Рассвет пришёл

Жуя кусок сырой куриной печени, Какузу исподлобья разглядывал Хидана, что восседал в развязной позе и подпирал стену спиной. Будто плебс, выбравшийся в приличное место и не осознающий элементарных правил приличия. Хотя отчего же «как»? Судя по той дыре, где он жил, так оно и было. Эта кривая ухмылка, эти бесстыжие глаза. Эта причёска провинциального сутенёра и дешманская куртка, комком брошенная на сиденье. Буквально всё призвано отвращать от него. Но почему-то большинство к нему были весьма благосклонны. Его вульгарный, громкий смех мог вызвать у отдельных индивидуумов ответные смешки. Его дерзкие, беззастенчивые речи и бесконечный мат не порождал желание остальных отсесть от него подальше. Надо отдать должное Хидану — он умел влиться в коллектив. И речь шла не о мимикрии или подчинении себя в угоду. Он был открыт и обаятелен, несмотря на привычку брать нахрапом. Уверен в себе и чувственен. Вся его суть умещалась в слово из двух кандзи «порок». Слово, несмотря на свою краткость, многогранное и ёмкое. Проблема же заключалась в том, что Хидана никто не воспринимал всерьёз. Не как угрозу, которой нужно остерегаться, не как токсин, который отравляет собой воздух, морально разлагая. А как недалёкого охламона, пусть и хабалистого, но понятного, как бамбуковая подставка. Какузу же для себя решил, что делать из Хидана «кореша» и «дружбана» — губительная затея. Чем раньше жертва это поймёт, тем лучше. Он, как белёсая плесень на древесине, безобидная и забавная на вид, въедается так, что не избавиться, своей вирулентностью может разъесть нервную систему и вытравить остатки человеческого. Хошигаке вон в который раз ржёт над Хидановыми потугами в юмор. А ведь это и не потуги вовсе — обычный быдловатый трёп узколобого существа. Даже Зецу безмолвно внемлил, щуря свои окуляры. Хотя этого вряд ли проведёшь — Акацуки вообще в большинстве своём не нежные фиалки, не дураки, не недалёкие невежды и способны распознать глубину. Точнее, всякое её отсутствие. Но как же нетребовательны они к Хидану. Ему, Какузу, проще — он его в свой кабинет и в свой дом впустил и обличил в два счёта. Видит насквозь его наглую, гнилую натуру, и не желает быть снисходительным. Даже ради Пейна. Резон, который двигал их Лидером, когда тот решил завербовать Хидана в Акацуки, — вот что представляло огромную загадку. Откопать такого тупицу в каких-то пердях и доверить ему обработку коррупционной информации, криминалистики и расследований финансовых махинаций — это самому в край рехнуться. Обычно Пейн не принимал таких необдуманных решений, взвешенно и скрупулёзно подходя к сути каждого вопроса. В этот раз что-то пошло не так, либо это и в самом деле его месть. Методы Пейна никогда гуманностью не отличались, но это слишком уж сурово. Лучше бы заставил отсчитать всем годовых премий. Принесли жареных ребрышек, и Хидан, потирая руки, выхватил у официанта блюдо, не дав донести до стола. Его следовало вести в самую дешёвую забегаловку, где он органично бы вписался, а не тащить сюда, куда пришли вполне приличные люди. В достойном обществе Хидану не место. — Щас от души пожру, — с маниакальным блеском глаз озвучил он вслух свою радость, глядя в тарелку, словно там лежала пища Богов. — От какой такой души? — машинально выдал Какузу, в очередной раз скептично окидывая его взглядом. — В душу не верят только жалкие безбожники вроде тебя, — вяло парировал Хидан, продолжая пялиться в тарелку. — «Жрать до упаду» — так говорят. — Так говорят нечестивцы и еретики. — Ты хотел сказать «Все нормальные люди»? Хошигаке схватил стакан с пивом в ту же секунду, когда разнос, уставленный этими