Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

До дома Эдика было шесть песен из «Мира». Могло быть и больше, но у Роди кончилось на телефоне место и влезло только пол-альбома, и то пришлось сначала удалить ту игру, где строишь небоскреб, и оставить одну богомерзкую змейку. Но это ладно, Родя не жаловался: вторую половину альбома всегда можно было в голове дослушать, за прошедшие полгода он все треки наизусть выучил и мог спеть даже задом наперед. Если бы попросили. Но просили, конечно, всякую тупую ерунду. Родя, сбегай за хлебом. Родя, дай дневник посмотреть. Родя, не опоздай на свои допы по математике. Но Родя неплохо умел расставлять приоритеты: очевидно выбрал Эдика вместо Роберта Сергеевича. И не потому что последнего побаивался (а кто бы нет, вы вообще видели, у него же глаза реально желтые, как у сраного демона, а формулы он зачитывал будто черную мессу служил). Эдик снова заболел и уже три дня сидел безвылазно дома, и его отсутствие невозможно было ничем перебить. Ни стащенными у Бажены сигами, ни нарочной мелкой дракой с Геной в коридоре. От нее вообще получилась только ссадина на затылке и никакого удовлетворения. Пустой стул справа выглядел сиротливо в любом из кабинетов. На географии Родя от скуки повыкручивал болты из сидушки. От краха конструкцию спас Стас, ткнув ручкой ему под лопатку, хорошо, что не циркулем (спасибо Торе за шестую заповедь), и до конца урока Родя просто сидел, пялился в стул, чувствовал себя дураком, соплей и девчонкой. Нарицательной девчонкой, в смысле, такой абстрактной, киношной, с влажными глазами, с дневничком на замочке, — та же Бажена ничем подобным не страдала. А Родю переклинило чего-то: привык к острому локтю у локтя, к круглой коленке, которую можно было наглаживать пальцами, пока не нагреется ткань чужих джинсов, и пока Эдик не очнется и не шуганет, к поджатым губам или сдавленным смешкам — оценкам аморальности шутки. К мерному поскрипыванию ручки, к сочному хрусту яблока из целлофанового пакета. От этой глупой тоски у Роди сама по себе начинала расти розовая челка, материализовались напульсники на запястьях, и в ушах звенел «Китай» и «Стигмата». Ну правда. Три дня всего без Эдика, а Родя почти вернул себе свой две тысячи седьмой. В общем, репетиторство отменилось. Роберт Сергеевич все равно жил у черта на куличиках, видимо, на правах родственника. Ехать до него было пятнадцать тоскливых трамвайных остановок, а потом минут десять чесать через сквер до новостройки у бывшего водохранилища. Конечно, туда ходило подтягивать математику полгорода, даже мелкий Борин брат, но Родю каждый раз страшно корежило от вида чужого лощеного лица с приклеенной к нему неестественно широкой улыбкой. Так-то он терпел (потому что это вроде как было заложено на молекулярном уровне любого потомственного россиянина), но сегодня терпелка кончилась. Все. До свидания. Жалуйтесь маме, папе, президенту, инопланетянам с Нибиру и архангелу Гавриилу. Родион Тозиеров сегодня сам себя освободил, сам сходил за шоколадкой с изюмом в «Перекресток» и сам пошел к своему Эдику. Своему. Эдику. Его Эдик жил в светлой пятиэтажной сталинке с высокими потолками. Внутри огромной «П» — детская площадка, беседка, аллея с елочками, никаких тебе лебедей из шин, безглазых игрушек и прочего тихого ужаса. Родя дошел быстро, потому что почти бежал. Не смотрел вниз, и случайно наступил в подмерзшую лужицу, тонкий лед треснул, стылым лизнуло кроссовок, Родя вовремя одернул ногу, и натурально вышел сухим из воды. Прокрутил эту фразу у себя в голове. Целых два каламбура за раз — комбо. Магнитного ключа не было только у боковой калитки, Родя пнул ее между перекладин, чтобы не доставать из карманов озябшие руки. Дверь шарахнуло сначала об стену дома, потом — об столбик ворот. От страшного