкафчикам, чтобы отыскать требуемые лекарства. — Есть Мерислон. Это бетагистин, от головокружения и потери слуха. И Локсонин — обезболивающее. Может, ещё Семпа — от тошноты и рвоты? Какузу не ответил. Ещё не хватало скупить всю аптеку для чёртового Хидана. Однако и оставить его в состоянии, когда он готов заблевать каждый угол, себе дороже. Фармацевт вернулся и выложил на прилавок три упаковки таблеток и небольшую бутылку с водой. Он принялся что-то деловито набирать в своём компьютере, сверять упаковки. Это ужасно раздражало. — Вода бесплатно, — он бросил очередной короткий взгляд на Хидана, который разве что только не лежал на витрине. — И… — взглянул на Какузу настороженно, — вам бы его свозить в клинику на осмотр. Молча Какузу потянулся к карману, достал из бумажника купюры и, дождавшись, пока фармацевт упакует всё в пакет, обменял их. Не хватало холить и лелеять Хидана, как кого-то, кто дорог. Вместо врача он бы с удовольствием пригласил гробовщика. И даже приплатил бы ему побольше, чтобы тот позаботился о достойной глубине могилы. Вернувшись к Хидану, по-прежнему шатавшемуся у прилавка, как зомби из дешёвого ужастика, он достал блистер с бетагистином и сунул ему вместе с бутылкой воды. — На, запей. Тот поднял свой мутный взгляд на предложенное лекарство, что-то прошептал, крутя в руках серебристую упаковку, и принялся выдавливать маленькую белую таблетку себе в ладонь. Ноги еле его держали, и Какузу всерьёз впервые задумался о том, что им таки придётся воспользоваться такси. Тащить на себе эту тушу продолжительное время — этак позвоночник ссыпется в трусы. Да и шанс остаться в загаженном плаще был предельно высоким. Затылком чувствуя пытливый взгляд фармацевта, он решил, что пора бы им покинуть это заведение и, коротко пробасил: — Идём. Закинешься остальным снаружи. — Чего?! — проорал Хидан. Пришлось подтолкнуть его к выходу, чтобы до него дошло. Дверь вновь пискнула, выпуская их вечерний полумрак, и Какузу показалось, что фармацевт позади позволил себе выдох облегчения. Что ж, его сложно винить. Свободен. В отличие от него у Какузу не было шанса на такой выдох — только короткий, сухой вздох перед следующим шагом.

***

Вечерний полумрак изливался на город неспешно, широкими мазками, будто каждый слой ложился на предыдущий, не успевая застыть до конца. Сквозь глубину чернильной сини кое-где проступали размытыми очертаниями остатки тумана. Он почти истаял, оставив лишь лёгкую, невесомую дымку, осевшую по углам. Здания поднимались из этой полутьмы тяжёлыми, почти монохромными полосами; угадывались выгоревшая охра, припылённая терракота, настоянный на времени кирпич — краски, что утратили дневную яркость, но сохранили остатки тепла. И только стекло, отражая вечернее небо, оставалось по-прежнему холодно. Тёплый ровный свет из окон рассыпался по фасадам, отражался на влажном чёрном асфальте, бликовал на листьях деревьев — и избавлял улицы от налёта вечерней тоски. В этом наслоении света и тени, между небом, ещё не ставшим ночью, и землёй, что уже давно перестала быть днём, неспешно двигались две фигуры. Одна тёмная, почти растворённая в тенях, вторая подвижная и светлая, как единственное пятно, которое не желало смешиваться с фоном. Тень второй непрерывно двигалась, то вытягивалась вперёд, то сжималась под ногами в комок, то металась, как чумная, — тень человека, который никогда не стоит на месте. — Прекрати, — в который раз одёрнул Сасори Дейдару, прыгающего рядом с камерой смартфона и пытающегося снять свой лучший кадр. — Ага, такая крутая атмосфера, как будто мы в картине Карвая. Смотри-смотри, как легла тень, — он ткнул экран Сасори в лицо, захлёбываясь восхищением, словно реальность была недостаточно убедительна и экран показывал её ярче, чем глаза. Тот отстранился. — Мне хочется вышвырнуть твой телефон куда подальше, ты можешь быть предельно раздражающим, Дейдара. Наверное, ты слишком много выпил. — О, смотри! Вот здесь! — и он снова принялся тыкать своим смартфоном, — вот здесь, в