Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Снег был синим. Дома смыкались в квадрат, пялились редкими желтыми глазами окон прямо в колодец двора. Цвет — точь-в-точь как у Роберта Сергеевича: колдовской, неуютный, давящий, Родю аж передернуло. Он сел на обледенелые качели, взялся за поручни, ладони продрало холодом. Зима, как обычно, наступила в ноябре, своих трех месяцев ей никогда не хватало. Четырех даже, если считать вырванный у весны март. На ночь передавали до минус двадцати пяти, Родя их сейчас ощущал на своей шкуре. Шарф он, конечно, так и не взял, пока летел по пролетам вниз, бросил валяться где-то в мишиной прихожей, и теперь в незащищенное лицо ветер дул с особой яростной радостью. Уши щипал под шапкой и капюшоном. Резал по глазам хлестким порывом. Хуевая, в общем, была погода. Никто в такую не гулял, даже бомжи, наверное, сворачивались в вонючие многослойные клубки на теплотрассах, накрывались картонками и молились своему мусорному богу даровать им отсрочку от пневмонии. Еще и ночью. Во втором часу. Птички затихли в саду, рыбки замерзли в пруду, а мышки и носа не казали из-за печек, чтобы тоже не задубеть. Что делал Родя? Ага, сидел на качелях и мерз. Пока не сильно, спасибо злости и циркулирующему в крови пиву, но через полчасика лицо грозило отвалиться. И руки, и ноги. Рассыпется Родя как конструктор. Лего. Набор «собери ебаного неудачника» для самых маленьких. Чтобы дети сразу знали, что их ждет через несколько лет, когда внезапно выяснится, что существует другой мир за пределами личного, карманного, ближнего: большой, неизведанный, распахнутый не в объятии, а в оскале. Тебя в него вытолкнут и будут молча смотреть, как идешь. Может, похлопают, но вряд ли. Меча не дадут — палку максимум. Сражайся, хули. Без подсказок. Все побеждали, и ты победишь. Одолеешь неизвестность, страх выбьешь, как конфетти из пиньяты, обессиленный вскарабкаешься миру на рогатую драконью голову, ударишь себя кулаком в израненную грудь. Молодец. Превозмог. Стал человеком. А не невнятным чмом на качельке в чужом, сжимающемся стенами панелек дворе. С полными носками снега, с примерзшими к облупившемуся железу пальцами, потому что варежки тоже остались в квартире. Все остались в квартире. В каленом сухом тепле батарей, в зыбкой полосатости бежевых обоев, в мягкой вытертой велюровости кресел. Умные-разумные. Прозорливые, всезнающие, как Будды, нашедшие способ вырваться из сансары. Нахуй Родю, конечно. Вот его место — тут. В зиме, в темноте. Одному. А так все нормально начиналось: собрались у Миши. Натыкались в гостиную. Из света была только тусклая лампа на столике, и комната казалась снимком-сепией. Родя валялся на полу и считал завитушки на ковре под собой. Приходилось трудновато, потому что пространство лагало после двух бутылок «Охоты» и целой рюмки дешевой ларечной водки. Водка в изначальную концепцию не входила: ее случайно нашел Стас, пока хлопал шкафчиками в поисках глубокой чашки для чипсов. Миша сказал: а, у нас же тут гитара на шкафу лежит, а этим тетя Ира струны протирает, когда приезжает. Конечно, Родя предложил тоже протереть струны. Души. Все отказались, потому что бутылка по виду еще последних Романовых застала. И Николашу Второго, и его миротворца-батю, и батю бати, который крестьян освобождал. Возможно, освобожденные крестьяне на радостях эту водку и сделали. Пришлось подавать пример самому. Даже Эдик не поддержал. Хотя на его счет Родя-то и не сомневался: он весь вечер цедил свою лаймовую «Эссу», не снисходя до мещанских «Охот» и «Жигулей». Но из солидарности мог бы, вообще-то. Каждый первый вкшный цитатник напоминал, что в отношениях важно, чтобы двое смотрели не друг на друга, а в одну сторону. Ну вот когда Родя с волнением смотрел на пыльную старую водку из чужого серванта, Эдик закатил глаза и видел разве что заднюю стенку своей черепной коробки. Короче, было ясно, что интернет он использует не по назначению, а гуглит темы каких-нибудь всратых рефератов по биологии. Родя смирился и налил себе в рюмку, чтобы все по канонам. Вместо маринованных огурчиков — хреновые кириешки. Не в смысле плохие, а в смысле — с хреном. Еще чипсы. И старый добрый желтый полосатик, автоматически материализующийся в любой точке пространства, где разливали пиво. Набор нормальный. В общем, после замешанного волей судьбы ерша Родя наелся сухариков до щиплющего рта и отвалился на ковер, раскинувшись звездочкой. Нормальные люди сидели на специально предусмотренной для этого мебели. Еще, правда, Стас пристроился на сложенном пледе у ножки стола, чтобы проще было бежать блевать в случае чего. В его простой до гениальности план закралась всего одна фундаментальная ошибка: Родя-то лежал как раз напротив двери, и чтобы проскочить в ванную, требовалось сначала перешагнуть через его руки и ноги. Стас об этом не подозревал, а Родя решил поберечь свое сакральное знание для создания комического момента, хотя очень надеялся обойтись без душа из чужой рвоты. Впрочем, никто никуда пока не вставал: все говорили. Родя не сильно вслушивался, потому что политоту обсудили еще в самом начале, игрушки на комп тоже, как и прошедший школьный поход, и крайний альбом Сплинов, и закрывшийся книжный развал в переходе, и новый тред про Омскую птицу на Дваче, и полгода тянущийся ремонт в синагоге, и мамку Эдика, упрямо названивавшую каждые полтора часа узнать, в порядке ли ее драгоценная корзиночка, пока эта самая корзиночка, полная пива под завязку, пыталась звучать ровно и трезво. Родя во все влез и везде поучаствовал, оправдывая звание главного балабола, но когда обсуждение свернуло в сторону экзаменов — желание вставить свои пять копеек резко пропало. Завитушки на углах ковра и то поинтереснее были. Учеба, блин. Роде хватало шести часов в школе, двух — дома, а еще же дополнительная алгебра по средам и пятницам. В свободное время он хотел по максимуму абстрагироваться от этого беспросветного однообразия и взваленных на него климаксными тетками из Минобра обязательств. — …ну не знаю, — громко ответила кому-то Бажена, и Родя вынырнул в реальность, — я хочу сразу в колледж после девятого, но не в наш же ПТУ идти. Там вместо диплома только условку можно получить. Тетя говорит, я могу к ней поехать на лето, а если понравится, то остаться. В Москве, думаю, со средним специальным по части дизайна проблем нет. Она отглотнула от пива и отдала бутылку обратно Боре. Их двухголовая и четырехрукая человеческая инсталляция мирно покоилась в продавленном кресле, изредка шевелясь отсиженными конечностями. — Москва такая большая, там, наверное, пиздануться можно от количества народа, — вставил Стас, съехав щекой с кулака. — Это у нас в лучшие годы тысяч триста набегало, а в нерезиновой одиннадцать миллионов, где они все живут, на головах друг у друга что ли? Питер лучше. И красивей, и поменьше. — Что угодно лучше, чем наш Сайлент-Хилл, — сказал Эдик. Он сидел, перекинув через ручку дивана ноги, опираясь локтем на дрыхнущего Беню, разогретый, мягкий, укрытый длинной тенью из угла, с оттянутым воротником футболки, и между ним и родиным ковром протянулся целый световой год. — Перспектив ноль. — Ага, и ло-локации плохо проработаны, с-ставлю два из десяти. В цветовой палитре только с-серый, сразу видно, что разработчики на коленке текстуры клепали, — криво улыбнулся Боря, откинул отросшую челку. Забранное у Бажены пиво поставил на одну из их общих коленок. Родя лениво перевернулся на бок. Волосы упали на лицо. Ворс мгновенно впился в щеку и висок. Язык распух и стал шершавым, как наждак, и во рту с трудом помещался. На