стаканами, приземлился на середину стола. Его пальцы стиснули ручку стакана, указательным пальцем второй руки он провёл по конденсату с наружной стороны, нарушая узор из мелких капель на стекле. — Надо выпить за то, что Хидан теперь с нами, и за то, чтобы его помощь в наших делах пригодилась, — заявил он, с подозрительно благосклонной насмешливостью глядя на виновника сего торжества. Из груди Какузу вырвался неконтролируемый тяжёлый вздох приговорённого к смерти. Вспомнив что-то и вновь оживившись, Хидан развернулся к стремительно удаляющемуся официанту и заорал во всю свою лужёную глотку: — Эй! Пидрила! Я заказывал острые перцы! Многие посетители повернулись к ним и вперили в них свои любопытные взгляды, особенно дети, которые таращились кто со страхом, кто с весёлыми улыбками, будто записывая всё на подкорку и при случае желающие повторить. Какузу отвернул лицо и посмотрел в свою тарелку с остатками сашими. Что и требовалась доказать — Хидана наверняка воспитывали пещерные люди. Или кто-то отдалённо напоминающий людей. Так насколько быстро остальные Акацуки засобираются домой с заявлением, что у них возникли неотложные дела? Слишком много внимания, слишком зазорно и возмутительно. Ему самому было чхать, но каждому объекту полагается своё место, и Хидану следовало быть в пивнушке сельской глуши, а не здесь. На удивление вернувшийся официант не принёс с собой выговор или даже простое замечание, а принялся извиняться и оправдываться, что сию же секунду узнает на кухне, где же заказанные перцы. Какой же это бред — стелиться перед этим хамлом. Но ничего не поделаешь, официант добросовестно выполнял свою работу и не лез в разборки с посетителями. Рыжая баба, именуемая администраторшей, тоже не появлялась на радарах. Дейдара, должно быть, насытившись ожиданием, вскинул руку со стаканом в тождественном жесте и без лишних слов пригубил пива. Над верхней губой остался пенный след, лицо скривилось в неудовольствии. Он явно был не из тех, кто приветствует пиво, предпочитая более сладкие напитки вроде коктейлей и другой бабской лабуды. Хидан же влил в себя не менее пол стакана сразу, почти равняясь с Хошигаке, который выпил за пару глотков почти весь. Захотев сегодня чего по-слабее, нежели абсент или виски, сам Какузу предпочёл саке. Так сказать, чтобы расслабиться, но не терять до конца бдительности. — Чем займётесь на выходных? — брякнув дном стакана о столешницу и пододвигая стул к столу поближе, спросил Хошигаке. Обернулся, как видно, в надежде узреть официанта, тащившего его заказ. Гласные в его речи растянулись от широкой улыбки. Было очевидно, что его самого ждало что-то захватывающее и он, скорее, хотел поделиться своим, нежели узнать про других. — А, Какузу? — игриво дёрнув бровью, потребовал ответа Хидан с грубоватой беззастенчивостью. — Буду составлять план избавления от паразита, — без промедления ответил он, буравя его взглядом. — Тебе бы выбраться на остров, полежать на лежаке у моря, попить разноцветных коктейлей, — по лицу поползла наглая ухмылка. — Может цвет лица улучшится и восстановятся капилляры в зенках. — Ты свои убогие желания за мои не выдавай. Резко дёрнувшись и небрежно откинув жареное ребро на тарелку, Хидан тотчас же почти с негодованием уставился на него. — Хочешь сказать, мы так и будем нюхать сраную пыль в этом городишке? Этот вопрос почти парализовал Какузу. Даже сердце, казалось, застыло и перестало колотить грудную клетку. Кровь в жилах затвердела, словно туда бухнули желатина. Ну и ушлый слизень… — С каких это пор ты и я превратились в «мы»? — задал он резонный вопрос мрачным тоном. Хидан даже ради приличия не стал