Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Эдик появился только со звонком, когда все расселись: постучал, проскользнул в дверную щелку, ни на кого не глядя прошагал к выбранному математичкой месту — второй парте среднего ряда — и повесил сменку на спинку, а сумку на крючок. Родя не довел до конца петельку «е» в собственной фамилии в бланке, бросил все, поднял голову. На голом рефлексе: Эдик здесь — надо на Эдика поглядеть. Отсканировать, как шоколадку на кассе, — ага, две руки, две ноги, глаза оленьячи — тоже две штуки, ну жопа, куда без нее, — и дальше делать дела. В этот раз схема засбоила — Эдик быстро вытащил стул, сел, придвинулся обратно, схватился за бумажки. И Роде остался только его вихрастый затылок и спина в сером. Так мало, а он забыл, как моргать, и другое забыл, что урок, что заметят, что времени мало, и смотрел, будто воду пил и никак не мог напиться. И откуда-то же бралась эта тупорылая (дохлая, томная, если по заветам) лирика в мозгу. Родя на всякий потрогал рукой вокруг рта — вдруг открылся в порыве. Нет, ничего, порядок. Эдик не чувствовал взгляд: достал свою какую-то мелкую канцелярию, пораскладывал, состучал листки в стопку. С заднего ряда кто-то спросил что-то. Вроде про оформление. Математичка ответила «в самый последний раз». Родя не услышал — сердце билось во всем теле сразу, от шума крови вдруг заложило уши, и звуки смазались, отдалились. Бесполезные, лишние слова, нахуй их, когда Эдик через три метра по диагонали перебирал разданные бумажки, а Родя видел его впервые за — невозможно — шесть дней. Потому что после восьмимартовских выходных Эдик на учебу не вышел. «Заболел! Слег с температурой! — в среду передал классухе Боря, но оглянулся на Родю, поджав губы. — И его не будет!» И Роде на секунду — долгую и страшную — показалось, что сейчас он добавит «никогда». А в пятницу поставили все-таки пробник по матеше, для которого оправданием отсутствия не являлась даже смерть. И Родя случайно встал на полчаса раньше. И каким-то разбито-уставшим, будто во сне его колотили палкой по хребту. В ванной долго умывал ледяным лицо. Завис, пока чистил зубы, перетер десну сверху и поплевался в слив розовой от крови слюной. За завтраком снова попросил отца докинуть до школы — раз некого на остановке ждать. Нервно помялся в фойе, у раздевалок, разнося грязь ботинками, и все проговаривал в голове тупое, бессмысленное «привет» на тысячу голосов. Грустное «привет», ехидное «привет», громкое, тихое, унылое, веселое, с улыбкой, без улыбки, с подстраиванием под шаг. С именем, без имени. Хоть какое-нибудь, только бы суметь сказать. А потом одернул себя и поднялся на третий этаж. Он, между прочим, не пальцем деланный. Хотя про дедушку зря ляпнул, идиот. И не сказал, что не хотел, чтобы кто-то волновался, и портить праздник не хотел. И про то, февральское…нет. Но. Эдика никто не просил уходить. И типа как бы заболевать. И онлайн с др не появляться его тоже никто не просил. И не отвечать на те три смски с «мб обсудим», которые Родя из себя старательно выжал. Звонить не стал — стремался услышать ту самую фразу, не видя при этом эдикова лица. И услышать в принципе. Так что итоге загнал себя со звонком в кабинет, усадил ровно на стульчик, заставил вникнуть в математичкин инструктаж, и даже покивать, что понял. Но пришел Эдик — все-таки — и у Роди сразу отлетели к заводским настройки, самоуничтожились все микроцели. И вот он сидел и бессильно залипал Эдику в спину, как под гипнозом. Эдик наклонился над партой. Вчитался, наверное, в задание. Потом потянулся за ручкой, расщелкнул и уронил. От резкого стука Родя с трудом очнулся, осоловелый, как пьяный, поискал себя — Деринск, школа номер два, кабинет триста три — и вернулся к тесту. Ну все, хватит. Закончили, как любят говорить физруки и всякие Эдики. Пятым номером стояло уравнение: косинус-скобка-пи-дробь-четыре-че-то-там-еще. Роберт Сергеевич на такие, конечно, натаскивал, — в перерывах между жуткими ухмылками, — но Родя на себя редко когда полагался и пронес в пенале шпору с формулами. Попробовал вытащить — и наткнулся на пристальный математичкин взгляд. Математичка посмотрела на Родю. Родя посмотрел на нее в ответ и подумал: мы что, в вестерне ебучем? Где тогда эта музыка, которая туру-туру-ту-на-на-на, под которую щурятся друг на друга злобный шериф — это ты, и отважный разбойник — это я? И где мои со звездочками сапоги, чтобы пинать ими дверцы салуна? — Тозиеров, что ты там делаешь? — математичка высунулась из-за стола, постучала карандашом. Родя сделал большие честные глаза: хоть бы она не встала. Решил: срочно меняю сапоги со шпорами на два пистолета. В оборонительных целях. Интересно, какой калибр сможешь пробить эти семь слоев янтаря на математичкиной груди. Фу, блядь, математичкина грудь. Она за нее платит в автобусе, как за крупногабаритный багаж? Или говорит, что это лыжи? Господи, как отменить свои последние мыслительные операции? А может, не отменять, лучше такое, чем… Ну одержимо таращиться в чужой затылок. — Как и все — пишу пробник. — Сам? Родя осторожно подвинул шпору под пенал и широко улыбнулся. — С божьей помощью. За спиной