месте Неудачников Родя бы уже ебнулся об этом всем думать. Неделю назад видел Гену в «Читай-городе»: он с умным лицом складывал в тележку одинаковые сборники егэшных вариантов по русскому, будто они ему чем-то могли помочь. Как будто Гене серьезно было не все равно на то, что ждет через полгода. Тому самому Гене, который первоклашек подвешивал за портфели на крючки раздевалки и периодически обтирал Родей заднее крыльцо школы. Конченому, блядь, абсолютно отмороженному Гене, до сих пор не понявшему, что по эволюционной лестнице нужно подниматься, а не стоять на нижней ступеньке для австралопитеков. После девятого Родя собирался в десятый: с мамой и отцом они это не обсуждали, очевидно же. Оттуда в одиннадцатый. Тогда и думай — не хочу, хоть обдумайся. Вопросы себе задавай в лучших традициях Чернышевского. А сейчас-то чего? Шестнадцать лет создавались для вписок, для чужих рук в руках, под футболкой, в джинсах, для перекуров за теплицей, для прогулянных уроков, для задабриваний кое-чьих жирных мамок, для разъебанных трасс в ГТА, для смешных видюшек, для четырехчасового сна и летовского «Зоопарка» на будильнике, для футбола с параллелью, да для всего на свете, кроме, конечно, строительства Обязательных Великих Планов. Это бесило, но Родя терпел. Друзья же. Может, их как-то успокаивало бесконечное перебирание одного и того же. Родю вот нервировало, потому что чувствовать себя одиноким он не любил. Ну вот не было у него вузовских сайтов в закладках, вымечтанного топа городов или судьбоносных бесед с родителями. Отец, конечно, брал подрощенного Родю с собой в клинику, показывал всякие зубодробительные штучки, бормашину, роторасширители, похожие на маску из «Молчания ягнят», позволял кататься на кресле вниз-вверх, щелкать здоровыми маньячными кусачками, но по своим стопам не звал. Видимо, осознавал, что сын и стоматологическая рутина сочетались примерно как футбольные фанаты и полторашка светлого: по итогу только ор, зубы повсюду и судебные иски. Причем ор будет родиков. И зубы, возможно, тоже его. Мать вообще если куда Родю и звала, то мыть руки и ужинать, она-то работала дома, и ей вполне хватало того, что Родя жив и неснаркоманился в подворотне. Да и воображение подкидывало не четкие картинки, а абстрактные образы. Диплом, институт какой-то, факультет чего-то — и все пока мутное, словно под пленкой. Вскрывать не хотелось — вообще-то, хотелось еще пожить. — И скрипты хуевые, ну вот кто их писал, — возмутился Стас. — Все время глючит, приходится тупо делать одни и те же действия одиннадцать лет, пока не выбьешь бонус в виде красной картонки. — Или синей, — это уже Миша. — Если на облегченном уровне гамать. — Облегченный что-то совсем не легкий, — отметила Бажена. Покрутила колечко в губе.— Я выбрала общество, вроде ничего сложного, элементарные вещи: плати налоги и не обижай людей, а билеты такие муторные и составлены по-тупому. — Мы почти все его выбрали, вместе помучаемся, — влез Боря. — Я вторым литературу взял, хоть посмотрю, как оно, прежде чем сдавать в одиннадцатом. Вообще нам надо Стасу сочувствовать с его биологией. — Реально, как ты будешь молиться, чтобы тебе билет про птичек попался, если синагога на ремонте до лета? — почесал подбородок Эдик. Родя хрюкнул в ковер. Вселенная до сих пор не позволила ему отрубиться прямо тут, видимо, чтобы он смог услышать эдиковы подъебы. — Да завали ты, читер, — отмахнулся Стас. — Помнишь, как ты страдал, что твою любимую экономику нельзя отдельно от общаги сдавать? Типа два предмета, учишь один, многоходовочка. Теперь сиди со своим ин-язом. Эдик хмыкнул, потянулся, чуть не снеся бедром пиво, Родя, сощурившись, проследил взглядом ширящуюся полоску чужой кожи между поясом джинсов и футболкой. Красиво. Еще бы уши заткнуть и вот так валяться пьяным, разморенным, на ковре, пока в голове шумит, будто в ракушке, смотреть, как ворочается на диване Эдик, как блестят густым зеленым пустые бутылки на столике, как колышутся складки на занавесках от форточного сквозняка. — Ну простите, что хотел выбрать нужные мне предметы. Беня, кстати, тоже переживал из-за права, сдавайтесь, вы окружены. — Но не сломлены, — засмеялась Бажена. — Итак, у нас уже есть два потенциальных юриста, мы с Борей в команде людей искусства. — Стас, придется нам с тобой вывозить естественно-научную сферу, — покивал Миша из своего кресла. — География и биология — братья навек, — вскинул кулак Стас. От резкого движения его повело влево, но он усидел, взявшись второй ладонью за тумбочку. — Одна вера, один народ, одна училка, господи, когда уже географичка с декрета выйдет. — Ты еврей, алло, — перебил его Родя, с трудом разлепив ссохшийся рот. Все-таки хоть одной репликой в этой пафосной постановке он должен обозначиться. — С первыми двумя пунктами вы уже пролетаете. Разумеется, все повернулись. Подсолнухи, блин. — Вау, — удивилась Бажена. — Так ты живой, — закашлялся подавившийся «Жигулем» Боря. — Ты долго молчал, мы решили, что ты либо заснул, либо впал в алкогольную кому от водки, — радостно сообщил Стас. — Спасибо, что не наблевал на ковер, — поддержал Миша. — Все нормально? — о, Эдик. Луч света в темном царстве. Родя огляделся вокруг: попить было нечего. Непочатое пиво лежало в холодильнике на кухне, а единственное оставшееся тут только что растеклось пятном по бориной водолазке. — Ну о чем с вами, задротами, говорить, я как будто «Умников и умниц» смотрю. И вы все с красной дорожки готовитесь стартовать прямо в МГИМО. — МГИМО — это тема, — глубокомысленно выдал Миша. — Интересно, туда можно обычным людям попасть или нужно сначала рожей посветить в телике? Господи. Родя поднял себя сначала на колени, уперся в них ладонями, помычал и, наконец, встал. Нет, ну серьезно, какой-то массовый психоз, а не вписка, сколько можно мусолить то, что еще сто раз поменяется. Вот прямо сейчас с горящими глазами искать свою тропинку из желтого кирпича, когда их существует невозможное количество, и все ведут куда-то? — Ага, ебнуть мировое зло в лице какого-нибудь клоуна-людоеда, слетать на Солнце, надыбать священный Грааль, и тогда в приемной комиссии согласятся полистать твои документы. Какие вы душные, сил нет, пойду за пивом. Комнату слегка качало. Родя проморгался. Сгреб назад мешающие волосы, подтянул штаны, развернулся в сторону кухни. — Мне возьми, — крикнул в спину Боря. — Пожалуйста. Пожалуйста, ага. Родя бы не пошел — никто бы и не пошевелился. Тухли и трезвели. Великие писатели, путешественники, юристы. В кухне было темно. Родя хлопнул по выключателю и зря: люстра вспыхнула, как фейерверк, и сетчатку обожгло с непривычки. Пришлось все вырубить и брести к холодильнику наощупь. Распахивать тугую дверцу, садиться, обхватывать двумя пальцами бутылочные горлышка, вставать, закрывать метким пинком. Открывашка упорно пряталась: Родя позвенел посудой в мойке, перебрал ложки-вилки в столешнице, догадался зажечь обратно свет и только после тщательной инспекции каждого выдвижного ящика понял, что она осталась в гостиной. Прошлое пиво же не само по себе открывалось. Снова взял запотевшую уже «Охоту», снова погасил люстру, споткнулся о собственную ногу в темноте, но ни во что не врезался, вырулил в коридор без эксцессов. В комнате теперь вещал Эдик: — …остаться. Ни за что. Типа говорят, что хорошо там, где нас нет, но не уверен, что когда я отсюда уеду, тут сразу же станет зашибись. Честно, лучше один раз неистово задрочиться для бюджета, получить комнату как иногородний, чем жить здесь. Родя прислушался. Они с Эдиком не особо обсуждали будущее, ну если только ближайшее: куда сгонять