грохота Родя даже прижмурился. Потом обогнул елочки, удачно заметил заходящую в нужный подъезд тетку, взмахом попросил не закрывать, взялся за спадывающие лямки рюкзака и втопил, чтобы успеть. Шоколадка подпрыгивала и хлопала его по заднице. Шапка предательски ударила помпоном в глаз, а ведь Родя носил ее даже в свои сладкие шестнадцать, пока все, включая мамину корзиночку Эдика, перешли на стоящие торчком бини. — Спасибо. — Пожалуйста, — кивнула тетка. Остановилась у почтовых ящиков, Родя проскочил мимо, миновал два пролета, окно с разлапистым хлорофитумом, зацепленный за трубу велик, добрался до третьего этажа, раздышался, подул на руки, надавил на звонок. Подержал, пока не побелел палец. Пиликали стандартные первые ноты бетховеновской Элизы, им в пятом классе на музыке включали. Вот, мол, великий композитор сочинил для потомков прекрасную пьесу, и Родя подумал зачем тогда мы ее, такую изящную и волшебную, вставляем в поющие открытки, животы плюшевых медведей и домофоны. Бетховен не за нас, миллениалов клятых, умирал. Железная дверь скрадывала звуки, но тяжелую поступь Сони (какое же у нее отчество, господи) Родя больше ощутил, чем услышал. Сердце подскочило до самого горла, и осталось там — биться в кадык. Он вытер кроссовки о щетину коврика, раздергал рюкзак и достал шоколадку, выправил смятый уголок обертки. Снял шапку, волосы тут же упали на лицо, Родя быстро заправил их за уши. Облизнул губы. Сколько можно, блядь, идти. Это квартира, а не забег по пересеченной местности. Наконец, в глазке что-то мелькнуло. Потом нехотя повернулся замок, второй замок, цепочка, Соня (отчество позорно забылось, вот она — карма за шутки про мамок) вытолкнула в щель между косяком и дверью свой живот в клетчатом халате. — Родион, — сказала она. Веско, будто приговор озвучила. Ты — Родион. Сто семьдесят два сантиметра отягчающих обстоятельств, олицетворение аффекта. Вообще-то Роде уже дали срок: одиннадцать лет средней школы строгого режима, спасибо, достаточно. Это Соня еще не знала, что там Родя с ее мальчиком делает, точнее, что они друг с другом делают, а то не было бы даже обреченного «Родиона», только стремительный полет вниз по лестнице, и выплеванные на ступеньках зубы. — Здрасьте, — улыбнулся Родя. Сонино отчество вспоминаться никак не хотелось, но отец-то у нее точно имелся. Эдиков иногородний дед. Хотя, может, Соня и не родилась вовсе, как млекопитающее, а выросла в секретной лаборатории Минобороны, как генетический эксперимент? Это хотя бы объяснило ее презрение законов физики собственным желеобразным расплывчатым телом, больше похожим на водяной матрас. И как вот у нее получился тонкокостный и маленький Эдик? С канцелярскими кнопками лодыжек, с мягкой ямкой на левой щеке? До сих пор влезающий в свои свитера из шестого класса? Наверное, удачный доминантный ген его папаши в качестве компенсации за то, что практически сразу после рождения сына он отправился на небо за звездочкой. — А Эдичка болеет. — А я знаю, — проинформировал Родя. Еще бы. Он же, блин, на стенку лез что в школе, что дома. Теперь торчал Бажене пачку Винстона, а Бене — земляничную жвачку. И Боре — книжку по литре, потому что это была неделя Эдика таскать учебники. Но октябрь его щадить не стал и вдарил простудой, а резонансом прижало и Родю заодно. И он с понедельника таскался, как пыльным мешком ударенный, и действовал Неудачникам на нервы. — Я хотел ему про домашнее задание по биологии рассказать. Там надо проект в парах к следующему вторнику сделать, по телефону не объяснишь. От него четвертная оценка зависит. Соня высунулась посильнее. На ее лбу бегущей строкой читался вопрос с каких таких пор Родион Тозиеров, про поведение которого существовала отдельная рубрика на родительских собраниях, может что-то там объяснять. — Хм. Эдик