захихикали. Даже Боря. Оттаял, значит, спасибо вчерашнему вконтактному диалогу, состоящему из двух огромных текстовых простыней в духе кота Леопольда (бориных), репоста из группы про психологию коллективов (бориного) и подборки грустных песен Земфиры (тоже бориной). Родя подобавлял песни к себе и ответил, что работает над ситуацией. Ситуация громко пошелестела бланком. — Какой ты все-таки балабол, — сморщилась математичка. — Я твой тест отдельно проверю, избирательно. — И никуда не пошла, позвенела бусами, уткнулась в журнал снова. Родя выдохнул, подождал, обернулся. Бажена через ряд показала палец вверх. Родя ей подмигнул — типа «все у меня ок, не я неделю выцепляю тебя покурить за школой на большой перемене, и не ты утешительно хлопаешь меня по руке, когда мы молча возвращаемся». Потом достал шпору обратно, разгладил смявшийся уголок, придавил резинкой, чтобы не скручивалась. Резинка была эдикова — круглая, белая, с нарисованной посередине улыбающейся ушастой — кем из них созданной? — рожей. Родя свою потерял давным-давно, новую так и не купил, одалживал у Эдика, — все равно ведь соседи, — иногда забывался и уносил домой, но приносил на другой день, конечно. Совместное, блин, имущество. Теперь Эдик сидел бесконечно далеко, застывший над тестом, согнутый спиной, и без резинки, которую Родя случайно утащил на той неделе, еще до всего. Наверное, ему приходилось чертить параболы сразу набело — стирать-то нечем. Это Родя ничего не чертил — тут бы хоть уравнения решить, какие графики функций. Можно было попытаться эту резинку до второй парты докинуть, чтобы он там не мучался, но, во-первых, бдила математичка. Во-вторых, Эдик с ним не разговаривал. Ну Родя с ним тоже — а когда бы. Вот и все, значит. Родя дорисовал роже клоунский нос и вспомнил, что ненавидит клоунов. Пришлось заштриховать вообще все: глаза там, рот, челку, даже эти огромные эхо-локаторы по бокам. Какой уродливый у них тогда получился человек. Зато теперь стал неплохой черный квадрат, симпатичный в чем-то. Математичка кашлянула, намекая, что часики тикают. Для максимальной близости к полевым — экзаменационным — условиям им перетасовали уроки и сделали четыре алгебры подряд с двумя перерывами. Съебать прямо через форточку Родя хотел уже сейчас, не дожидаясь экватора. Потому что напрягало: ближняя потолочная лампа самопроизвольно выключалась, от батареи несло душным каленым металлом. За окном, в просветах голого тополя, утро нерешительно и робко выцветало в пасмурный день. Выглядело, как текстура тлена из демотиваторов. Родя подсунул под щеку кулак. Повертел тест, дописал брошенное на половине фио, отложил, разлистнул черновик, переписал туда уравнение. Подставил формулу со шпоры — это вот сюда, это вот так. Или не так. Но истина где-то рядом. Получился корень из двух косинус икс, короче, китайская грамота. Перенес ответ в бланк. Минус одно задание. Осталось еще двадцать четыре. Потрясающе. Соскользнул взглядом вправо. Эдик почему-то ничего там у себя не строчил. С такого ракурса было плохо видно, чем он конкретно занимался, но его локти не двигались, лежали, широко расставленные, на парте, и подбородок не мотался вслед строчкам. Родя съехал на стуле пониже, чтобы заглянуть в треугольник пространства под эдиковой рукой, разозлился на себя и отвернулся. Да какая разница. Может, Эдик в уме решает, прокачал скиллы на больничном. И пусть. У Роди тут свой вариант, шестое задание, между прочим. Новое уравнение. Звонок прозвенел на восьмом. Все подскочили — Родя тоже дернулся, по инерции, шпора свернулась в спиральку и покатилась к краю парты, Родя поймал и незаметно сгреб ее в ладонь. Математичка прошлась к двери, закрыла на ключ, официально обратилась: это не для вас перемена, что не ясно? Пишите, не отвлекайтесь. В коридоре шумели свободные, дикие люди. Родя вздохнул, подумал: так начинаются революции! Угнетенный пролетариат — это я, восстает против тирании господствующего слоя — это ты, и разбивает оковы рабства, вырываясь в сияющий, дружественный мир. Кто был никем, тот станет всем. И подвинул назад черновик. С девятым заданием — геометрическим — не заладилось, Родя перескочил к десятому, потом забил и на него. Повертел между пальцами резинку, повернул чистой белой стороной. Относительно чистой: в мелких дырках от циркуля — последствиях какого-то скучного урока. Циркуль, кстати, у них с Эдиком тоже был один на двоих — абсолютно никому ненужная, нахуй, вещь, которую таскал Родя помимо единственной ручки и штриха, и гордо ждал момента, когда она действительно пригодится, а момент не наступал уже девять лет. Вот Эдик носил реально полезные штуки: все штампованные карандаши и линейки с отцовской клиники, которые Родя ему радостно перегружал, как более ответственному, пока Эдик жаловался, что не представляет, куда их девать, «они же повсюду, Родя, ты что золотая антилопа, остановись, а». Ну вот опять — Родя потер лоб — подумать про Эдика нисхуя. Замкнутый — на нем — круг. Но это ничего не значит: Родя, вообще-то, по-прежнему хорошо помнит весь этот подвижнический обман. Дурацкое робингудство — в копилку к абсолютно, нахуй, ненужным вещам вроде циркуля, — типа «вот я заберу все между нами недомолвки, никому не отдам, сам решу за себя и за того — своего? — парня, как лучше, сам сделаю, как надо». Как тогда, в ноябре, когда обсуждали неловкое, неминучее, непонятное, и Эдик прижался щекой к ладони и сказал извиняющееся: до меня дошло, что тебя-то я до сих пор не спросил, чего ты сам хочешь, мне казалось, светлое будущее настанет, а ты в нем уже будешь. И теперь он так светлое будущее строил — завравшись, строитель, бля. Передовик производства. Сразу ясно: не просто человек так в красных шортах по дому гоняет — коммунист. На полставки. Сверху-то футболка с имперцем Дартом Вейдером, ага. Родя сунул резинку в пенал, откинулся на спинку. Так. Это все он уже на сто раз мысленно пережевал: еще с вечера субботы. Разобрал почти каждый флешбек на кости и мясо: может, здесь все наебнулось? или еще раньше? или вот в детском саду, когда выклянчил у Эдика львенка? и какой на самом деле минус у него в глазах, если он пропустил все на свете? а? Почти — потому что участок с золотой яблоней в прожекторном свете, и двумя — вместе по отдельности — тенями возле нее: внезапно замершей и старательно вылавливающей что-то из рыхлого снега, предупредительно обмотался по периметру красной стоп-лентой, и Родя туда не лез — опасно. Только бродил вокруг. Ладно. Родя вытянул под передний стул ноги, решительно заправил волосы за дужки. Какое там задание, десятое? Оно оказалось плевым. На одиннадцатом Родя слегка расслабился — попустило от самоедства, вроде, помотал головой. Ближе всех сидел Стас — через проход. Для разнообразия Родя заглянул к нему в черновик. Стас напряженно хмурился, потому что проигрывал себе в крестики-нолики. Половина его бланка при этом уже заполнилась другими крестиками. Вот кто точно умел мудро распределять время. — Тозиеров на камчатке, куда ты опять смотришь? — грохнула математичка. — У всех разные варианты. Родя сел ровнее, постучал пальцем по стеклу очков. Он че, один в классе, чтобы к нему постоянно приебывались? Мишень для дартса типа? — Это зрительная гимнастика, у меня глаза устают. Математичка не поверила — естественно. Фыркнула, перебрала янтарь у шеи — рыжие квадратики ударились друг об друга, как четки. — Цирк-то свой здесь не устраивай. Еще одно замечание и сдашь, сколько успел. Цирк, блин. Родя почувствовал, как кривится рот. Просто хит-парад какой-то самых уебанских вещей, хоть галочки ставь: алгебра, клоуны в цирке, скука, надзор, безэдиковость. И все ему одному. Когда математичка заскрипела карандашом, Стас прикрылся ладонью и одними губами спросил «че надо?» Родя отмахнулся: да ниче, в принципе. Ты же не волшебник. И не господь бог, хотя твой отец-раввин вас познакомил. Только они умеют — в теории — щелкнуть пальцами и превратить плохо в хорошо. У людей там, в промежутке, обязательно помещаются еще где-то полсотни этапов. Через четыре задания звонок прозвенел снова. Теперь для всех. Родя встал так резко, что зацепился ботинком об ножку парты и чуть не упал. Эдик впереди осторожно сдвинулся стулом, но подняться не торопился. Математичка отперла кабинет — народ хлынул в дверь с улюлюканьем и завыванием. Родя — в первой волне. После замкнутого пространства класса коридор показался бескрайним, как космос. Он дошагал до фонтанчика, попил, вытерся рукавом свитера, отплюнул вылезшие заново шерстинки, втянул носом вольный, пахнущий сегодняшней столовской капустой, дух свободы. Потом вернулся к своим, занявшим подоконник. Бажена с Беней склонились лбами — рыжее к русому — над мятой-перемятой бумажкой: Беня, сияя, объяснял, Бажена записывала. Родя положил им руки на плечи, просунул голову между их головами. — О чем болтаете, заговорщики? Как уничтожить министерство образования? — О неравенстве, которое у всех в «а» пятнадцатом. У меня не сходится с ответами, — пожаловалась Бажена. — Я его переписала, вдруг кто-то из вас знает, как сокращать. Вот Беня знает. Родя показательно зевнул: а, ясно, не моя тема, растрепал Бене волосы — молоток! — и отодвинулся, пошарил взглядом. Эдик сидел один. С краю, возле окна с трещиной, сложив ноги на батарею и сунув между коленей ладони. Горбился. Родя погонял слюну во рту, дернул себя за внезапно тугой воротник. Вроде несложно: подойти, сказать без наездов, по-нормальному, да хоть и «привет». Выбрать бы только подходящий голос. Расстроенный? Обиженный? Виноватый? Обтер об штаны пальцы. Боря перехватил на подступе: — Д-давай ты потом. Родя сморгнул. — Потом что? Боря разгладил на груди олимпийку, вжикнул туда-сюда молнией. — Все это ваше, что там у вас… Сейчас не трогай Эдика. И так в-все на нервах из-за теста. Теперь Родя понял: а вот кому тоже нужен красный галстук и слушать «пионерскую зорьку» у костра. Человек-ответственность снова с нами: готов раздавать советы и следить, как блюдется общемировая справедливость. — Эдику и одной матери больше чем достаточно. И кто мне вчера слал методички ВК? Видишь, Большой Брат, я по ним действую. Боря ткнул ему в плечо костяшками кулака. — Да я не к тому. Ну плохо он с-себя чувствует, я уже спросил. Не лезь, пожалуйста, сейчас звонок будет. Ого. Родя мысленно досчитал до трех, дальше