отыгрывать конфуз. Хотя где приличия и где Хидан… Вопрос риторический, не стоит пускаться в рассуждения. — Мы вместе живём, — только невозмутимо пожал плечами и потянулся за тофу в чили. — Даже если так, то отдыхать мы будем врозь, — безапелляционно заявил Какузу, ощущая, как аппетит напрочь его покидает. Чёртов Хидан. — Ты мне никто и за твой отдых я отвечать не обязан. — А в чём блядь проблема?! — в миг вспыхнувшее возмущение прибило к переносице пару заломов. — Я ещё ни хера от вас не получил за нелёгкий наёмный труд! Ни аванса, ни помещения под храм! У самих амбиции из жопы лезут, великие блядь вершители судеб, а на деле нечестивые жлобы, зажилившие монету образчику праведности и духовности. Если в начале его тирады Какузу ощущал зуд кулаков и сверление негодования в висок, словно дрелью, то последние несколько слов потрясли его настолько, что стали затычкой во рту. Он сидел так несколько секунд, пока переваривал этот бульон из наглости, самомнения и бесстыдства, приправленный бредом религиозного величия. Его взгляд жёг нахала, словно газовой горелкой. Остальные сидели тихо, либо он попросту их не слышал. — Это ты-то образчик праведности и духовности, выродок помойный? — наконец придя в себя, басовито выдавил он. — Джашин-сама — свидетель моих слов. Кому, как не ему знать, сколько духовной пищи я жру каждый день. — Так и жри её дальше, не покушаясь на чужое материальное. — Ну а вы? — звучная реплика Хошигаке будто перерубила незримую нить, сцепляющую взгляды Какузу и Хидана. Они оба отвели глаза друг от друга, хотя воздух над головой Хидана, казалось, всё ещё искрил. Вопрос был адресован Сасори и Дейдаре, так что фокус внимания перешёл на них. На счастье. Иначе бы Какузу — как пить дать — влупил бы кулаком по нахальному лицу. — Что «мы»? — так же нелюбезно переспросил Сасори, водя вилкой по своей пустой тарелке. — Чем вы планируете заняться на выходных? — не поленился переспросить Хошигаке, хмыкая и посмеиваясь над чем-то своим. Дейдара тут же перевёл недоумённый взгляд на Сасори, означающий, скорее всего, то, что они ни о чём таком и не задумывались. Сразу видно, когда баба не намеревается транжирить чужие деньги, не строит уйму планов на свободное время, не клянчит с ту же секунду и полагается на мнение сожителя. Дейдара — далеко не безупречен и внешне так себе, но любой будет лучше Хидана, вот уж точно. Сасори, впрочем, тоже не идеал. Моргнул вяло и так же вяло пожал плечами. — Мне нужно заняться поиском пропавшего, а Дейдара волен заняться чем хочет, — и чуть тише и суше. — Будет заниматься своей блогерской деятельностью. Так ведь? Он ни разу не взглянул на того, про кого говорил, даже после того, как задал ему вопрос. — Поеду в какое-нибудь хайповое место, хм. Надо оживить акки, влиться в тренды и не забыть про эстетику, — рассуждал тот в ответ таким гнусным тоном, как будто специально хотел показать, как он будет занят и как плевать ему на сасориево старое барахло. Сегодня все пикировали друг с другом, кто только мог, и старые обиды выставлялись, как биржи демонстрируют доски котировок. Только Учиха благоразумно молчал, держась бесстрастно и даже слегка отстранёно. Да Хошигаке светился, как медный отполированный пятак, словно что-то предвкушал. Эти двое так раздражали. Какузу оглядел всех сурово и, взявшись за кувшин с саке, плеснул себе ещё немного в чашку. Конечно. Тут ещё и Зецу. Но этот вообще прикинулся здешним кустом в кадке — то ли медитировал, то ли скучал, то ли собирал информацию о коллегах для Пейна. Последнее показалось Какузу более достоверным. Тяжёлый краткий вздох вновь вырвался из него, обречённый и безысходный, как