температурил с утра, ему лучше отдохнуть. — Я быстро, буквально на минуту, он устать не успеет, — заверил Родя. — Это, кстати, вам. И всучил Соне (отчество! отчество!) шоколадку, Соня сощурилась, но взяла, не брезгуя человеческими сладостями. — Подхалимничаешь, Родион? — поинтересовалась она, открывая дверь пошире. — Ну что вы, просто неудобно с пустыми руками, — соврал Родя и похлопал глазами. Потом протиснулся, наконец, в квартиру. Задержался на порожке: повесил куртку в шкаф, сбросил кроссовки, наступая на пятки. Соня подвинула ему тапки, самые некрасивые и плетеные, в мелкий бисерный цветочек. — Эдик горло полощет в ванной, подожди его пока. Я иду в зал досматривать сериал. — Она указала на огромные резные часы в коридоре. Под стеклянной дверцей гулко колотился маятник. — Надеюсь, к пяти вы с этим проектом разберетесь. В полшестого приедет наша терапевт, поэтому, будь добр, не переутоми мне сына, Родион. У него сейчас иммунитет на нуле. Ты понял? — Так точно, — отдал честь Родя. Соня фыркнула, дернув обоими подбородками, вынула из кармана халата пульт и уплыла в комнату. Стасу или Мише она бы как минимум предложила чай, Боре — еще и с конфетами, а Бене завернула вообще полхолодильника на дорожку, но Родя хоть и котировался в рейтинге чуть выше Бажены (гребаные слухи) даже до голого кипятка пока не дорос. Не больно-то и хотелось. Родя сюда не чаевничать пришел, а с конкретной целью. Он прислушался. Цель гортанно булькала в ванной сквозь шум работающего телевизора. Родя кинул рюкзак на стул в прихожей, раскатал завернувшуюся толстовку, прошагал к двери, стукнул два раза. Бульканье прекратилось. — Ну что, мам? — просипел Эдик с той стороны. — Не сиди так долго в ванной, малыш, скоро ладошки волосатыми станут, — пропищал Родя самым своим мерзким голосом. Научно доказанный факт: рядом с Эдиком у него периодически отказывал мозг, и две его последние клетки, печально перемигиваясь нейронами, брали всю ответственность на себя и тащили, как могли. Задвижка расщелкнулась. У Эдика, видимо, тоже выбило когнитивные пробки, и он сначала выдал речитативное: — Какого фига, Родя, господи, нет, ну ты совсем, блядь, ну ты че? И только потом догадался посмотреть, где Соня, хлопнув себя по рту. — А ты че? — спросил Родя, протолкнул Эдика внутрь, зашел следом, закрыл дверь, звякнул задвижкой, встряхнулся и выдохнул. Эдик отставил на раковину стакан с фурацилином. На лбу и щеках у него выступили рдяные пятна, видимо, от прихлынувшей к запрокинутой голове крови. Соедини точки — получится треугольник. — Я ниче, я болею. Что ты маме сказал, что она тебя впустила? Эдик скатал использованные салфетки в шарик, скомкал и кинул на полку. Почесал ногу у края домашних шорт, красных до боли: хоть сейчас залазь на броневик коммунизм строить. — Что объясню тебе очень важный проект по биологии. — Который мы три недели назад делали? — Ага, — подтвердил Родя. Дежурную часть диалога он счел законченной и потянулся к Эдику, Эдик шлепнул его по ладоням и указал подбородком на кран. — Руки вымой, ладно? — Ладно. Эдик включил ему воду: побольше горячей, потому что пальцы у Роди еще не отошли и алели вокруг ногтей и на костяшках от холода. Снял с крючка полотенце, развернул. Родя наблюдал за ним в зеркало, пока мылил между перепонками, и чувствовал, как заходится что-то внутри, дрожит, невыразимое, звенящее, будто от пяток до макушки протянули гитарную струну, и теперь ее дергали-дергали-дергали, водили ногтями до скрежета, поддевали до вибрирующего воздуха. Мыльная пена собралась кольцом вокруг слива, верхние пузырьки лопались от брызг и проваливались беспомощными ошметками прямо в засасывающий дырчатый тартар. Пахло ландышевым освежителем и грудным сбором с солодкой. Эдик встал за спиной и сунул руки в передний