терпелки не хватило. Теперь, значит, у него и прав-то никаких нет. У Бори — у всего мира — есть, а у него нет. А кто вправил Эдику плечо, когда он провалился сквозь балки в том криповом доме на Нобелевской? Кто притаскивал Эдику запрещенные сласти? Кто, блядь, целовал Эдику его тощие безволосые коленки? Нет, конечно, они все, все вшестером не смеялись над тем, как Соня каждый год придумывала Эдику новый страшный диагноз для физры и ни разу не срифмовали его имя вслух самым очевидным образом, но все-таки. Все-таки. Внутри уже поднялось что-то горячее, как лава, почти до самого горла, сжалось вокруг шеи, обожгло глотку, закипело под языком, и, шипя, опало. Боря, наверное, считал это все с лица, потому что отступил сам, — Родя даже не знал, что он вообще так умеет — отступать, — и показал козу средним и указательным, типа «я слежу за вами-придурками». И повернулся к окну. Не обидчиво, а так, просто. Ну и хорошо. Не хотелось случайно пособачиться и с ним. Эдик вскинул голову, как в замедленной съемке, когда Родя встал напротив. Кажется, ему и правда было не очень: он сидел бледный-бледный, и, типа, еще более мелкий, какой-то весь скомканный, сложенный, как оригами. Только блестели глаза. Родя, наконец, обсмотрел его своими четырьмя сверху донизу и заметил — спустя два урока, надо же — что Эдик в его толстовке. В смысле, в своей толстовке. В деньрожденческой. От этого снова потерялись слова: а Родя же их собирал четыре последних шага, взвешивал, складывал по-всякому. — Да? — спросил Эдик очень усталым голосом. Как будто растормошили среди ночи и заставили подойти к телефону, а он еще не до конца проснулся. Родя перетоптался, сунул руки в карманы джинсов — большие пальцы не поместились — и ответил вопросом на вопрос, вроде как снимая с паузы разговор недельной давности. — Ну так что? Эдик склонился щекой к Звезде смерти, обхватил ладонями колени. — Я помню. Он помнит. Прекрасно. Родя взял себя за подбородок, помял, нечаянно задел вздувшийся прыщ под челюстью, и он заныл, растревоженный. Ну блядь. Хоть бы не лопнул. — Отлично, тогда склероз в семнадцать тебе не грозит, — прорвался Родя-юморист, который к моменту заебал всех остальных Родь. — Короче, не знаю, как ты, но я хочу с этим всем как-то разобраться, — вот, другое дело. — Прямо сейчас, здесь? — поднял брови Эдик. На вытянувшихся веках проступили синие разлапистые жилки, Родя почему-то прилип к ним взглядом и отлип кое-как. — Так ты меня, бля, игнорил. Как еще-то? — Те три сообщения несчастных? — Эдик хмыкнул. Вот щас я спорю хуйню, — понял Родя. — Абсолютную. Которую я не думаю. Испорчу все еще больше. Три, два, один, пуск! — А мне за тобой бежать надо? С белым флагом? Эдик сделал лицом какую-то волну: задвигались лоб, нос, рот, ресницы и даже мешки под глазами. Потом застыли, как врезавшиеся в камень, мелкую жесткую гальку у карьера. — Да ничего тебе не надо. И подходить ко мне с Важным Разговором у Бори на кухне тогда тоже. И Родя подумал: все. Конец прекрасной эпохи. И зазвонил звонок. Внутри головы и снаружи, так громко, настойчиво, длясь и длясь, и Родя опять почти оглох от звука, и немного ослеп, — будто снял очки, и мир остался в качестве минус четыре диоптрии, зыбкий и неустойчивый, — и уж точно онемел. Потому что Эдик толкнулся плечом, залетая в класс, а он только начал произносить его имя буквой в минуту. Э-д-и-к. Тишина упала, как отрезанная ножом. Мертвая, такая, как в ужастиках перед скримерами. — Давай-давай, — позвала в спину Бажена спустя пару сердечных ударов, — ноги в руки, все уже на своих местах. — На своих местах, — вслух повторил Родя. Это было смешное словосочетание, ну серьезно смешное, не настолько, конечно, чтобы прямо улыбнуться, но забавное в целом. И вернулся в кабинет, дошел до стула, к которому прижимал задницу два часа. Шестая парта первого ряда, зеленый проверочный кружок на спинке. Его сраное место, да? Родя сел, взял ручку, увидел, что она валялась незащелкнутая всю перемену, расписался ей на черновике — ну да чернила засохли, и бумага процарапалась. Пришлось отвинчивать шляпку и дуть в стержень. Математичка предупреждающе зацокала. Именно потому Родя еще и шваркнул закрученной ручкой об парту — а хули, блядь. Потом вытащил бланки, разложил их, как пасьянс, веером, лег щекой в локоть, попробовал вчитаться в шестнадцатый номер. Конечно, не получилось. Буквы подскакивали, а цифры смеялись, и синусы, косинусы, параллелепипеды, иксы в квадрате, координатные прямые издевательски наблюдали с листочков, зная, что никто их никогда не решит. Даже и не попробует. Эдик все еще сидел впереди — Родя уцепился взглядом за складку толстовочного капюшона. Он же мог, да? Пока мог. Потом Эдик прижал ладони к лицу, под ушами, будто удерживал себе голову на шее, чтобы не скатилась. Тест лежал перед ним раскрытый только одной стороной. Эдик его не переворачивал. Лампа потрескивала, мигая. Двадцать пять человек в классе — минус Эдик, минус сам Родя — шкрябали ручками по бумаге. Тополь ударился об окно — раз, другой. Родя почувствовал, как мелко трясет правой коленкой, словно разгоняясь. Для чего-то, что вот-вот случится. Разродится, как