в выходные, кто возьмет учебники на следующей неделе. То несправедливо малое количество времени наедине, которое им удавалось ухватить, Родя предпочитал тратить на более активные действия. Целоваться в подъезде, вздрагивая от звона ключей, обжигаясь спиной о кипяточные трубы, рассекать человеческое месиво на катке, болтать в голос на последнем ряду полупустого кинозала, сцепившись ладонями. Проблемы следовало решать по мере поступления, а значит еще два года они, вроде как, могли расслабиться и курить бамбук. Да? — Повезет твоим соседям, — сказала Бажена, — комната будет чище операционной. — Станешь правой рукой коменданта, — хихикнул Стас. — Если переживешь первого увиденного таракана. Ай! Родя зашел вовремя — Эдик кинул в Стаса подушку, и, разумеется, не попал. Родя передал Боре бутылку, поставил на стол свою, обогнул диван, аккуратно подвинул младенчески сопящего Беню, втиснулся в освободившееся крошечное пространство, забрал пиво обратно вместе с открывашкой. Теперь он сидел, вжимаясь Эдику бедром в бедро, коленкой — в коленку, но все смолчали. Отношенческий слон в комнате упорно игнорился неудачниками еще со времен, когда он был слоненком неразрешенного пидорского напряжения между двумя лучшими братишками. Родя как бы не скрывал, да и Эдик тоже, но обошлось без официальной вечеринки с радужными флажками под хиты Элтона Джона и Сережи Лазарева, которая стала бы только зеленым светом для вопросов. — Меня не облей только, — попросил Эдик, вздыхая и выпрастывая ногу, чтобы сохранить равновесие. — Посмотрим, как получится, — ответил Родя. Поддел зубчиком край крышки. Поерзал, коснулся чужого плеча своим. Ему вдруг показалось жизненно необходимым почувствовать Эдика здесь, рядом, таким теплым, привычным. Материальным. Странное, зудящее ощущение непреодолимой силы, и Родя не смог ему противиться: утолкался в диван поглубже, закинул руку на спинку, подышал у Эдика над ухом. От тысячелетней водки, что ли, так накрыло? — Ну что ты делаешь? — шепотом спросил Эдик. — Ничего, — честно признал Родя. — Не обращай внимание, говори дальше. Пиво он уже открыл, отсалютовал Боре, начал пить мелкими глотками, чтобы не выстудить горло. Эдик размял шею, склонив голову влево-вправо, поводив подбородком в воздухе, и с размаху упал в очередной разговор. Все было вроде как нормально. Сидели, болтали, ели, поддерживали отечественную алкогольную промышленность полным составом. В знакомой квартире вечно командировочной мишиной опекунши. С растушевывающим пространство светом маленькой лампы в тканевом круглом абажуре. Но что-то неприятно так, тоненько свербело прямо в мозгу, пока неуловимое, но ощутимое, хотя ничего ведь не поменялось? Шевелились рты. Родя собрался, встряхнулся, попытался выцепить отдельные слова, раз уж беседа снова текла мимо него. Стас затирал про свой Питер. Бажена — про московскую тетку. Боря — про гендерное неравенство филфаков. Миша — про путешествия. И Эдик. Про то, что квартира лучше общаги, но две почки лучше одной. Про возможности. Про гранты. Про зов больших городов. Про агонистический стон маленьких. Про новое начало. Про свободу и безоглядность. Родя по-прежнему упирался ему в колени ногами, наваливался сбоку, но Эдик забыл и не просил отстраниться. У него раскраснелись щеки. У него блестели глаза: зрачок в глянце. У него суетились руки: гнулись запястья, складывались дугой пальцы. Родя не помнил, когда последний раз видел его таким вдохновленным. Снял со спинки ладонь, положил на эдиково плечо, сжал. Непонятно зачем. Само как-то. Эдик повел плечом безотчетным машинальным движением, и ладонь упала. Почему-то стало страшно. Голоса сплетались, ударялись об стены, заполняли изнутри комнату, выдавливали в ней воздух. Его и Эдика не отделял даже миллиметр, так близко они теперь сидели, но с ковра полчаса назад расстояние казалось меньшим. Пиво надоело. Родя убрал ополовиненную бутылку к пустым. До него вдруг дошло то, что ускользало весь вечер. Не просто дошло — еще и наступило сверху. Значит, будущее. Ясно. Беня тихо причмокнул губами, поправил съехавший плед. Что ему снилось? Тоже огни мегаполисов? Тоже колоннады классических университетов? Тоже русалочья песня о мечте? Это было… Как секрет, про который в курсе все, а тебе не рассказывают, и ты не понимаешь до последнего, не догадываешься, что существует что-то, что от тебя скрывают. Родя же с половиной Неудачников в садик ходил. «Ромашка». А гадать только он и научился, остальные, оказывается, всегда точно знали. — Ты куда? — спросила Бажена, когда Родя перешагнул через кучу ног и дошел до двери. Боря лежал на ее локте, обдирая пивную этикетку ровными лентами. — Покурить. — Балкон не там. — Ладно, — невпопад согласился Родя. Эдик доказывал что-то Стасу, смешно артикулируя, сдувая лезущую в лицо кудряшку. Он был уже там: в своей сияющей ультима туле. Под Полярной звездой. Когда все-таки посмотрел, Родя уже отвернулся, поймал взгляд спиной, но не остановился, а вывалился в коридор, оттуда в прихожую, обулся, не шнуруясь, оделся, не застегиваясь, натянул шапку. В темном зеркале трюмо не отразилось ничего, может даже не от отсутствия света. Расщелкнул замок. Переступил порог. Осторожно прикрыл дверь, чтобы никому не мешать. Очень медленно, как во сне, пошел по лестнице вниз. Без лифта. Темные окна, крапинки в бетонных ступеньках. Болезненно-белая коробка светодиодного светильника. Пятый этаж, четвертый, третий, на втором что-то щелкнуло, и Родя побежал. Гулкое эхо простучало ботинками следом. Еще этаж, подъезд, красноглазая кнопка, с первого раза не попал, да блин, да что такое, а потом получилось: резина промялась под пальцем, запищало ультразвуком. Толкнул железную дверь в поздний ноябрь. Ветер тут же встретил, подхватил, затрепал мех на капюшоне, подтолкнул с крыльца, давай, не стой, ну Родя и не стоял, перешел дорогу между припаркованными автомобилями, остановился у бордюра нечищенной детской площадки. Качели, карусель, горка с домиком, песочница (снежница), лавочки для мамаш. По свежим сугробам шлось трудновато, но Родю перемкнуло, и он забил на сыплющийся в носки снег. Неожиданная злость поднялась откуда-то из глубин, пробудилась, как дремлющий вулкан, затопила сознание черной лавой. Что с ним не так? Они навсегда все делали параллельно, особенно с Эдиком: высиживали одни уроки, заваливались в одни квартиры, слушали одну музыку, гуляли по одним улицам. Неудачники должны держаться вместе, верно? Когда начался разлом, когда скол пошел трещинами? Почему, блядь, выясняется, что у всех есть сто раз намеченные маршруты, а Родя, как дурак, стоит на перепутье, или, скорее, валяется на обочине, будто вышвырнутый из машины окурок. Качели надсадно заскрипели. Родя распинал под ними снег. Сел на досочку. Поджал ноги, чтобы не шаркать, дернулся вперед и назад. Вот как вышло, что он здесь оказался. Ночью. Злой и замерзший. Оказывается, лишний. Сопливая подростковая драма. Полбалла на Кинопоиске, да и то за осты, которые Родя сам и подобрал. Русские народные экзистенциальные, блядь, песни. Наушники с телефоном тоже остались в прихожей на полочке — очень жаль. Родя поднял голову. Миша жил на самом краешке города, в спальном районе, постепенно переходящем в расчерченный железной дорогой лес. Далеко от заводов, от котельных, под относительно чистым небом. Звезды высыпались сразу целым скопом, тусклые, но настоящие, мелкие плевочки-жемчужины. Где-то свистнул поезд, Родя подумал про Эдика. Типа вот он садится на такой же поезд со своей корзиной, картиной, картонкой, без маленькой собачонки, правда. Идет по проходу к нужной