если бы на торговлю валютами наложили запрет. — А мы с Итачи-саном собираемся съездить в мою родную деревню, — выдал Хошигаке, как если бы только того и ждал. — Подышать морским воздухом, отвлечься, может, на рыбалку выберемся или даже на горячие источники, они в часе езды. Да, Итачи-сан? А, всё понятно. Хошигаке не так прост, как кажется. А иначе зачем лощёной знати соглашаться на эту авантюру. Уж явно не удочками и не деревенскими видами он его туда заманил. Учиха бросил короткий нечитаемый взгляд на Хошигаке, вновь уставился на свою чашку из-под саке — пряди волос упали так, что прикрыли глаза. Его реакции всегда сдержанны и уместны, как у человека, чьё воспитание было надлежащим. Хошигаке с ним повезло, хотя тот и сам, скорее всего, этого не осознаёт. Задай этот вопрос Хидану и не избежать тогда многочасовых выкриков, как именно он проводил бы свой досуг, кис ли в горячих источниках или резвился ли в местных захолустных пабах. Этот удод ни про совесть, ни про тем более сдержанность и скромность слыхом не слыхивал. Готов вывалить всё, чем полон в данный момент. — Рыбалка блядь, — взоржал упомянутый Хидан, с неприкрытой издёвкой взглянув сначала на Хошигаке, затем на Учиху. — Ты бы ещё потаскать навоз предложил в своих ебенях. А вот горячие источники это ништяк. Какузу! Может и мы посетим какие-нибудь, а? — и взял в рот вилку, чтобы слизать остатки тофу. Какузу засмотрелся на него лишние секунды вместо того, чтобы сразу пресечь наглёжь. Да не успел и потом — его опередили. — Ништяк — что за слово такое? — скривился в насмешке Дейдара, сминая в руке салфетку. — В каком веке его употребляли? В прошлом? — Это язык дикарей, не нужно удивляться, — ответил ему Какузу, не спуская с Хидана глаз. — Эй! — в ту же секунду возмутился последний, отложив свою вилку. — А не пойти ли вам обоим на хуй?! Грубое слово металлом зазвенело, рассекая музыку и шум. Многие вновь оглянулись. Если кто-то из Акацук сейчас встал бы и направился на выход, Какузу бы понял, но то, что они так и остались сидеть — настораживало гораздо сильнее. Неподалёку послышалось шарканье стула и, когда Какузу вскинул взгляд в том направлении, увидел всего-навсего поднимающуюся со своего места старуху. Спустя ещё пару мгновений он убедился, что она семенит прямо к ним. Своим деструктивным поведением Хидан привлекал разный сброд, и разборки со старухой — меньшее, чего сейчас бы хотелось. Он вперил в неё свой взгляд и не отводил больше. Остальные, тоже заметив движущийся к ним объект, примолкли, включая и самого Хидана. Когда морщинистая жилистая кисть руки легла на спинку стула Хошигаке, Какузу привлёк перстень с огромным рубином на её скрюченном указательном пальце. Тонкие витиеватые золотые кольца, усыпанные мелкими бриллиантами, унизывали остальные её пальцы — по одному почти на каждом. Это не было бижутерией, это были настоящие драгоценности. Старуха явно слыла богачкой. И эта странная кичливость, несвойственная для этих краёв, обескураживала и подогревала интерес. Окинув её взглядом, Какузу убедился, что перед ними не простая пенсионерка, но имеющая какой-то статус. В остальном она придерживалась местных устоев: из ценностей только шёлковое кимоно с вышивкой в разных техниках и с золотой поталью да висячие серьги из крупных драгоценных бусин. Её веки почти не размыкались из-за старческой тяжести, но сурово поджатый рот свидетельствовал о том, что она пришла не поздравлять Хидана со вступлением в ряды Акацук. — Я здесь со своими детьми и двумя внучками, — сходу заявила она, не тратя времени на формальные приветствия. — И мои внучки уже дважды спросили у меня, что такое «хуй». Слышать