карман родиковой толстовки, переплел там пальцы, ткань оттянулась вниз до самого края раковины. Вроде ничего, не первый раз, а у Роди ослабели коленки, как после километрового норматива на физре. Отпустило, значит. Он обмяк плечами, согнулся спиной, шеей — пластилиновая поделка. — У тебя все нормально? — спросил Эдик из-за плеча. — И у наших? Родя завинтил кран, взял с края раковины полотенце, обтер насухо ладони, покрутил отогревшимися кистями. Мерзлая краснота исчезла. Заныли неподжившие ранки от оторванных заусениц. — Ничего, пойдет. Вчера писали лабораторную по химии, ужасно. На следующей неделе будут подавать списки предметов по выбору для ГИА. Бажене с Борей не продали билеты на «Бесславных ублюдков», и они пошли на «Шерлока». Гена собрался доебаться до Бени, мы помахались с ним немного. Про домашку я тебе в личку напишу, так проще, чем словами. — Пластмассовый мир победил, да? — Ну точно, — Родя переступил по кругу, взялся за предупредительно вытащенные руки Эдика, перевернул ладонями вверх, потер большими пальцами с изнанки запястий по синим венозным ручейкам. — ВК оказался сильней. А ты как? Скоро вернешься? Эдик отступил и сел на бортик ванны. Родя повелся следом, встал напротив, по-прежнему не выпуская чужих рук, прижался ближе, уперся коленями в кафель. — У меня справка до следующего понедельника, сегодня терапевт приедет посмотрит, скажет, продлять или нет. Но насморка больше нет, только горло и температура скачет. Так что я не заразный. Родю это колебало в меньшей степени. Той весной у Эдика вылез герпес на губе от холода, но Родя все равно его поцеловал на кухне у Бори, пока остальные рубились в Варкрафт, и ничего потом не схватил, только если эдикового леща. А сейчас-то сам бог велел. Ну то есть не велел — Содом не просто так сгорел, — но Родя не для того год назад прошел все стадии принятия («нет, я-то нормальный пацан, вот мой паленый адик, вот мои валентинки пяти девочкам в начальной школе» — «да почему именно я? чем я заслужил, тройками?» — «может, это пройдет, если попробую заставить себя не дрочить на Эдика» — «пиздец, я и правда пидор, мне конец, все узнают и забьют камнями» — «а ну если Эдик тоже, тогда ладно, живем») и добавил к ним новую — удовольствие («ок, да, я еду в голубом вагоне в мир жопного секса и радуги, и это прикольно»), чтобы какой-то там небесный вуайерист оспаривал его решения. Он наклонился. Эдик вскинул голову. Волосы распались к вискам. Родя провел ему от локтей к плечам, сминая рукава футболки, положил ладони по обе стороны шеи: чужой пульс забился в левую. Эдик был нетипично горячим, тридцать шесть и восемь навскидку. Шелушащийся нос: мелкие желтоватые чешуйки на раздваивающемся кончике, натертые и сухие глаза с сизыми простудными сеточками под нижним веком. Родя ухнул в это, словно делал солнышко на качелях, когда на подлете к земле схлопывались легкие, и воздух исчезал, и в животе тянуло. — Хорошо, что ты пришел. Одной рукой Эдик уцепился за край ванны, чтобы не упасть, второй смял толстовку у Роди на спине, собрав ткань в кулак. — Я соскучился, — признался Родя. Эдик дернул ртом. Родя его в этот рот и поцеловал. Языком — по горькому от фурацилинового раствора нёбу. Эдик придвинулся и протолкнул вперед ногу, Родя зажал ее бедрами, и расстояние совсем уменьшилось, и неснятые очки вдавились Эдику в лоб, но он не отстранился. Поддел толстовку снизу и погладил Родю по вспотевшей коже над копчиком у ремня джинсов. Господи, а ведь Родя мог сейчас сидеть в гостиной у Роберта Сергеевича и слушать про квадратичные функции, шепотом повторяя заклинание экзорцизма и мечтая отвалиться в несознанку. Или мог уныло киснуть дома под разговоры соседей за стенкой, отцовское радио, браться за тетрадки и откидывать их, включать музыку и выключать ее, перебрать