грозовая туча дождем. Нет-нет-нет. Или да-да-да. Вылезший болт на сидушке впился в бедро, у заднего кармана джинсов. Спинка поскрипывала. Это не мое место, — подумал Родя, пялясь на средний ряд, — не мое, не мое, где мое? Эдик дернулся, наклонился, пошарил в сумке, что-то вытащил, поднял руку. Математичка повернулась к нему всей своей бряцающей янтарной комнатой. — Можно выйти? — голос у Эдика растреснулся. Родя прижал коленку ладонью, потому что дрожь перекинулась и на парту. Прикинул: перемена была пятнадцать минут назад. Конечно, его не отпустят. — У тебя все в порядке, Каспаров? — Можно выйти? — роботически повторил Эдик. Математичка заглянула ему в лицо, будто в колодец, и кивнула. Как-то опасливо. Родя совсем напрягся — желудок по ощущениям смерзся стенками. Внутриледниковый, блядь, период. — Иди-иди. Эдик встал, опираясь на стул. Волосы упали на лицо. Вышел почти торжественно, отводя локти, как на смотре песни и строя. Левой-правой, левой-правой, включите кто-нибудь императору-полторашке имперский марш. Толкнул дверь свободной ладонью. Во второй, в кулаке, Родя увидел белое — конец пластиковой «г». Ингалятор. Для ненастоящей болезни. «На всякий случай», — говорил Эдик с тех пор, как в одиннадцать узнал, что у него нет астмы — только мамашина приебнутость и психосоматика, и по-прежнему клал свою трубку для легких в рюкзачный карман на липучке. Всякие случаи — это когда он паниковал, покрывался пятнами и задыхался. С каждым годом такое случалось все реже — в нынешнем году Родя насчитал только раз, в январе. Когда на ОБЖ им показывали фильм про наркотики, и закадровый голос бодро комментил кадры с язвенными ногами и отвалившимися носами разных маргинальных элементов. Эдик сначала просто присвистывал, а потом стыдливо уполз в коридор и вернулся только к концу урока, зеленый и издерганный. Ходить за собой он не просил. «Это все в моей голове, я сам». Сам. Родя оглянулся. Ну да, Эдику вслед смотрели все. Боря, Стас, Бажена, Миша, Беня. Неудачники. Даже подбородками дернулись одинаково, когда дверь захлопнулась. Общий какой-то энергетический блютус, где все друг на друга настроены. Так. Часы в толстом ободке вертели по кругу три свои стрелки. Тик-таки звучали громко, с эхом, как взрывы петард. Родя расчесал запястье до белых полос, выдрал осточертевшую нитку со свитера. Почему-то вспомнился тот кошмар с рушащимся домом, блядский больной вывих подсознания, мутный и грязный, как сточная вода: они уходят, Эдик остается в нигде. Дальше — ничего, черная подложка для титров. Или вот: они остаются, Эдик уходит. Не в никуда же, а в коридор, в туалет, в медпункт, во что-то материальное, нормальное, школьное — в щелочку открытой Эдиком двери Родя точно видел зеленую стенку третьего этажа и почти учуял печеную капусту. Верно? Родя поднял руку, помахал ей за пятью одноклассниковыми спинами, сказал, прежде чем математичка оторвалась от журнала: — Мне надо… — Что тебе надо, Тозиеров, боже мой? — перебила она. Бежать с белым флагом. — Выйти. — Потерпи, пока Каспаров вернется. Родя ухватил себя изнутри за щеку, потянул зубами кожицу. Подумал: ну какая же ты тупая, откуда ты можешь знать? Чтобы кто-то вернулся, его нужно вернуть — это репост из группы про психологию коллективов. И что вообще там, за дверью? И собрал с краев парты листы, расстегнул рюкзак, смахнул туда все остальное: пенал, шпору, резинку с бывшей рожей, вывернул лямку и надел через грудь, как орден. Отодвинул стул и встал. Дошел до математичкиного стола и шлепнул ей бумажную пачку прямо поверх журнала. Спросил: — Теперь можно идти? Математичка поморгала — тушь обсыпала пеплом щеки. Родя почти видел эту полоску загрузки у нее в мозгу — двадцать процентов, пятьдесят, девяносто. Сотни ждать не стал: пролез между рядами, нечаянно пнул чью-то сумку, почувствовал, как пялится на него весь уже класс: и свои-родные, и знакомые, и те, с кем он только здоровался с утра. Провожают. Надавил на дверную ручку. — Сядь обратно, я тебя не отпускала, — завелась математичка. Родя переступил через порожек и зачем-то скрестил пальцы. — Я же закончил тест, не переживайте. Я сам себя отпустил. Тоже сам. За дверью, конечно, был только пустой светлый коридор. Всамделишный, отдежуренный старшаками. Родя выдохнул и рванул. Мимо десятка других нумерованных кабинетов, треснутого окна, стенда «отличники уебы», — букву «ч» давным-давно оторвали, — мимо фонтанчика, бумажной новогодней растяжки, живого уголка с единственной диффенбахией. Прямо и прямо, а потом завернул за угол, чуть не влетев носом в косяк, и снова побежал. И все учителя, и ученики, и поварихи в столовой, и ляльки в детсадовской пристройке, наверное, слышали, что это несется, как бешеный, Родя Тозиеров, девятый «а». И сотрясает своими ботинками — даже не сменкой! — земной шар. На бегу Родя судорожно перебрал варианты: медпункт еще не работал, в рекреацию Эдик один не ходил — иногда там зависал Гена с бандой. Туалет, значит. Тайная комната. Последняя дверь в самом конце, в тупичке. Возле нее Родя и затормозил, раздышался, оттянул прилипший к спине свитер, положил ладонь на крашеное дерево. На секунду — снова — показалось, что там, внутри, никого не будет. И не было никогда. Кошмар в кошмаре, типа как зеркальная комната на аттракционах. Какой-то температурный бред. Но колотило совсем реально, и Родя толкнул дверь. Да. Эдик. Эдя (ребята), Эдюха-муха (садик), Эдичка (мамка), Эд (Колда), Эдуард Федорович Каспаров (паспортистка три года назад), Каспаров-к-доске (математичка) стоял над раковиной, вжавшись животом в фаянсовый край, и вздрогнул от шума, свелся лопатками. Покосился на Родю и сразу же отвернулся, наклонился, задевая челкой кран. Родя скинул рюкзак в угол, шагнул к нему, подхватил нападавшие на лицо волосы, собрал пальцами сверху и придержал. Эдик наощупь двинул ему локтем в бок, попал куда-то выше пупка. Болюче — Родя охнул, но подошел ближе. От Эдика резко пахло кислым, ингалятор валялся в решетке мыльницы. В сливной дырке кружилась, покачиваясь, неразжеванная таблетка. И что-то еще вокруг — прозрачно-желтоватое, как жир на студне. Ага. Ладно. Свободной рукой Родя сильнее открутил вентили — ну, чтобы это вот быстрей уплывало. Струя ударилась холодная, стылая, — горячую воду подвели только к первым этажам, — раздробилась об дно, забрызгала Роде рукава. Эдик поднял лицо — все в красных пятнах. У него слиплись с углов ресницы и от нижней губы вниз тянулась слюнная нитка — Родя смотал ее пальцем и сунул под кран. Эдик брезгливо наморщился, но промолчал. Набрал в горсть воды, обтерся, снова согнулся — намокли завязки на толстовке — и задышал ртом, как собака, перебрал ладонями по бортику. Родя осторожно похлопал ему по спине, типа давай, не стесняйся, все ок, посмотрел вокруг, подумал как-то легко и ясно: все настоящее — вот туалет, вот труба, вот кран, вот человек, который, по ходу, только что проблевался из-за меня в раковину, и которого я пиздец как…. — Что? — глухо переспросил Эдик, распрямился, двинул плечом. Родя вытащил руку из его вихров и повторил. Заждавшееся слово соскользнуло с языка, проскочило в зубную щель, выпало на плитку. Глагол несовершенного вида, второе спряжение, настоящее время. Прошедшее тоже. Кажется, будущее. — Еще, — сказал Эдик, взял себя за локти. Распахнул зачарованные глаза — ресницы расклеились. Родя сказал еще. Помолчали. Потом Эдик проморгался, будто сон сгонял, сфокусировался взглядом обратно, вдавился бедром в фаянсовый край, булькнул горлом. Родя вгляделся: не тошнота — смех. Ямки на эдиковых щеках прочертились не обычно мягкие, а резкие, как шрамы. — Ты просто… Ты еблазавр. Придурок, блин. Знаток момента. Господи, блядь. — Извини, — ответил Родя. — Извини, ладно, за все. Что с тобой случилось? Эдик пнул кроссовком кафельный стык. — Я не знаю. Оно все навалилось, бля, сразу: с др от температуры полоскало, сегодня эти задания по времени, как настоящий экзамен, не войти-ни выйти, сидишь, как в гробу, от маминых таблеток нифига толку. Родя поглядел в слив — пустой и черный. От него мелко расползалась во все стороны паутина сколов. — Че за таблетки? — От нервов что-то. У нас в серванте больше лекарств, чем в аптеке, — мама все с больницы чемоданами носит. Я поискал с утра, меня совсем расколбасило. Не помогло, ага. А потом ты решил со мной попиздеть, что не надо тебе ничего и вообще, все это зря. Зря. И я просто, не знаю, потерялся… — Эдик запнулся, потом улыбнулся половиной рта — почти жутковато, отшагнул. — Теперь мне достаточно не все равно, как считаешь? Или мне типа наизнанку каждый раз выворачиваться, чтобы тебя осеняло? Запомнил, значит. Родя перетоптался, растеребил колкий свитерный рубчик. Ну как вот Эдику объяснить, что это все неправда, случайный мусор из помойного рта. И хрен с ним, с сониным отпуском, с вечерами алгебры, с смсками, забыли-забили, чего они вообще стоят против той секунды, когда Родя вдруг испугался, что за туалетной дверью пусто. Во всем мире — пусто. — Извини, — еще раз попробовал Родя. Осел вниз — медленно, будто на грузовом лифте ехал, — стукнулся коленками об пол, взялся Эдику за шлевки штанов, потянул к себе, зажмурился и прижался виском к животу. — Спасибо, что ты тогда, ну, у Бори, все правильно понял. Что не дал мне по роже, например, не попросил отвалить со своим пидорством вонючим, чтобы не заразиться, не сдал остальным. Что ты вообще услышал. Я даже не представлял тогда, что ты можешь тоже — как я. И что ты здесь — не в туалете, в смысле — тоже спасибо, честно, Эдя. Честно. Эдик наверху издал птичий звук: то ли свист, то ли хрип. — Встань, пожалуйста, грязь такая. Родя помотал головой, улегся щекой на штурмовиков плотнее: — И день рождения твой я зря пропустил. Давай тебе именины отметим по-людски, хочешь? Со всеми, или только мы с тобой. Киношка, ночевка, шампунь, торт «Прага», или можем чисто по центру пошляться. Я, правда, не знаю нихрена, когда у твоего имени праздник, но в интернете же все есть. — Поднимайся, — как-то беспомощно сказал Эдик. — Ну поднимайся, ну, Родя, ну ты что делаешь, зайдут же, увидят. Про «увидят» — это Родя сам обычно говорил, потому что Эдик уже наполовину жил в своей большой благосклонной столице и постоянно забывал, что в северной глухомани на триста тысяч их с радостью отпиздят до кровавой ссанины за любой