бранное слово от представительной старухи было хоть и непривычно, но не слишком уж удивительно — Какузу видал и не таких. Лишь бы высказала всё и свалила, а не добавила проблем. — Какие смышлёные внучки, — вскинув бровь и насмешливый взгляд, отозвался Хидан. — Я сама посоревновалась бы с вами в сквернословии, — монотонным, скрипучим голосом продолжала она, — но мои внучки растут воспитанными людьми, воздержанными на язык, так что завалите-ка лучше свои рты и сидите молча, если не умеете вести себя как подобает, — и ещё сильнее сжала спинку стула Хошигаке. Костяшки её старческих пальцев сильно напряглись и побелели. — И уж никак я не думала, что увижу среди этого сборища Учиху Итачи, однако не удивлена. После всего, что ты сделал, место в компании порядочных людей тебе вряд ли найдётся. Какузу искоса взглянул на Учиху, подтверждая свои мысли, которые всплыли надо всем: Учиха, должно быть, сейчас олицетворение хладнокровия. Очевидно. Что и требовалось доказать. Он смотрел на старуху прямо, не отводя взгляд в ложной и неуместной неловкости, и не было в этом ничего, кроме невозмутимости. Однако же был кое-какой нюанс: чёткая складка залегла в межбровье. Учиха если не сердился, то чувствовал презрение, и явно эта встреча была ему не по душе. Впрочем, и старуха отвела от него глаза, видя неразумность своего упрёка или даже обращения к нему. Резко обернувшись к ней, Хошигаке уставился на неё своими круглыми водянистыми глазами. — Шли бы вы подобру-поздорову и не портили нам вечер, — с предостерегающей ухмылкой произнёс он. — Не портите и вы наш, — скрипнула в ответ та. — Чего бы вы там о себе не возомнили, а держитесь правил приличия. — Джашин-сама в аду покажет те правила приличия, — хохотнул Хидан, подбоченясь, как говнюк, которому без разницы, кому бить рожу. — Я высказала свою волю, — прищур старухи обратился теперь к нему. — Иначе мне придётся вызывать полицию. — Остынь, карга, хули препираться. Если сейчас всё это не прекратить и не отправить старуху обратно, то общение может выйти им боком — они и так привлекли к себе излишне много ненужного внимания. Какузу в очередной раз поднял на Хидана свой взгляд, огрев его им, словно дубиной. Вздохнул опять, оплетаемый путами раздражения. — Я присмотрю за этим выродком, — нехотя предложил он, и голос прозвучал ещё ниже обычного. — Его матюки больше вас не побеспокоят. — Какузу! Ты на чьей это стороне, а?! — в ту же секунду отреагировал Хидан, выпрямляя спину и сверкая глазами. — Хоть один здравомыслящий человек в вашей компании, — скрипнула напоследок старуха и, отцепившись, наконец, от стула Хошигаке, почапала на своё место. — А ты хотел, чтобы она простояла тут ещё полчаса? — бросил Хидану Какузу и взял вилку для сашими. Дейдара, доселе молчавший и таращившийся на старуху с ребячьим любопытством, хмыкнул. — Впервые Учиху Итачи не назвали здравомыслящим, хм, — уголки рта разъехались. Данность радовала его. — Вы знаете её, Итачи-сан? — обратился к Учихе Хошигаке, хватаясь за свой стакан с пивом. — Да, — негромко отозвался тот, по-прежнему мастерски камуфлируя любые свои чувства. — Мы из одних мест. Он выглядел и звучал, скорее, как человек, отвечающий на вопрос по научной работе, нежели как человек, чьи неприятные воспоминания разворошили. Если бы Какузу не заметил залома на переносице минутами ранее, то никогда бы не распознал, что Учиху и старуху связывает дурное прошлое. Теперь голос его был ровен и лицо — бесстрастно. Прекрасный образчик адекватности. Не то что Хидан. Этот вздёрнул бровь, замышляя очередную гадость. Провёл ладонью по волосам, приглаживая их к своей пустой черепушке. Его