диски, переклеить плакаты, постучаться в чью-нибудь аську, ныкаться по квартире вялым, томящимся, снулым, как размороженная рыба, мутным, как этой рыбы зрачок, неустроенно-неприкаянным, как тень отца Гамлета, чешущимся от невнятных желаний, от аллергии на бесполезное пространство, до смерти влюбленным абсолютным придурком. Последние пять слов, конечно, вписывались в любой контекст. Эдик промычал в поцелуй, поскреб ногтями активнее, у Роди взмокли подмышки и кожа под волосами. Замечательно, классно. Он повел ладонями выше и приложил их к горящим эдиковым щекам, задел пальцами уши, горящие тоже. Эдик помаленьку разогревался, как ракетный ускоритель, будто готовился прямо из ванной стартовать в космос. Родя с трудом отлепился проверить, не идет ли от него пар. Открыл глаза, сфокусировался сначала на чужой футболке со «Звездными войнами», поморгал, перевел взгляд. Эдик приоткрыл зацелованный рот, и шумно им дышал, влажно блестя резцами. — Ты в порядке, Эдь? — У меня нос заложило, извини, — признался он. Опустил голову, потряс ей, как собака, волосы совсем разметались. — Тогда больше не будем, а то ты задохнешься нахрен, — сказал Родя и ласково поворошил эти спутанные пряди, зачесал назад. — Я не специально, — жалобно вздохнул Эдик. — Оно само. — Еще бы ты специально упускал такой шанс, — подмигнул ему Родя. На самом деле, просто постоять рядом с Эдиком было уже хорошо. С ним все ощущалось каким-то более цельным, правильным. Если из пазла вынуть деталь, оставить вместо нее геометричную дырку и серую картонку, картинка не сложится. Останется недоделкой, щербинкой, об которую цепляешься, вечным напоминанием, к которому возвращаешься даже против воли. Спустя три дня Родя, наконец, успокоился нормально, без подзуживающей нервной издерганности. Дарт Вейдер на потрескавшемся принте фонил осуждением через полоски шлема. «Хули ты смотришь, отморозься и обними его». Еще один советчик, блин. Умер, спасая Люка, и решил, что теперь все можно. Родя съехал ладонями к чужому затылку, вплел пальцы в мягкие вихры, Эдик качнулся и сунулся щекой к животу, прижался, поелозил, вытащил мешающийся шнурок-завязку и замер, делая глубокие частые вдохи. Родя вышагнул из неудобных тапок на мягкий половик, Эдик сцепил руки у него за спиной. Родя вкруговую погладил его по шее. Стало очень тихо. Только Сонин телевизор кричал на сто голосов: в нем ожесточенно и бессмысленно ссорились ради финального твиста. Лучше бы стендапы крутили, чем такую муть. — Какое, кстати, отчество у твоей мамы? — спросил Родя. Он водил пальцами у Эдика под воротником, огибая торчащие шейные позвонки. — Меня назвали в честь деда, угадай с одного раза. — Серьезно? Я думал, тебя назвали в честь… — …да-да, в честь моей ориентации, это перестало быть смешно еще во времена палеолита. Эдик хмыкнул, но поудобнее притерся щекой к ткани. Он удивительно совмещал в себе колкую остроязыкость и сердечность, упрямую неуступчивость и потайную, не для всех, теплую домашность. Химическая смесь — Родя выпадал в осадок вместо гидроксида. — Как говорится, назвался Эдиком… Ну ты понял. — Ага, — покивал Эдик, — против имени не попрешь, пришлось стать пидором за себя и за деда, он откосил как-то, женился, а мне отрабатывать. Родя заправил ему по-человечески ярлычок футболки и снова полез трогать волосы, накручивать на пальцы, отпускать сворачивающимися колечками. — Думаешь, одному тебе тяжело, а я где должен в нашем Мухосранске старуху-процентщицу искать? Объявления на столбы клеить? Эдик посмеялся куда-то Роде под правую почку. Посвистывая, как железный чайник, господи боже мой. Перестал, поднял голову, убрал руки, зажал одну ноздрю, затем другую, поморщился, сказал: — Да что ж такое, никак не проходит. Если мама просечет, что у меня снова насморк, то заставит