непацанский жест. Но прямо сейчас Родя решил — похуй. Немножечко же можно, да, чуть-чуть совсем, бог простит? Переступил коленями ближе, сцепил пальцы в замок — крепкий, аж в костяшках заныло — за эдиковой спиной. — Подожди сек. Эдик был теплым даже через толстовку. Родя ткнулся в нее, — мягкую, глаженую, больше не пахнущую магазином, — носом. Очки вдавились оправой в брови и вокруг глаз. Ну и что. Все так, все на месте. Эдик положил ему ладони на волосы, разворошил, погладил от ушей к затылку, поддевая дужки. Потом выдохнул: — Давай, иди сюда. Родя расщурился, кое-как встал и не разомкнул — не смог — рук. Эдик наклонил к себе за шею, тронул непривычно ледяными ладонями выше, у лица, прижался щекой к щеке. Теперь ужасно захотелось его поцеловать, но Эдика типа стошнило сколько-то минут назад, и он бы не дался, так что пришлось стоять так и держаться друг за друга, как люди, попавшие в шторм посреди океана. — Ты тоже извини, что я не отвечал. Я читал, но, наверное, стремался узнать, до чего мы в итоге договоримся, — Эдик сунулся носом к плечу. — Вживую оно как-то попроще, понимаешь. И за маму. Тупая была идея, конечно. Ты не думай, приходи, когда получится. Я просто хотел, чтобы все было хорошо. Родя протянул мизинец: пусть будет. Эдик молча и серьезно за него схватился. Родя поднял им руки, как боксерам на ринге, и потряс в воздухе. Кто-то прошагал в коридоре — шурх-шурх — совсем близко. Эдик замер — олень, блин, под фарами. Родя повернул его за плечи и подтолкнул от себя к кабинке — ну что ж ты, отмерзни — а сам подпер лопатками стену. Взял из мыльницы ингалятор, сунул в задний карман, конспиративно потянулся к крану, но отвинтить не успел — дверь открыли, и Родя застыл с растопыренными пальцами. Почувствовал, как взмокает затылок, оглянулся. Оказалось: какой-то совсем кнопочный пиздюк в толстом болоньевом комбинезоне. Может, даже из одного класса с бориным Жориком. Родя расслабился, и тело как-то сплющилось: из позвоночника будто выбили все диски. Даже колени задрожали от огромного, вселенского облегчения за все разом — за найденного Эдика, за сказанное — и не одно — слово, за зажегшийся среди блуждающих огней маяк, за то, что это всего лишь ребенок, рандомный десятилетка, а не Гена и не какой-нибудь взрослый. И сообщил: — Тут все занято. На второй этаж шуруй. Или к девочкам. Ребенок неуверенно похлопал глазами, попытался заглянуть в проход, за Родю. Родя уперся кулаками в бока, переступил ботинками, сделал суровое старшеклассное лицо. Подумал: не сейчас, мелкий, не сейчас, у нас тут момент с Эдиком, тебе на такое рано еще смотреть, ты только-только с началки. — Все-все занято? — переспросил ребенок. — Все-все, — подтвердил Родя. — И дверь закрой, как было. Ребенок послушался, умница, и зашуршал штанами по этажу в обратном направлении. Родя вернулся к кабинкам. В крайней, распахнутой, Эдик сидел прямо на ступеньке, скрестив лодыжки, и, не мигая, рассматривал свои носки — шерстяную оранжевую полоску между кроссовками и краем джинсов. — Я героически спас нас от пятиклассника, — Родя передал ему ингалятор, чтобы не раздавить, сел рядом — ноги ослабли, как после марафонской дистанции, — и обнял Эдика за шею, уткнулся в волосы. У самого темечка запах имбиря перекрывал тошнотный. — Хотя, может, это тебе надо было с ним пообщаться, вы примерно в одной весовой категории. — Ну ты трепло, — покачал головой Эдик. И сам поправился до того, как Родя возразил. — Не всегда. — Я не врал про то, что сказал. — Я знаю. И я. Эдик положил на коленку ладонь, повернул, — натянулись все полоски: линии жизни, любви, судьбы, про которые говорили на «Битве экстрасенсов», — Родя пролез между его пальцев своими, сжал. Потом закатал Эдику рукав толстовки и повернул часы за ремешок.  — Десять минут до перемены. Ты вернешься дописать пробник? Я типа сделал меньше половины и съебал. И почувствовал, как затряслись под рукой эдиковы плечи — он засмеялся по-настоящему, громко, как не смеялся над шутками, сгорбился, налег вперед животом, будто перед прыжком. В пустом туалете звук отскочил от стен эхом — не смылся в бачок, не ухнул в сливную дырку, не вылетел в форточку, — остался и срезонировал. Я сломал человека, — ужаснулся Родя, — и гигантская мать этого человека порежет меня на выпускные ленточки и будет права. И спросил: — Ты что, а? — А я ничего и не написал, — сказал Эдик, дохихикивая. — Представь себе — ничего. За два с чем-то часа. Только фамилию и номер варианта. Пойдем, я сдам бланк и соберу вещи. А потом вместе свалим. Он поднялся, но Родя дернул его за запястье, усадил обратно, заглянул в лицо близко-близко. С такого расстояния было видно даже выцветшие веснушки у Эдика вокруг носа. И розовую облизанную корку на верхней губе. — Да ну, еще есть время. Начать «а» — часть ты точно успеешь, ты же столько в это задрачивал. В смысле, вложился. Эдик откинулся на перегородку и посмотрел в потолок. — Ну и что. Родя растерялся: как так? Это же алгебра — залог успеха. Эдик же носился с ней, как с олимпийским факелом: посещал все дополнительные, нарешивал сотнями задания, тратил на варианты вечера. Кто, если не он, проложит путь через