взгляд выражал дерзкое веселье. — Карга сказала, что ты сделал какую-то херню, — обратился он к Учихе, едва ли не срываясь на гиений гогот. — И какую? Что мог сделать такой, как ты? Унёс шоколадный батончик из магаза и не заплатил? Забыл поздороваться при встрече? Сделал прилюдую отрыжку? Кого это тоже развеселило, так это Дейдару. Его взгляд сделался почти маниакально весёлым и улыбка растянулась от уха до уха — ещё немного и этот бы кониной заржал. Они оба так сильно раздражали, что хотелось надавать по шее сразу двоим. Хошигаке поглядывал на Учиху с кривой насмешкой сведущего в некоторых делах, но не до конца уверенного в выводах — во взгляде пылали вопросы. Он тоже ждал реакции. И, ожидаемо, реакция последовала сдержанная и уклончивая, основанная на старинной поговорке: — Никто не может прожить безупречную жизнь, как и нет такого человека, который бы всё сделал неправильно. Хидан хотел уточнить — Какузу это предвидел — и уже раззявил рот для своего вопроса. Очень вовремя вернулся официант, притащивший искусно выложенные на тарелке перцы и графично политые сверху неведомым соусом. — Простите за ожидание, — чуть сконфуженно промолвил он, ставя перед Хиданом его блюдо. — Повар перепутал и приготовил другое блюдо, поэтому ему пришлось переделывать. — Именем Джашина-самы кара настигнет его в ближайший час, — внезапно благодушно ответил Хидан, радостно пялясь на свои перцы и облизывая губы. — Надо бы оставить отзывы этому заведению на паре платформ, — высказал Какузу свой вариант, не спуская с него глаз и спиной ощущая, как торопливо сваливает от них официант. Хидан тотчас вскинул на него глаза, усмехнулся в своей наглой манере и ехидно прицокнул языком. — Как хорошо, что не надо оставлять чаевые, да, жлобИна? — Не тому считать чужие деньги, кто относится к ним, как к сору. Впрочем, Хидан вряд ли его уже слушал, нетерпеливо хватая палочки и подцепляя ими один из перцев. Выглядел он, как одержимый, дорвавшийся до чего-то заветного. Перцы, по шкале жгучести явно имеющие вулканный уровень, пропадали в его бездонной глотке один за другим. Этот выродок мог есть что угодно — помойка, на которой он привык обитать, дала ему некоторые скиллы. Но одно то, с каким вожделением он на эти перцы смотрел, как облизывал губы после того, как брал их в рот, смакуя, каким-то образом создавало напряжение в штанах наблюдателя. И Какузу через своё раздражение это ощущал. Чёртовы религиозные приверженцы, похожие на падших греховодников. Чёртов Хидан.

***

Спустя минут двадцать статусная старуха со своей семьёй покинула заведение. Хидан ещё пару раз до этого успел произнести «хуй». Ещё спустя четверть часа засобирался Зецу — Лидер отправил ему срочное задание, таково было объяснение. У Зецу вообще почти не бывало выходных, что его совсем не напрягало, ибо он и так мог сохранять энергию в свой привычный будний день, затихарившись и только и делая, что наблюдая за внешним миром и почти не вовлекаясь в его процессы. Но иногда он эту энергию безудержно растрачивал, когда желал во что-нибудь влезть. Несмотря на частую неприметность, Зецу мог довести до белого каления. Особенно, когда внезапно вылезал из укромного места, пялясь своими шафрановыми глазами без моргательных, как у рептилий, рефлексов. Это было даже хуже, чем когда он накуривался до коматозного состояния и изображал увядший фикус. — Великим Богом клянусь, если бы ты выполз из-за стола и просто съебался, я бы не заметил, — высказал своё отношение Хидан, переходя от перцев к каринто, похожим на горелых жучьих личинок. — Ты хоть слово одно сказал за всё время? На бледном лице Зецу проступила лёгкая, как