терапевта мне больничный продлять. Не хочу еще неделю дома тухнуть. — Может, мне снова тебя засосать, и оно обратно разложится? — предложил Родя. Эдик поднял брови, встал, насколько позволяла ванна сзади и чужие коленки спереди. — Никогда не поступай в мед, не за себя прошу. Ладно, давай. Ну Родя и дал. Подтащил Эдика к себе за резинку шорт, вжался плечами, грудью, бедрами, раскрыл языком чужой пересохший от дыхания рот, поцеловал нарочито медленно, не спеша, будто рулетку раскручивал, Эдик намотал на ладонь завязки толстовки и держался за них, как утопающий за спасательный круг. Потом вдруг стукнул, Родя отдернулся. — Что? — Если у меня сопли, значит, я снова заразный. Вдруг ты тоже заболеешь, лучше не надо, Родя. Кому-то из нас нужно остаться здоровым. Родя закатил глаза. — Поздно, твои бациллы меня уже как родного знают, ничего они мне не сделают. Тебе стало лучше? Эдик шмыгнул носом. — Нет, но спасибо. — Моя аптека для тебя круглосуточна. — Я запомню. Дай мне «Каметон», пожалуйста, он на стиралке. Родя дотянулся до коробочки, передал Эдику, тот открыл, инструкция выпала, Родя подхватил, сунул в карман машинально, Эдик потряс баллончик, отвинтил пробку и попросил отвернуться. Как будто Родя не видел его голым, например (раз пять всего, но каких, навсегда выжженных на сетчатке). Пришлось попялиться в стену: на приплюснутую лейку душа, на хромированную штангу, в которой отражался он сам, растянутый и перекрученный, с эй-арнольдовской головой. На набор цветных гелей в углу: тот, имбирный, точно был эдиков. — Все, — уведомил Эдик, захлопнул рот, сглотнул, хлюпнул носом. — Ого, слева вроде пробилось. Тебе попшикать для профилактики? Родя пожал плечами. Из лекарств он признавал только сладенький детский «Доктор Мом», а запасной ингалятор в рюкзаке таскал исключительно для некоторых (не будем показывать пальцем, но стоящих напротив) подверженных психосоматике личностей. — Валяй. «Каметон» на вкус был как облизанная медицинская перчатка. Родя погонял химозную слюну под языком, прежде чем разрешил ей стечь в глотку. — Ну вот ты и засунул мне что-то в рот, значит ли это, что мы добрались до третьей базы? Эдик вытащил баллончик и с треском клацнул пробкой. Погасшие щеки вспыхнули обратно ядрено-кармазиновым. — Я ставлю тебе ноль за эту шутку, но пока карандашом. — Господи, даже здесь у меня неуды. — А… — начал Эдик и тут же закончил, потому что внезапная тишина вывалилась на них мгновенно и парализующе, как хлорный газ на солдат Западного фронта во время Первой мировой (пятый параграф учебника истории, там еще черно-белая картинка). — Блядь, мама! Родя вспомнил про сериал, про пять часов, про «не переутомить мне сына». Умирать молодым не хотелось отчаянно. У них же с Эдиком еще та самая третья база впереди, и Новый Год скоро, и КиШ следующий альбом анонсировали, и отец обещал подумать над поездкой в Питер после сдачи экзаменов, и мишина опекунша уехала в командировку, оставляя квартиру свободной для общей вписки, и Стас только-только начал отдавать ему некошерные столовские бутерброды. Эдик прикрыл ладонью задвижку, чтобы она щелкнула как можно тише, Родя пролез в уродские тапки, одернул толстовку и просочился в узкий просвет первым. Просканировал коридор: никого. — Иди сюда, — позвал он. Эдик выскочил очень вовремя: через секунду распахнулась дверь зала. Соня, монументальная, как городская стела, неумолимая, как пехотный танк, хлопнула по выключателю. — Так, — медленно сказала она. — Родион, извини, конечно, но твоя минутка давно истекла. Терапевт звонила, она уже подъезжает. Родя примирительно вскинул ладони: — Не переживайте, я уже ухожу, просто тема очень сложная, пока объяснишь, чтобы понятно было. Соня взяла себя за бока, оперлась об тумбочку, прижав пятку к лодыжке. — Эдик, ты понял, что