окне! Видишь? Кошка! А теперь посмотри вот сюда! Её гигантская тень! — Заканчивай, Дейдара. Ты как идиот. — Я хочу ещё заснять видео, хм. Ты можешь поснимать меня, как я бреду по этой улице во всей драматичности и выразительности? Ты можешь в нуарную эстетику и вайб? — и сам себе ответил, не дождавшись, пихая теперь телефон ему руку. — Можешь, ты же Мастер. — Прекращай, я не стану оператором твоих глупых затей. — Это займёт всего две минуты, почему ты не веришь в свой талант? Тени на лице Дейдары легли маской, придавая ему зловещий, потусторонний вид. Он выглядел, как Аманоджаку, подталкивающий к пропасти. Однако Сасори остался стоять на своём. — Неужели ты думаешь, что мне сейчас до этого? — спросил он более резко, чем мог бы. — Мои мысли заняты лишь моей коллекцией и тем, как её найти. Это подействовало на Дейдару. Несмотря на то, что они были абсолютно разными, не имеющими ничего общего между собой людьми, их объединяла жажда искусства, и здесь они могли друг друга понять. Потеряй Дейдара доступ к своим этим всем блогам, сайтам и выставкам, он бы ещё не так себя вёл — прямо противоположно. Добиться справедливости для него требовалось бы сию же минуту, без стратегий и планов. Он взрывался бы эмоциями и поджигал ими других и, несомненно, пошёл бы до самого конца. Своего, что реальнее, и всё же успел бы сделать что-то, о чём ещё долго бы роптали и чему удивлялись. Безрассудный — не ждёт рассвета. Про таких говорят: «Он ярко горел и не искал чужих дров». Убрав мобильник в карман, тот замедлился для вида, хотя и продолжал ловить взглядом любую полутень и лучи света фонарей, стекающие им под ноги. Вовлечённым в проблему он не выглядел, но хотя бы не мешал. Мысли были тяжёлыми и обрывочными, как свинцовые тучи, которые никак не прольются дождём, и любое постороннее движение или любой посторонний звук всё более препятствовали взвешенному решению. Хаотично бьющееся в груди сердце вносило этот сумбур во весь организм. Что Орочимару хотел этим всем сказать? Для чего он это сделал? Простая дешёвая месть — это не про него. Если он что-то и задумал, то это было точно хитроумная комбинация, которая выльется в знаменательный акт. Вот только кто станет действующими лицами в его гениальной пьесе? И кому выпадет участь стать зрителем в первых рядах? Мимо проехала скорая помощь, вспоров своим воем вечерний воздух и забираясь в подкорку тревожным сигналом. — Я собираюсь в соседний город, хм, — вдруг выдал Дейдара, оглядывая своё отражение в многоэтажном здании на их пути. — Ты говорил, — рассеянно сказал Сасори. — Там открывается блошиный рынок у одного из храмов. Может туда сбагрят твой антиквариат? — Не неси чушь, Дейдара, На таких рынках продают безделицы, чья стоимость переоценена, ты правда считаешь, что я коллекционировал такие вещи? Дейдара пожал плечами — совершенно очевидно, даже не задумывался над этим. — Может Орочимару тоже не знает ценности твоих вещей. Застыв на мгновение, Сасори ответил не сразу, тоже разглядывал короткое время своё отражение в стекле. Только видел он там не себя, а пустую комнату с голыми стенами. — Он знает. И, возможно, в этом и заключалась вся соль: кража не ради обладания, — ибо Орочимару вообще не привязывался ни к одной вещи, — и не для обналичивания денег — для Орочимару это было бы слишком примитивно. А кража с целью наказать. Хотя бы за то, что не оценил свободы, которую тот ему предоставлял в отношениях, считая собственником, зацикленным на абсурдных правилах. За то, что в конечном итоге ушёл. — И где же будет этот твой рынок? — будто невзначай спросил он. — Сейчас, — Дейдара сунул руку в карман, в другой третий. Движения его стали суетливыми и хаотичными, он закрутил головой, пытаясь найти карман, который он бы мог пропустить. — Где… где мой телефон? Сасори остановился, давая возможность Дейдаре поискать тщательнее. Его лицо выражало скучающее ожидание, ибо он уже знал ответ, только озвучить не торопился. — Я что… — подняв на него глаза, Дейдара уставился