видение, улыбка. — Молчание — цветок, — ответил он, выбираясь со своего места и заставляя Какузу подвинуться. — Мудрые слова, — пробасил Какузу себе под нос, вновь выпрямляясь. — Мой отец говорит: «Рыбу убивает открытый рот», — со смехом сказал Кисаме, на секунду задержавшись взглядом на Учихе. — И ещё: пустая бочка гремит громче, хм, — растянул губы в нахальной улыбке Дейдара. — Кто бы блядь говорил, Дейдара-чан, — мгновенно огрызнулся Хидан. — Из тебя самого обычно слова сыплются, как рис из дырявого пакета. Окстись и не кудахтай тут. — Ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать, м?! — завёлся с полуоборота Дейдара. — Я — адепт и прославитель Великого Джашина-самы, а вот кто ты, выпердыш никчёмный?! Какузу отвернул лицо и посмотрел в свою уже пустую тарелку. Сасори отзеркалил его действие, взглянул на Кисаме, вольготно скалившего зубы в весёлой улыбке. Эти двое, скатившись в пустой, лающий трёп, заткнутся теперь нескоро. Это понимали все. И Зецу хватило мозгов незаметно для всех покинуть стейк-хаус, пока остальные были взвинчены, напряжены и мало обращали своё внимание на кого бы то ни было. Тем временем посетители не спеша стали расходиться. Пустели столики один за другим и музыка стала чуть тише. Исчезли звуки шипения мяса со сковород из арок кухни, воздух перестал наполняться пряными и сладкими ароматами соусов, официанты перестали сновать вокруг. Если бы можно было остаться тут до утра, Какузу бы остался. Его собственная квартира перестала быть местом спокойствия и расслабления, становясь похожей на захваченную территорию, где раскидали мины. Ступишь не туда и оторвёт половину ноги или, как в его случае, хватит удар от того, во что превратилось его жилище. Всё чаще в голове принималась копошиться крамольная мысль: а не выдать ли Хидану аванс, чтобы тот наконец смог снять себе конуру и убрался как можно скорее? Если его не удастся выжить из своего кабинета, то пусть остаётся хоть одно место, где не будет и духа этого бормочущего ересь павиана, — его, Какузу, жильё. — Эй, Какузу! Ты чё это застыл, как мумия в саркофаге?! — пробился сквозь поток мыслей чей-то голос, словно кол. — Пошли домой, мне нужно совершить вечерний обряд. Какузу передёрнуло. Хидан сидел и внимательно смотрел на него, насмешливо приподняв бровь и наслаждаясь его уязвимым задумчивым состоянием. — Отправился бы ты туда, где тебе самое место, — предложил Какузу и тяжело поднялся, — в какую-нибудь подвальную дыру или другое злачное место. — Ага, не дождёшься, — развеселился тот, будто сказанная вслух мысль могла быть только шуткой. Встал следом, хватая свою куртку. Кисаме, взглянув на книжку с выставленным счётом, заговорил с хищной улыбкой: — А что, хорошо посидели, — его рука расслабленно покоилась на спинке дивана. — Надо почаще такое повторять. — Если только за твой счёт, — буркнул Какузу, втискиваясь в свой плащ. Он не стал ждать, пока Хидан соизволит потянуться да напялить на себя куртку, развернулся и направился на выход, надеясь, что ветер позднего вечера выдул с улиц мерзкий туман. Толкнул дверь и шагнул за условный порог. Его тут же пронизал стылый воздух, добравшись до самых костей. Несмотря на то, что туман почти рассеялся, задержавшись клочьями лишь в самых труднодоступных для воздушных потоков местах, влажная тяжесть ещё осталась. Фонари своим светом пропарывали темноту довольно дерзко, и каждую букву на рекламных дисплеях, многочисленных сияющих вывесках на той стороне дороги и табло на остановке было превосходно видно. Авто и редкие прохожие двигались куда проворнее, а шум города вернулся к привычным децибелам. Какузу силился разглядеть табло на той