полке, задвигает вниз вещи, показывает проводнице билет, раздевается, вагон трогается, он достает книжку «Сто шагов к успеху», наливает в тамбуре кипяток в фирменный рждшный стаканчик и едет, и не оглядывается, и все у него хорошо, как надо. Социально одобряемо. А Родя вот вчера прилепил себе наклейку от жвачки на плечо поверх прививочного шрама. У него будет сто шагов в маргинальную бездну одиноких бесполезных инфантилов. Хуево. Родя до сегодняшнего дня не подозревал насколько. Он ведь даже не думал, куда бы предпочел поступать. На экзамены выбрал общество, потому что сдавать легко, историю, потому что княжеские пиздиловки, госперевороты и революции казались интереснее любых сериалов. Хотел еще литературу, но решил, что четырехпредметного минимума достаточно. Но это было как бы просто так, по приколу, для аттестата. Надо так надо. Родя же считал, что времени полно, что определится с ребятами ближе к концу школы куда податься. А ребята уже определились. Обогнали, подсуетились. Откуда они знали, чего хотят? Родя вот нихуя не знал. Уехать? Остаться? На кого учиться? В какой области? Что ему нравится настолько, чтобы заниматься этим всю жизнь? Родя же, блин, не один год потратил на отрицание собственной природы и попытки как-то прозондировать почву с Эдиком. Сколько потребуется для более глобальных вещей? А если он никогда не додумается, вообще никогда, ну может же такое быть? И куда деваться? Реально соваться к бомжам на теплотрассу, спать в мусорном баке, жрать голубей и собственных вшей? А Эдика уже не будет. И его этих коммунистических шорт, и пушащихся на затылке волос, и дедовского ворчания, и улыбки с ямками, и не всегда удающихся вдохов, и их локальных междусобойных шуток, и вкуса ягодного «дирола» во рту, и следов под ключицей, и пластырей в боковом кармане рюкзака, и мутных фоток на мыльницу, и. И. Зато он вырвется, да. Телепортнется куда там собрался: в Москву, в Питер, в Сочи? Может, сразу в Нью-Йорк какой-нибудь, чего мелочиться? В любом случае, для Роди там не отыщется места. Звезды не мигали. Родя углядел ручку медведициного ковша над крышей. Температура падала. Чтобы согреться, он оттолкнулся ботинками от утоптанного снега, качели повело вперед, потом со скрипом обратно. Туда-сюда. Ветер ударил в грудь, всколыхнул выпавшие из шапки волосы. Оглушительно хлопнула подъездная дверь. Родя глянул влево. Ну конечно. Эдик шел, ссутулившись, сунув руки в карманы почти по локти, высоко поднимая ноги, чтобы не проваливаться в наметенное за ночь. Родя отвернулся. Он качался вообще-то. Хорошо проводил время. Эдик, наконец, перебрался через сугробы, встал, облокотившись на штангу. — Ты же курить выходил. — Передумал, значит. — Тебя полчаса не было, — напомнил Эдик. — А че, соскучились? — поинтересовался Родя, пока пролетал мимо. Ну надо же, и до него снизошли. — Некому стало носить пиво? — Ты, блин, ушел и не появлялся, половину вещей оставил, мы заволновались. — Ты тоже? Эдик нахмурился от особо затянувшегося стона железных петель. — Ну да. Пошли обратно, ты уже весь синий. — Мне и тут нормально, — сказал Родя. На самом деле он перестал чувствовать пальцы. Но и возвращаться не хотелось: Родя за вечер умудрился полностью выпасть из этого дружного клуба. Неудачником по итогу оказался только он, остальные вполне себе прокачались до будущих великих достигателей. А Родя вот перекати-поле. Гнать его надо ссаными тряпками. — Что случилось? — А что случилось? Эдик зябко передернул плечами. Он явно надел пуховик на одну только футболку и теперь тоже мерз. Родя подумал: хоть какое-то настоящее у нас общее. — Это ты мне скажи. Я правда не понимаю, почему ты бесишься. — Мне уже покачаться нельзя? Отбривать Эдика было почти забавно: Родя ощущал, как стучит в висках кровь. Он взмахнул ногами, прижал пятки с изнанки сидушки, полетел высоко, до совсем жуткого, похожего на вопль, скрипа, так высоко, что мог бы ухватиться за любую звезду, если бы не окоченевшие ладони, дотронуться до черного равнодушного неба. Глубоко вдохнул морозную студь, и она обожгла легкие, заслезила глаза. — Кончай дурить, Родя, давай вернемся, и ты объяснишь, что вдруг стало не так. Родя посмотрел на него сверху вниз, сморгнул мутную пленку. Даже в темноте было видно, как покраснело у Эдика лицо: от щек к ушам, по переносице, широкой поперечной полоской. Объяснить надо. Затормозил качели. Вспахал подошвами снег, с трудом отлепил руки от держалок и подышал на пальцы, потер друг о друга. — Есть вопрос. — Именно сейчас? — Эдик поддернул шарф, взял себя за локти. — Он очень короткий. Между уехать отсюда навсегда и остаться ты бы выбрал уехать? — Да, — уронил Эдик. — Если это все, то вставай и топаем к Мише. — А если бы остался я? Эдик сдвинул со лба шапку наверх. Вгляделся в Родю пристальнее, пока Родя пялился в непроглядный мрак за его правым ухом. — Блин, ты сам сто раз говорил, что это дыра ебаная, разве ты не первый, кто отсюда бы ливнул на реактивной тяге? Здесь не жить надо, а умирать, не город, а бесперспективный могильник. Ты же не дурак, чтобы в Деринске оставаться. Я вот иногда прямо чувствую, как тут задыхаюсь. Он поджал губы, пнул ботинком штангу, отозвавшуюся недовольным гулким дребезжанием. Звук прокатился по площадке и замер, сметенный ветром. — Ну хорошо, а если бы я захотел. Если бы я сам решил, что останусь здесь навсегда. Сознательно. Ты бы все равно уехал? Родя сцепил в замок пальцы, — сгибались они плохо, — положил себе на колени. — Теперь ясно из-за чего ты себя накрутил, — вздохнул Эдик. — И ты серьезно хочешь просрать здесь жизнь? Нет, правда? — Ответь, пожалуйста. Ты бы уехал, если бы я здесь остался? — Слушай… — Да или нет? Вроде несложно. Это не загадка про вагонетку. — Родя. — Эдя. Да или нет? Стало очень тихо. Поезда замолчали. Эдик начал дрожать. Он плохо переносил холод. Родя всегда отдавал ему оба одеяла во время ночевок у себя, а сам ложился рядом под простыню. Можно было где-то тут и остановиться. Сказать, что унесло от водки. Что мозги задубели, что шутка не удалась. Откатить назад. Взять Эдика за перчатку онемевшей рукой. Уйти с ним к Мише. Вкусно поцеловать в прихожей, прижав к тетьириной пахнущей кошками шубе. Замотать в плед, чтоб скорей согрелся. Увалиться на мягкий ковер досчитать завитушки. Не думать. Не слушать. Не помнить. Жить, как жил, и будь что будет. Это был хороший план. Наверное. Потому что вредный гоблинский голосочек тут же ехидно поинтересовался, уж не боится ли Родя узнать, что его завели от скуки? Чисто чтобы убить оставшееся время? Зассал, не пацан, да? Лучше наворачивать самообман полной ложкой? И не верить, что скоро станешь пройденным жизненным этапом, о которых в сорок лет, снисходительно посмеиваясь, говорят на роскошных кухнях в перерывах между аперитивами? Но Родя ходил на алгебру к Роберту Сергеевичу, типа, ему ли стрематься. — Это пиздец какой идиотский вопрос, — у Эдика зазвенел голос. Он отступил на шаг назад, в свои же следы. И больше на Родю не смотрел. — Ты меня допрашиваешь? Дебютируешь в новом сезоне «Тайн следствия»? Что тебе надо? Родя хлопнул себя ладонями по ногам. Эдик отошел еще дальше. — Либо да, либо нет. — Да не знаю я, понятно? Не знаю, — почти крикнул Эдик. Помолчал и добавил тише, глуше и как-то растеряннее. — Я… я не…это не…блин. Родя. Пожалуйста. — И потер заснеженной варежкой лицо. Потом убрал руки в карманы, тут же вытащил, словно забыл, что с ними делать, вытянул по бокам, оловянный, блин, солдатик. С ужасно красным носом — не очень-то стойкий. — Значит, да. Родя лениво подумал: вот и все, приплыли. Вулкан внутри потух, как