растерянным, почти детским взглядом, — телефон выронил? Но там же у меня эти последние кадры, двухфакторка и… — и вновь принялся лихорадочно шарить по карманам. — Вернёмся. Устав от суматохи, Сасори смотрел назад, внимательно разглядывая блестящий асфальт и островки света под фонарями. Чёрный цвет жадно впитывал любые отражения и в месиве теней и бликов почти невозможно было различить небольшой предмет, такой, как телефон. За это время Дейдара потерял всякую надежду найти свой мобильник в своих же карманах и потому двинулся первым, возвращаясь по тому пути, по которому они сюда дошли. Он выглядел сосредоточенным и малую толику присмиревшим, что шло ему, безусловно, больше тех моментов, когда темперамент брал верх. Под жёстким светом фонарей, падающим сверху, даже линия скул становилась резче, глаза сверкали, несмотря на глубокие тени, и пряди волос, падающие на глаз графичными штрихами, сияли червонным золотом. Челюсть плотно сжата, губы — тонкая линия без привычной нахальной полуулыбки. В промежутках между фонарями, там, где свет почти не доставал, лицо теряло очертания, становясь почти бесплотным. Лишь бледный овал, на котором угадывались глаза и ничего больше. В эти мгновения он был похож на тень, которая забыла своего хозяина. В монотонном чередовании тьмы и света Сасори отчётливо замечал, как сильно напряжены его плечи, как пальцы подрагивают в такт шагам, как скачет небрежно завязанная прядь. Он вдруг понял, что совсем не смотрит на дорогу. Где-то на полпути Дейдара рванул вперёд, подлетев к какому-то мужчине и выхватывая у него из рук телефон в узнаваемом нелепом чехле. — Дай сюда, хм! — прокомментировал он свои действия, тут же принимаясь разглядывать корпус и стекло на предмет повреждений. — Это ваш? — нахмурив брови, пробормотал мужчина. Он смотрел на них с крайней подозрительностью. — Мой, конечно! — и Дейдара демонстративно приложил палец, разблокировав экран. — Хорошо, работает. А то валялся на асфальте. Я думал, разбит. Мужчина не вызывал никаких опасений — обычный офисный работник в дешёвом плаще с пакетом фастфуда, купленного домой на ужин. Невыразительное лицо, невыразительный голос, рано оскуфевшая фигура. Дейдара вёл себя с ним не очень-то любезно, словно тот был предполагаемым воришкой, а не случайным прохожим, едва не наступившим на валявшийся телефон. Вряд ли додумался до простого «спасибо», счастливо вертя в руках свой гаджет, как ребёнок, дорвавшийся до игрушки. Он вновь стал сияющим, ярким и шумным. Снова стал самим собой. Поправив лямку сумки на плече, мужчина бросил что-то неразборчивое, похожее на «смотрите лучше», и отправился в свою непримечательную жизнь. Дейдара даже на него не взглянул, пялясь в экран. — Вот, один фан прислал мне список мероприятий, которые планируются в соседнем городе, — он вернулся к нему, по-детски восторженный, напоминающий ослепительного солнечного зайчика, что скачет вокруг без шанса поимки. — Там была инфа про блошиный рынок, хм. — Пойдём уже, будешь смотреть по пути, — ворчливо отозвался Сасори. — Только держи телефон крепче, чтобы снова не пришлось возвращаться. — Вот, это недалеко от выставки, которую я хочу посетить. Поедем вместе? Он вскинул на него свои голубые глаза. — Не вижу иных вариантов, — холодно отозвался Сасори, задержавшись взглядом на его лице. — Тогда я выбираю машину. Молча кивнув, Сасори двинулся первым. Он смотрел вперёд на дорогу, которая уходила в бесконечность, где фонари держали вечерний город в своей сияющей паутине. Их свет горел вдоль улиц, вспыхивал на перекрёстках, мерцал в отдалении, сливаясь в общее сияние, будто кто-то рассыпал по городу горсти золотистого песка. Завтра, возможно, начнётся что-то новое. Или — наоборот — закончится то, что терзало. Странно, но Дейдара как будто вселил в него необъяснимую надежду тогда, когда отчаяние уже схватило за горло и впрыснуло свой разрушающий яд. Кто бы мог подумать, что свет приходит не от тех, кто обещает, а от того, кто идёт рядом и случайно задевает плечом.