стороне дороги, чтобы прикинуть самый удобный маршрут до дома, как внезапный шлепок по спине заставил его отвести глаза и сжать челюсть. Хидан… ублюдок… — Ловим такси и даём по съёбам? — с весёлым напором предложил Хидан, становясь рядом и вглядываясь вдаль на той стороне дороги. — Автобусы ещё ходят, — лаконично ответил Какузу и неторопливо пошёл к подземному переходу. Хидан снова его нагнал. — Опять притворимся люмпенами и будем грязные сиденья жопами протирать? — Можешь ехать стоя, — отрезал на это Какузу и сосредоточился на входе в подземный переход. У самой его арки стояла компания явно подвыпивших хмырей, бурно что-то обсуждающих и громко ржущих, как дикие мустанги. Их было не менее шести и то, что они могли выкинуть какую-нибудь дурость, витало в воздухе. Дрянную энергетику можно было ощутить за милю. Однако другого пути на ту строну не было — разве что топать в другую сторону с десяток миль, а после плотного ужина это казалось до крайности лениво. По мере приближения ржач слышался всё громче, дым, сочившийся из кончика сигарет, всё очевидней, речь, перемежающаяся с бранными словами, распознавалась уже без труда. Хмырей и правда насчиталось шесть — считать было самым приятным, а ввязываться в драку не хотелось после такого морально тяжёлого дня. Эти то наверняка дрыхли до полудня, а потом попросили денег у мамки на бухло и сбились в кучу от стадного инстинкта. Придётся дать по роже, если им взбредёт на ум цеплять прохожих. Держа наготове кулак, Какузу не менял темпа движения. Шёл к переходу всё тем же неспешным, но уверенным шагом и думал о том, на кого обрушить этот самый кулак первым. Из чёрной дыры прохода пахнуло затхлой сыростью и холодом. Хмыри были так заняты друг другом и разговорами про какой-то фестиваль, что даже отвлекаться не стали на мимокрокодилов. Всё шло хорошо. Какузу, обойдя их всех, уже шагнул вглубь арки перехода, как услышал позади: «Эй, брюхан! Давай, подвинься!». Голос Хидана не спутаешь ни с каким другим. Мгновенно замерев, Какузу метнул на него взгляд из-за линии плеч. Хидан стоял перед хмырями в вальяжной позе, сунув руки в карманы куртки, с горящими глазами правосудия, которое может покарать. Ну и кретин. Вместо того, чтобы спокойно провести этот остаток дня, наслаждаясь кофе дома, он выбрал заварушку. Хотя вряд ли даже выбирал. В логику Хидан не умел и просчитать последствия своих поступков не мог. Как всегда, сделал первое, что диктовали его инстинкты и хамская натура. — Это ты мне?! — тут же почти сорвался на визг самый дебелый из хмырей, с бычьей шеей и лысой, как детское колено, головой. — Тебе блядь, кому ж ещё? Не обойти, не объехать, — довольно простодушно ответил Хидан, будто не догоняя, что его слова не нечто само собой разумеющееся, а прямая провокация. — Тебе, дураку, жить что ли надоело? — взоржал кто-то с торчащими вверх, как колья, волосами. — Сибо-кун никому не позволяет так с собой говорить. Сибо-кун… или как там его… стоял к Какузу спиной и тот не мог видеть реакции его лица, но зато заметил, как напрягаются его пальцы, собираясь в кулаки. Чёртов Хидан мог остаться этим вечером в виде суфле, намазанного на поребрик. — Какого чёрта?! Какого такого чёрта?! — сбился Сибо-кун почти на фальцет. — Берегись, Хидан, — выдал себя Какузу, обратившись к своему сожителю со спокойствием статуи Будды. Сам Хидан перепуганным тоже не выглядел, хотя его весёлость слегка поугасла. Видимо, дошло, что придётся отвечать за случайно обронённые слова. — Не лезь, Какузу, понятно? Джашин-сама дарует мне силы. Какузу на это лишь тяжело вздохнул. Надо было как-то вызволять этого дурачину. Чтобы потом убить самому.