дешевая стеариновая свечка в торте: бесполезно и жалко, никакого эффекта, никакого катарсиса, ничего. Один обрывистый серый пепел, да вонючий липкий чад. Надо было все-таки кидать Эдику те вконтактовские цитатки в личку, а не просто лайкать. — Не надо, — предупредил Эдик. — Я не это сказал. — Я же не совсем тупой. Я в курсе, когда говорят «не знаю». Эдик, наконец, придумал, как можно использовать руки, осторожно вытянул вперед правую ладонью вверх, вернулся на исходную позицию к штанге. Словно к льву в клетку заходил, и пытался угадать, цапнут его или пронесет. Роде стало от этого совсем тошно. — Да не хочу я тебя бросать. — Иди домой. Качели поддались неохотно, Родя активнее задвигал ногами. Поручень шлепнул Эдика по тянущимся пальцам, и он их отдернул. Сглотнул. Потом открыл рот, а ветер зашвырнул ему туда снежинок, рассеял пар. Родя опередил, пока он откашливался: — Я не буду с тобой говорить. И если ты начнешь, я встану и уйду. Куда-нибудь. Прогуляюсь по нашей ебаной дыре. Я серьезно. — Ты можешь… Родя быстро-быстро помотал головой, выбившиеся волосы хлестнули по щекам, очки съехали к носу. Не может. Эдик замолчал. Очень глубоко вздохнул. Зачем-то оглянулся, хотя кроме них двоих во дворе никого не было. Сунул обратно в пуховик ладони, притопнул ногой, погрузившись в снег по самую лодыжку. Поглядел, как ширится дуга качельного размаха. Родя ждал, когда он отойдет, чтобы случайно не прилетело, и старался не ускоряться, но Эдик не отходил. Замер, как ледяная фигура на главной площади, кусал себя за щеку, часто моргал. Потом все-таки отшагнул. — Ладно, я уйду. Можешь со мной не говорить, только зайди уже, ради бога, в квартиру, пока не умер от холода. Я попрошу Мишу постелить тебе в спальне на диване. Появилось желание ебнуться с качелей. Мордой в сугроб, чтобы сверху еще навалилось тяжелое небо и расплющило его, как лягушку, расщепило на атомы. Ну нет же, нет. Происходящее было вообще не тем, что Родя когда-либо хотел. На этот раз Эдик начерпал снега в ботинки. Пролез в дырку между Окой и Ладой Калиной, поднялся на крыльцо, подождал, пока дверь распознает ключ, задержался секунду четким силуэтом в подсвеченном прямоугольнике, обстукивая обувь. Подъезд захлопнулся. Загорелись пролеты. Эдик тоже решил обойтись без лифта, поднимался пешком. Тащился, скорее. Родя зачем-то следил, как мелькают поочередно в пяти окнах край пуховика и чужие ноги. Когда свет погас, смотрел еще, по инерции. В доме вообще остались горящими от силы окон пятнадцать, все разной степени желтизны, одно только фиолетовое — наверное, местного цветовода-любителя. Остальные люди спали или пытались. Завтра же на работу, сегодня, точнее. Выворачиваться из нагретой мятой кровати, пить гадостный растворимый кофе из пакетика, ждать трамвай с хмурой, похожей на отечного бульдога, кондукторшей внутри, ехать куда-то, до куда-то доезжать, пассивно все ненавидеть, особенно не в меру удачливый батин сперматозоид. По крайней мере, похоже на структуру. Скучный алгоритм, повторяющийся годами, передающийся по наследству с хрусталем в серванте. Обкатанное существование на настройках по умолчанию, ты, главное, дыши, ходи, ешь, не забивай голову. Конечно, звучало как полное говно, как траурный марш над гробом надежд, но эти люди хотя бы понимали, что там — завтра. Родя вот сейчас даже не понимал, что у них такое вышло с Эдиком. Он прекратил качаться. Вот так все и кончится, да? «Не знаю». Не знаю. Не знаю. Не знаю. Родя тоже не знал, что дальше. Встал с качелей, огляделся. Панельки, одна, вторая, впритык. Печальные железобетонные колумбарии, только прах в квартирных ячейках еще имел первозданную органическую форму, чего-то там шевелился. Несколько фонарей, все потухшие, недопиленные голые тополя с молочными картонками на нижних ветках. Родя каждый день такое видел: в своем дворе, в любом другом, в каждом районе. Реально дыра — дырой, он так и говорил, но одно дело говорить — разевать рот, языком выталкивать буквы сквозь щели в зубах, — и по-настоящему бросить. Эдик, получается, все это ненавидел настолько, что готов был уехать навсегда и дальше, дольше? Какая-то сраная патетика. Чайковский, блин, шестая симфония. Кстати, тоже был по мальчикам. Ну Родя — по Эдикам Каспаровым. А Эдики Каспаровы — по возможностям съебаться с малой родины. Замечательно просто. Родя в пролете, но это уже никого не должно удивлять. Интересно, когда он дрочил Эдику в его душной, пахнущей аптекой, комнате, на его аккуратно расстеленной кровати с отогнутым одеяльным уголком, мелко дрожа, потея шеей, мутно надеясь, что Соня не вернется пораньше с дежурства, сбиваясь с ритма, ручного и сердечного, Эдик, откинувшийся на локти, вскидывающий бедра, жмурящийся в удовольствии, думал: «когда-то я его кину»? Родя выдохнул целым облаком пара. Двинулся вдоль площадки по утрамбованной машинами дорожке. Носки задеревенели. Пальцы в рукавах не отогревались. Редкий снег сыпался, как в слоу-мо, и оседал на очках, таял, стекал в ободок. Звезды сместились вслед за Родей, подстроились под его шаг, ковш неожиданно выскочил за вентиляцией на крыше слева, луна перебралась в середину. Очередной поезд, коротко прогудев, стартовал в ночь. Родя обогнул двор по внутреннему кольцу и понял, что еще несколько минут, и можно будет завещать свое тело науке. Холод аж звенел в ушах. Подсвеченных окон осталось всего четыре, включая флуоресцентное. Жаль, что мишины, те, что в гостиной, выходили наружу, и узнать, сидят ли еще ребята или разошлись, было нельзя. Ладно. Родя вернулся к подъезду. Это у Эдика был ключ (и распланированное будущее), а вот Роде что делать? По трубе лезть? Кидаться снежками в стекла? Ну или позвонить, точно. Родя нашел нужные цифры в красной рамочке, надавил рядом, что-то в динамике заскреблось, зашуршало, кое-как запиликало. Дверь открылась, Родя зашел внутрь, в тамбур, приложил к батарее ладони. Какое-то время не происходило вообще ничего, Родя решил, что все, пиздец котенку, отпилят пальцы и ходи с унылыми культяпками, потому что никто тебе не сделает стреляющие огнем железные руки, если ты не в американском комиксе. Но потом кожу все-таки закололо, жар от батарей сделался нестерпимым, Родя убрал ладони, покрутил ими перед собой, понял, что инвалидность сегодня ему не грозит, начал подниматься наверх, надеясь, что попадет во временную петлю и доберется к утру, чтобы все уже точно спали. Реальность, конечно, с него поорала: даже со скоростью одного шага в минуту Родя удивительно быстро добрался до пятого этажа. Постоял, опершись на стену, стряхнул с куртки снег, потряс капюшон, постучал о плинтус носками ботинок. Молнией повжикал туда-сюда. Поколупал штукатурку ногтем там, где под зеленой краской, в углублении, осыпалась бетонная крошка. Ну не хотелось ему возвращаться. Разбитым, растерянным, отвечать на вопросы, улыбаться на шутки, смотреть на Эдика и ощущать себя проигравшим. «Не знаю». В смысле «Не хочу. Не буду. Не стану. Ты оставайся. Живи или не живи, сам разберешься, сам придумаешь, ладно, можешь на аватарку попялиться, если прижмет. Вот мой золотой билетик на нижнюю боковушку, вот моя шоколадная фабрика на другом конце страны, давай, пока». Пока, блин. В итоге Родя потянул за ручку, а дверь оказалась открытой. Света не было, но кто-то стоял, Родя протер очки и выдохнул: Боря. Лучше бы никого, но ладно, что теперь. — У тебя все х-хорошо? Как будто Родя его маленький нерадивый ребенок. Как-то случайно просидел час на дубаке на промерзших качелях, ну не заметил, забылся, с каждым случается, верно. Эта борина гипертрофированная ответственность