там надо делать? — Понял-понял, — отмахнулся Эдик. — Родя мне все подробно разжевал. Ага, — подумал Родя, — и в рот положил. Своим языком. Какой молодец. Выручил одноклассника. Потом еще и на пальцах показал. На пальцах в волосах, на щеках, на шее. — Ну хорошо, — Соня удовлетворенно вздохнула, пошарила взглядом вокруг, видимо, в поисках ключей, — пойдем, Родион, провожу тебя. — Да я сам могу, мам, что ты будешь бегать, — встрял Эдик. — Ты разве не хотела растопить небулайзер? А то щас тетя Лена придет. Соня в кои-то веки сдалась без боя, судя по всему, ее астральное тело все еще оставалось там, в слезодавильной мелодраме федерального канала, а физическое спорить с любимым сыночкой не стало. — Накинь только куртку, там сквозняк на площадке, еще больше продует. До свидания, Родион. И без переводчика с вежливого на честный было очевидно, что Соня предпочла, чтобы следующее свидание наступило примерно никогда, но за несколько лет даже она успела понять, что фраза «вы нас в дверь, а мы в окно» придумывалась исключительно под Родю. — До свидания, София Эдуардовна. Вау. Он все-таки сделал это, восстановил мировой баланс. Не Родионами едиными. Впрочем, Соня не оценила, тихо фыркнула, затянула пояс халата потуже и, поскрипывая паркетом, исчезла в кухне. Родя повернулся — Эдик стоял уже у зеркала и держал его куртку мизинцем за петельку. Родя взял, нырнул в рукава, наткнулся на затолканные шапку с шарфом, вытащил, зажал коленями, влез в куртку, наконец. Вжикнул молнией. Надел шапку, намотал шарф: бахрома, естественно, прицепилась к липучке у капюшона и отодралась изрядно полысевшей. Снял со стула рюкзак, похлопал себя по джинсам в поисках наушников. Эдик молча протянул ему перчатки. Родя молча помотал головой. Эдик просто всунул их ему в курточные карманы. — Бери давай, иначе обморозишь себе все пальцы. В понедельник отдашь. — То есть в школу ты придешь? Родя надел одну перчатку, левую, она оказалась теплой, неколючей, немного коротковатой: резинка заканчивалась выше запястной косточки. — Я очень постараюсь, — пообещал Эдик. Позвенел в темноте прихожей ключами, ища нужные, Родя посветил телефоном, чтобы не пришлось зажигать люстру. Подсвеченное снизу синим, эдиково лицо казалось совсем тонким, мягкие тени падали ему в ямку над верхней губой, в углы рта, на выступ подбородка. Когда он убрал с крючка цепочку, нажал на ручку, приоткрывая дверь, Родя все-таки не выдержал, притиснул Эдика к косяку и быстро поцеловал, Эдик нашел его голую ладонь, крепко сжал чуть влажными пальцами, из глубины квартиры что-то громыхнуло, и они отскочили друг от друга. — Напиши мне, — запыхавшись, произнес Эдик. Дарт Вейдер на его футболке поднимался и опускался, как живой. — Можно не про домашку. — Я напишу, — сказал Родя и попятился. — Прямо сейчас. Пока буду ехать. Выздоравливай. Я тебя жду. И все тоже. Но я больше. Спиной он пересек лестничную клетку, спускаться начал тоже спиной, Эдик, который так ничего и не накинул, стоял, обняв себя руками, в этих своих красных шортах, с облупившимся носом, растрепанный, немножко шалый, немножко растерянный, очень сильно свой, смотрел, как Родя творит очередную хуйню, пока Родя смотрел на него. Прощание, блин, славянки. — Давай, до скорого, — крикнул ему Родя с пролета, когда даже краешка Эдика уже не было видно. — И тебе, — отозвался он. Хлопнула дверь. Родя развернулся и сбежал по ступенькам уже как нормальный гражданин общества: передом. Снова мимо цветов, чужого велика, лягушачьих ртов почтовых ящиков, зеленых больничных стен, стопки газет с объявлениями на завитке перил, дальше и дальше в позднеоктябрьские ситцевые сумерки, в брошенный картографами город, в такую долгую счастливую жизнь. Вспомнил, что в толстовке так и осталась лежать инструкция к «Каметону», и улыбнулся.