за каждого и пионерская совестность иногда утомляли до ужаса, но если Родя попросит его, пока не исчез тоже, расписать себе планы на будущее, как гороскоп, он же согласится? Помогать убогим и немощным, все дела, Боря такое любил: сморщенным бабушкам у переходов выгребал всю мелочь в стаканчик, хотя понимал, что на эти деньги будут квасить их великовозрастные безработные сыновья. Вот уж точно, Россия — щедрая душа. Но вслух Родя ничего не сказал, кивнул только, чтобы поскорее свернуть диалог. Повесил куртку на вешалку, мокрую шапку сбросил на полку. Боря еще стоял, смотрел пытливо, пока Родя разувался. — Эдик как пришел, с-сидит в ванной. Спасибо, блядь, за информацию. Очень познавательно. Эдик — человек свободный, никому ничего не должен, хочет — в ванной посидит, хочет — уедет куда пожелает, хоть на Луну. Он молодец, он все сможет. Родя молча засунул шнурки внутрь ботинок, поставил их течь на коврик. Подтянул сырые носки. Прямо сейчас на свете не существовало ни одной вещи, которая бы ему не остоебенила. Он устал. Пока мерз — вполне держался, видимо, на чистом адреналине от экстремальных погодных условий, а в тепле растащило, кончились все силы разом. — Может, это не мое дело, но не х-хочешь рассказать, что произошло? — Извини, я спать, — бросил Родя, прошел мимо, задев своим плечом борино, и прямо так, в уличных вещах, трезвый, грязный, пустой, добрел до спальни, закрыл за собой дверь, швырнул очки на комод, хлопнулся на диван, уткнувшись лицом в спинку, подтянул к подбородку колени, накрылся с головой одеялом. Стало очень тихо. Ночевки никогда такими не были. Обычно они всем скопом сидели до рассвета, вареные, как картошки, с пухнущей головой, скрипящей от зевков челюстью, не говорили — так, перекидывались ленивыми незаконченными фразами, не ложились и не ложились, для сами себе сутки, пока переутомленный мозг генерировал фантастические идеи, и все казалось смешным и важным, а потом, естественно, задремывали вповалку. Одним большим человеческим комком. Тефтелькой, ага. Может, и теперь ничего не поменялось: откуда Родя знал, что там за стеной происходило. Он-то лежал здесь, в маленьком душном пододеяльном пространстве, чужой и случайный. Задачка в детском учебнике: найди лишнее из ряда подобных. Зато, в принципе, мог начать привыкать. Заранее. Что скоро все ночевки станут такими: индивидуальными. У Роди дома. Подушка, кровать, никакого пива — мать заметит, устроит скандал, никаких бдений до утра, никаких чужих голов на коленях, ну еще тлен и уныние в качестве приглашенных звезд. Вот так. Родя поворочался, намотал на кулак одеяло, придержал у груди. Лучше было бы и вправду заснуть, но мысли мешали, настойчивые до невыносимости, жалостливые. И что он балласт, и пиздострадалец, и неамбициозная амеба, и эскапист, и ноль без палочки, и никому не всрался, и никуда не вписался, и дружба с ним — это затянувшаяся благотворительная акция, и Эдик не зря от него отказался, и будет Родя до конца дней сычевать в своей ебаной дыре, выцветать, изнашиваться, как старый свитер, расползаться, ветшать, вонять нафталином и безысходностью, мимикрировать под обшарпанную убогую реальность, потому что не знает, чего хочет, и вообще. И вообще. Дурацкая жизнь. Даже утешить себя нечем. Вспомнить хорошие моменты? Не канает, они почти все связаны с кое-кем. Не вычеркнешь, не перепишешь. Вот заброшка бывшего комбината: потолки высокие, храмные своды, кислотные граффити, некоторые даже родиковы, без окон, без дверей, Эдик брезгливо морщится, приходится вести его за руку, Бажена забирается на лестницу, чихает от пыли, трясет головой, волосы брызжут золотым, Пеппи, блин, Длинныйчулок, машет рукой, Миша проверяет ступеньки, нормально, не упадем, Боря идет первым, строительный мусор, жестянки всмятку, бычков по щиколотку, Беня не успевает, подождем, у Эдика рукав в известке, где умудрился, да не ссы, отряхнем, обращайся, второй этаж без крыши, небо сквозь балки, весна, карагач щемится через бетон, живуче-ползучий, природа нас всех победит, выключи пессимизм, Стас, длинный выступ на самом краю, крепкий, кирпичный, можно сесть, видно весь город, башенку администрации и даже школу, пусть учатся, мы сегодня отдыхаем, ободняло, солнце, наконец, вылезло, солнце неспящих, молодых, разноцветных, хо-ро-шо. Ну или эдиков день рождения: камешек в стекло, второй, третий, рама расстегивается с лязгом, у Эдика бесценное лицо, кто-нибудь сфоткайте, че вы орете, придурки, мама услышит, не могу я выйти, уже ночь, блин, извините, что я родился в десять вечера, Родя, я щас тебе эту дуделку знаешь куда засуну, вы уже меня днем поздравили, не стоило тащиться, ну вы чего, ребята, смотришь на него и лыбишься, Стас тычет локтем под бок, отвали, сам такой, Эдик кладет локти на подоконник, два пледа поверх пижамы, благодарит и краснеет, сделали сюрприз, Боря лопает хлопушку, асфальт в серпантине, дворник возненавидит, эдикова ладонь у рта, с днем рождения все вместе, только не реви, и мы тебя тоже. А еще… Родя вжался носом в наволочку. Потрачено, блядь. Только себя разбередил, будто ржавым гвоздем в сердце поковырялся, ну и зачем, спрашивается? Мазохизм чистой воды. Несколько часов назад все было классно, а потом свернуло куда-то не туда, пошло вкривь и вкось, как зажеванная машинная строчка, и вот уже Родя кукожится на диване, потея, жарясь, разъебываясь капитально от осознания своей жизненной беспомощности. И его психологический возраст — лет пять от силы, шальная глупость в карманах, ветер в голове. Ситуация. Только и остается, что усиленно самокопаться. Господи, вот бы реально заснуть. Родя зажмурился до цветных пятен. Поменял местами ноги. Начал дышать ртом: вдох — выдох. Представил, как полагается, забор. Овечек белых, пушистых. Прыгайте, хули. Первая пошла неудачно. Остальные тоже. Цеплялись копытами за перекладины, падали, разбивали лбы, ломали рога, глядели стеклянными мертвыми глазами. Тупые животные. Родя разожмурился обратно, стащил с головы одеяло. Потолок. Люстра — гидра, вместо голов — плафоны. Во двор заехал автомобиль: свет от фар рассек темноту, дернулся и растворился. Родя накрылся снова. Спать. Только спать, иначе он ебанется. Интересно, кого отправят сюда ночевать? Не Эдика, конечно, Бажену с Борей разлучать нельзя, Беню попробуй растолкай, у Миши своя кровать есть, значит, Стаса. Займет тетьирину кровать. Будет видеть сладкие сны о парадных, шавермах и Исаакиях. Нет, достаточно. Родя сполз по дивану, перевернул подушку холодной стороной вверх, отодвинулся от пружины, упорно пытающейся прорвать дермантин и впиться между ребер. Если проебывать — то до конца, с треском, со звоном цирковых тарелок: скинуть все на завтра и попытаться до этого завтра дожить. Родя настроился. Никаких овец, никаких цифр, никаких дней рождений, никаких разрушенных зданий, никаких ламповых посиделок, никакого, блядь, Эдика с блестящими глазами Бэмби, с горячими ладонями, с оглушительным «не знаю». С уставшим тысячелетним лицом, с которым он стоял возле качелей, сжевывал себе рот, смотрел в никуда и не попадал руками в карманы. Так. Вот эти флешбэки уже совсем не помогали. Родя скрутился узлом, как гуттаперчевый мальчик, стукнулся головой о спинку. И еще раз, и еще, чтобы эта кинохроника, ехидно транслируемая сознанием, уже закончилась. Возможно, потом уникальный эксперимент по определению точного количества ударов об диван, необходимых для потери сознания, войдет в историю. Ну в родикову медкарту точно. Пиздец. Колоссальный. Дверь очень тихо скрипнула. Родя замер и перестал деструктивить. Задышал, как спящий. Под одеялом было темно, да и без него ни черта не видно, но он понял, интуитивно и безошибочно, просто по скрипу, просто по первому осторожному шагу, кто это. Эдик очень долго шел три метра, у Роди успел сжаться и подскочить желудок. От нервов даже начало морозить. Психосоматика, класс, точно два сапога пара: один от напряга не дышит, второго трясет. Ах ну да. С парой заминочка вышла. Эдик встал рядом. Подобрал свисающее с края одеяло и накинул на Родю, потом сел на освободившееся место, вздохнул. Лег. Тоже набок. Родя через два слоя ткани почувствовал уткнувшийся в спину чужой лоб. Поза ложечек, блин. А есть поза мечтающих провалиться сквозь землю нытиков? Сейчас будет, значит. — Я знаю, что ты не спишь, — шепотом сказал Эдик. И все-то он знал, ну кроме одного. Родя не придумал, что ответить. Как недавно выяснилось, со стратегическим планированием у него не сложилось. Поэтому он просто лежал, дышал и старался не вибрировать так сильно. — Я запомнил, что ты не хочешь со мной говорить. Он шмыгнул носом. Неужели успел простудиться на холоде? Еще выжидал там полчаса, мялся. Эдику же много не надо: пара градусов вниз и здравствуй, влажный кашель и сопли до пола. А потом снова киснуть дома по неделе, писать пропущенные контрольные восьмым уроком, судорожно добирать оценки в конце четверти. Ну бля. Пришлось пошевелиться. Вытащить ноги по-человечески. Стрясти с себя одеяльный комок, расправить, откинуть наугад назад и подержать, как палатку. Эдик завозился и поднырнул под руку, накрылся. Его колени идеально вписались в сгиб родиковых. Нормально. Правильно. Родю, кстати, знобить перестало. — Давай я тебе кое-что объясню, — начал Эдик. — Не надо, — вдруг выдал Родя. Минуту назад слов никаких не находилось, а тут навалились разом, запершили требовательно, зачесались в горле. — Я сам задал дурацкий вопрос, ультиматумы какие-то выдвинул, извини. Это твоя жизнь, ты не должен ничего ни мне, ни еще кому-нибудь. Делай, как считаешь нужным. И это тоже было правильно, да? По-взрослому. Родя сам себе не особенно верил, но ведь если Эдик останется тут, будет вздрагивать от каждого гудка не своего поезда, тяготиться, задыхаться, втихую ненавидеть его за потерянное время, а потом все равно уедет, но взвинченный и разочарованный, то кому станет лучше? Как там пел тот ксенофил патлатый: а ты прости и отпусти? Как-то так, получается. Эдик стукнул его кулаком между лопаток. То есть Родя ради него сейчас себя поломал, все стадии принятия прошел в турбо-режиме, сказал то, что, что сказал бы зрелый и умный человек, определившийся со своим жизненным маршрутом еще в колыбельке, а не эгоцентричная влюбленная малолетка, а его за это бьют. Что ж, вот и подоспела материальная кармическая ответочка за устроенное. — Зачем ты так говоришь? — Как так? — Как чужому. Как будто я куда-то исчезну завтра с утра. Как будто я собираюсь тебя бросать. Родя, наконец, повернулся. Темнота размазала пространство, так что лицо Эдика он нашел наощупь, по-слепому, приложил ладонь к щеке, дотронулся большим пальцем до краешка рта. Значит, ничего еще не закончилось. — Ты самый свой. Поэтому меня переклинило, я типа испугался, ты же всегда есть. Как тебя может не быть. Понимаешь, о чем я? Я знаю, что идиот, ок, что нельзя было заставлять тебя выбирать, прости, ладно? Косноязычие, видимо, вылезло от стресса побочкой. Эдик обтерся об ладонь плечом. — И ты меня. Если серьезно надумаешь здесь остаться — это ничего, это тоже твоя жизнь, только тебе и определять, что нужно, а что нет. Родя, я ведь не имел в виду «не знаю» как «не могу решить». Я просто никогда не представлял, что мы, ну знаешь, где-то разойдемся. После твоего вопроса до меня дошло, что у тебя-то я до сих пор не спросил, чего ты сам хочешь, мне казалось, светлое будущее настанет, а ты в нем уже будешь. Так или иначе. Родя поднял локоть, чтобы Эдик смог просунуть к боку ладонь, наклонился, коснулся чужого лба своим. Ну надо же, пока у него не было своего плана, он по умолчанию значился в эдиковом. Ирония, блин, судьбы. Тронуться можно вместо вагончика. — Не страшно, я понятия не имею, чего мне в перспективе хочется, — признался Родя. — Никакого. Никогда толком и не задумывался. — Может, это и хорошо. Эдик сунулся носом к шее, Родя положил ему на макушку подбородок, руку — на спину, еще и ногами перемешались, получилось очень компактно. — С чего бы? Какой-то аттракцион удивительных открытий. — Вот почему хочет уехать Бажена? Ну кроме открывания новых горизонтов. — Из-за своего гнилого папаши, конечно. Ну и чтобы от нее, наконец, отстали с этой хуйней про давание всем подряд. — Ага, а Стаса каждый день почти для шахарита будят в неебическую рань. Он от бар-мицвы год отходил, ему строчки из талмуда в кошмарах снились. Поэтому Питер для него — ярмарка шансов стать кем-то, кроме как сыном раввина, раввином-младшим и отцом раввина. Со мной все и так ясно. Ну да, очевидно же. Лучшая матушка на свете, которая за руку водила Эдика в школу до двенадцати лет, долечила до терминальной ипохондрии и фейковой астмы и отпускала на ночевки только спустя неделю профилактических скандалов и лекций о предательстве. Эдика она любила на разрыв аорты, как величайшую ценность, и избирательно игнорировала в его отношении вторую главу Конституции. И задыхался он не столько от Деринска. Родя поцеловал чужие волосы. От них вкусно пахло: имбирный шампунь, морозная стынь, лаймовый хмель, еще что-то. Как после грозы, хотя дожди ушли еще в начале сентября. Завитушка защекотала нос, Родя сдышал ее к прочим, чтобы не лезла. — Это как бежать не к чему-то, но отчего-то, — продолжил Эдик. — Не просто план, а эвакуационный. Вроде круто: видишь цель — идешь к цели, а на деле — ни хрена, потому что цель-то мелкая. Иногда мне кажется, что все универы покруче, места поинтереснее, работа, которую хочешь, а не которую дают — это то, чем я прикрываю банальное слепое желание отсюда слиться. Куда угодно. От матери, от серости, не знаю. Может быть, оно мне и не надо ничего. А у тебя на один вариант больше, есть время для планирования маневров. Он поднял голову и попал Роде по челюсти, но Родя не обратил внимания, съехал к Эдику по подушке. — И почему мы никогда об этом не говорили? — Ну мы делали другие важные вещи, — пробормотал Эдик. То, что он покраснел, было очевидно без всякого света. — Как ты себе это представляешь: вот твой язык у меня во рту, а рука — у меня в трусах, и тут я со своим: ты знаешь, Родя, мне кажется, я не в новых жизненных левелах нуждаюсь, а в возможности поссать без надзора. — А я тебе отвечаю с членом в ладони: ты знаешь, Эдик, удивительное дело: вместо профориентационных тестов я решал «кто ты из Винкс?» на Беоне и, наверное, поэтому до сих пор в душе не ебу, что мне делать со своим будущим. Кстати, я Стелла. Эдик улыбнулся. Это действие Родя почувствовал не ментально, а физически, потому что поднялся на локте, взял Эдика под подбородком второй ладонью и прижался к его губам собственными, царапнул обветренными корочками. Одеяло сбилось в сторону, из-за скользкой, как ледянка, простыни их стащило вниз по дивану, злоебучая пружина выскочила точно под коленку и начала буквально дробить кость острым концом, но какое имело значение все это наносное, муравьино-маленькое, бездушное, когда Эдик откинулся на спину, дернул Родю к себе за джинсы, заставил вжаться животом в живот и вылизал из его рта сожаление, обиду, страх, нервную водочную горечь. Лучшая терапия по мнению Родиона Тозиерова. Наглядная иллюстрация совмещения приятного с полезным. От неудобной позы у Роди надломился локоть, он окончательно рухнул на Эдика, одеяло перекрутилось совершенно фантастическим образом, погребая их под бесконечным хлопковым пространством, отрезая от внешнего мира. Пришлось его отбросить, чтобы сделать полноценный вдох. Сразу же окатило сквозняком из щелей в деревянных рамах, Эдик поежился, Родя накрыл их одеялом обратно, но уже нормально, по плечи, сам лег ухом к чужой груди. Эдик выпростал руку и погладил Родю по голове, зарылся в волосы пальцами, поводил от виска к затылку. Так было реально полегче. Правда. Родя окончательно дотлел, до последней погасшей искорки, до крошащейся серой золы, и внутри стало тихо-тихо и гулко. — Говори еще. — А? — рассеянно переспросил Эдик. Убрал с родикова лба прилипшую прядь, Родя перехватил его ладонь, подложил себе под щеку, ткнулся носом в венерин холм. — Про что? — Про то, что мне надо услышать. А вообще, знаешь, любая, наверное, цель, которая мотивирует что-то делать, меняться, стремиться уже хорошая. Типа первая ступенька, вроде как старт, сначала его преодолеешь, а потом, в процессе, набираешь себе всяких целей поглобальнее. Как ачивок в игре. — Не знаю, на какие цитатники вк ты подписан, но они потрясные, — сказал Эдик через целую минуту абсолютного молчания. Родя ласково пнул его по лодыжке, потому что, вообще-то, он всегда был главным по кухонной философии и без апелляции ко всяким там пацанским раковальням. Даже Стас со своими религиозными отсылками, да даже пиксельный Стэтхем с простыми житейскими мудростями не могли этот статус поколебать. — Спасибо. Родя расправил ему на животе футболку. — Если я за два года так ничего не придумаю, сделаю тебя своей целью. Правда, она тоже будет мелкая, но я как-нибудь переживу. Зато не стану болтаться здесь один. — Тебе не надо, — тихо ответил Эдик. О господи, он действительно, действительно проигнорировал гениальный панчлайн про рост. Родя снова напрягся. — Ну правда. Подстраиваться под меня. Делать то, на что нет желания. — Не попробуешь — не узнаешь. В конце концов, именно после этой фразы Родя выяснил, что пентаграмма с обратной стороны тетрадки не утаскивает Роберта Сергеевича обратно в ад, что прятать уличную кошку от родителей можно до первого обоссаного отцовского ботинка, и что матерные стихи Есенина не очень подходят для новогоднего школьного концерта перед всем педсоставом. Эдика он впервые поцеловал тоже попробовав — решившись. Получилось хорошо. Очень даже. Может, и другой раз выйдет удачным, кто знает. — Но если ты все же останешься, на год или на пять, или уедешь куда-нибудь в Сыктывкар, или в ебаную таймырскую тундру, мы в любом случае что-то придумаем, — с нажимом произнес Эдик, для верности даже ткнул пальцем Роде в темечко. — Мы не потеряемся. — Точно, — поддакнул Родя. — Купим ковер-самолет на оптовке. Еще сапоги-скороходы есть. Поднимем с колен сказочный автопром, хули. — Более реальные транспортные средства уже не котируются, да? — Ну хорошо, — покладисто согласился Родя, — только сначала ограблю наш Сбер, чтобы потом каждые выходные покупать к тебе билет на самолет. Одолжу у бориного брата водяной пистолет. — И чулки у Бажены. — Думаешь, в банке работают одни фетишисты? — Да на голову надеть, господи, — вздохнул Эдик. Его сердце ровно билось в родиково ухо мерным и мирным тук-туком. Два удара и крошечная пауза между. Родя закрыл глаза, согнул коленку, Эдик подвинулся, освобождая ей место, окончательно помятая простыня грустно свесилась на пол нижними уголками. А Миша же старался чего-то, искал, наверное, глаженое в шкафу, стелил от души, а они взяли и превратили все в гнездо из тряпок. — Ты меня потом отмажешь, как юрист? — Тут адвокат нужен, а я на опережение предложу внести правки в Уголовный кодекс. — Какие? Грабить банки нельзя, но если очень хочется, то можно? — зевнул Родя. — Это будет именная поправка специально для тебя. Пусть войдут в наше бедственное положение. Мы не можем не видеться реже раза в неделю, иначе нарушится мировой баланс. Сделаем квоту на количество банков. Оформим официально. По итогу выйдет не грабеж, а вполне себе узаконенный денежный сбор на безвозмездной основе. — Тогда стану депутатом, — решил Родя, — им-то для этого никакая поправка не нужна. Ты поддержишь меня во всех моих непатриотичных злодеяниях, пообещаешь вместе отмывать грязные миллионы и покупать виллы в Тоскане? — Да, — сказал Эдик. — Да. Я обещаю. Он обещает. Родя улыбнулся в чужую ладонь. Свободной рукой Эдик обнял его за плечи. Ветер ударился в форточку, окно вздрогнуло, и все тут же стихло. В навалившейся тишине, мягкой, медленной и глицериново-тягучей, почти неподвижной, Роде показалось, что он слышит, как идет снег. Все вниз, и вниз, не тая, выстилаясь блескучим шуршащии ворохом, и они с Эдиком, прижавшиеся друг к другу на этом диване — точь-в-точь полимерные фигурки внутри стеклянного шара. Возможно, прямо сейчас на них смотрит, не моргая, чей-то огромный ребенок, замерший у полки в еще более огромном магазине игрушек. Возможно, это тот самый ребенок, которого скоро отправят с палочкой против чудовища. Возможно, чудовище не придется побеждать, просто сесть, например, рядом. Просто погладить его. Просто честно ему сказать, что, блин, извини, нет настроения убивать и убиваться, давай сообразим мир. Интересно, чудовище удивится? Скорее всего. Вот ты типа ужасный дракон, рога там, когти, хвост шипованный, тобой пугают, тебя боятся, ты неизбежен, неумолим, твоих монструозных коллег все всегда пытаются либо одолеть, либо триумфально погибнуть, а тут… Да, Родя бы с ним пообщался, позадавал вопросов, подружился, может, пока чудовище приходило бы в себя после ступора от порушенного гештальта. Так-то Родя даже с эдиковой матерью, да не произнесется имя ее всуе, смог наладить диалог! Не с первой и не с десятой, правда, попытки, но ладно. А потом? Ну потом можно просто жить, вроде как. Неизраненным и невыдохшимся. Без аплодисментов и лавровых венков, в собственном ритме. Ага, я не герой, не воин, и вообще. У нас с чудовищем теперь конструктивное плодотворное сотрудничество, и да, так можно было. Вероятностей больше чем заданные две, я не победил и не умер, и это снова не цитата из вконтактовского паблика на фоне нуарной пикчи. Это, получается, выбор. А дверь снова открылась. Очень далеко, будто в другой реальности, и Стас что-то спросил, и, кажется, запнулся об угол комода. Потом тяжело рухнул на тетьирину кровать, заскрипевшую ножками. — Давай потише, Родя только заснул, — попросил Эдик и погладил Родю пальцем по щеке. — У вас все нормально? Родя хотел сказать, что за сегодня слышал этот вопрос миллион раз, и теперь-то да, но не мог, потому что его качало на ленивых гладких волнах от одного выгнутого стеклянного бока до другого, а сверху падал звенящий снег, короче, извините. — Ага, мы переделывали Уголовный кодекс. — Дурачки, — почти нежно откликнулся Стас. Наверное, допивший те полторы бутылки, которые предназначались Роде, чтобы добро не пропало, и потому совершенно возмутительно нетипично размазанно-ласковый. — Вам семейный менять надо было, чтобы потом ни в какую легализованную Швецию не ехать. Спокойной ночи. — Сделаю вид, что я ничего не слышал, — прошипел Эдик. — И тебе. Он поворочался, Родя мутно почувствовал, как скользит головой вниз, упирается затылком в спинку дивана, носом — в чужую подмышку, и вокруг только теплое одеяло, и Эдик, его подтыкающий, и они все еще плавают в снежном шаре, который держит обеими ладонями огромный счастливый ребенок. Где-то улыбнулось одно чудовище, Родя, проваливаясь обратно в сон, подумал, что спросит при встрече как это анатомически возможно.