тернии к звездам? Сразится с лернейской синусо-косинусной гидрой и победит? — Тебе все еще хреново, да? — Мне нормально, — отмахнулся Эдик. — Я просто хочу домой. Ко мне или к тебе — неважно. Просто пойдем домой. Ладно? Мы же можем? Родя вздохнул. Конечно, судьба человечества в вонючем школьном туалете сейчас не решалась, но как-то оно выходило неправильно. То есть непривычно. Воистину, блядь, бойтесь своих желаний. По-нормальному Эдик должен сейчас сидеть в кабинете, а не на грязном кафеле, и блистательно зарабатывать себе пятерку по матеше в аттестат. Но ведь и Роде не хотелось здесь быть, а палочкам Твикс надо держаться вместе. — Ну хорошо. Погнали тогда. Родя первым сполз со ступеньки. Снял очки, протер свитером, надел обратно, прижал пальцем к переносице, накинул рюкзак. Эдик встал следом — еще слегка зеленый, встрепанный, но в целом куда больше похожий на живого, чем минут пятнадцать назад. Родя расправил ему влажные завязки на толстовке, развернул часы циферблатом наружу, щелкнул Дарта Вейдера на животе по шлему — прости, мужик, сегодня выиграла светлая сторона, — Эдик айкнул и ткнул Родю в плечо, потом прошагал и пнул ногой дверь, спохватился и придержал за ручку, чтобы не ударило. На пороге — границе внешнего мира — Родя его все-таки поцеловал. Целился в щеку, но попал в сиреневую тень под глазом, случайно лизнул ресницы, и наклонился, чтобы Эдик поцеловал тоже. Закрыл подбородок ладонью, чтобы не подавить прыщ. Эдик взял его за уши и приложился губами к ямке под носом. И Родя совсем проснулся. До звонка они постояли возле фонтанчика: Эдик пил и умывался, и отфыркивался, и волосы опять налипали ему на виски и не заминались обратно. Потом все три этажа сотряслись от нарастающего в глубинах классов гудения, и один за одним пооткрывались кабинеты. Их триста третий тоже. Родя нашел себе плохо просматриваемую позицию на подоконнике и швырнул туда рюкзак. — Я щас вернусь, — пообещал Эдик. — Скажу математичке, что был в медпункте. Будь здесь, ок? Родя кивнул: будто он куда-то, блин, собирается. Нет, спасибо, такого забега ему на пол-жизни хватило. Провалившееся в ботинки сердце по-прежнему там и стучало, громко и часто, прямо в носках, и Родя надеялся, что оно не выскочит через дырку на пятке. Эдик с размаха врезался в поредевшую выходящую толпу — крейсер Аврора — и его тут же закрыли чужие спины. Родя последний раз ухватил взглядом смешно торчащие вихры, сморгнул, достал телефон, разблочил, чекнул время — одиннадцать сорок. Мать, вроде, собиралась до вечера к бабушке с дедом помогать с ремонтом. Нормально. Значит, пойдут к нему. И ничего не будут делать — только валяться на кровати и тискаться. Эдик на пять раз почистит зубы гостевой щеткой, и тогда они нормально поцелуются. И Родя перетрогает его всего заново — родинки-синяки-трещинки, как учила Земфира, — вряд ли что-то изменилось с февраля, но вдруг. И потом наглаженный Эдик зажмет ладонью рот, и Родя скажет «да мы тут одни, но я могу включить радио, подпоешь», и Эдик закатит глаза, вывернется из-под рук и шлепнется сверху, задницей на живот, — и если отобьет Роде селезенку, Родя его только поблагодарит — и расстегнет чьи-нибудь штаны. И какое у Эдика будет при этом лицо — может быть, сосредоточенное и серьезное, потому что у Роди-то джинсы на трех болтах и молнии, — неважно, Родя заглянет в него снизу вверх и снова скажет, но уже другое. Повторит, точнее. А может они будут тупо семь часов пить чай на кухне, и Эдик объест весь шоколад с «птичьего молока», чтобы Роде осталось его любимое суфле, и неизбежно расцветет красными аллергическими точками от подбородка до лба, и Родя все равно ему повторит. А может они порубятся в Колду. Или послушают «Кино» и «ГрОб» вперемешку с эдиковой эмокор-иностранщиной. Или найдут ту разнесчастную петарду и пальнут ее с балкона на радость соседской таксе. Или поделают английский на понедельник. Или в сотый раз пересмотрят «Месть ситхов». Или че-то другое. Любое. И, наверное, придется еще поговорить. Об уроках — не школьных. Об итогах — не экзаменационных. Завтра. Или попозже — весна долгая-долгая, а за ней — долгое лето, а зима вообще бесконечная — каждый год наступает, как навсегда. Обязательно. Когда Эдик вернется. Родя проверил телефон, надавил на цифры пальцем. Математичка что, светит Эдику лампой в глаза и сует степлерные скобы под ногти? Плачется, что хочет идеальную ведомость? Рассказывает, что без этого пробника на эдиковом будущем можно крест ставить? От окна потянуло холодом. Родя поерзал, отодвинулся к стенке. Теперь было видно только часть класса: шкаф с учебниками, три последние парты в ряд, кашпо со свисающей кучерявой лианой. Родя задумался: и когда она успела так разрастись? Решил: надо будет узнать у Эдика, если он вернется. То есть когда. Когда. Господи, ну что за хуйня. Сказал же, что щас. Вот и все. Чтобы не сидеть просто так, Родя расстегнул рюкзак — скиданное на уроке валялось там, как попало, — и переложил тетрадки, смял ненужные черновики. Вытащил пенал, открыл, запихал внутрь ручку, шпору, циркуль, пошарил по дну в поисках завалившейся за подклад резинки. Нашел и достал, повертел ее, — круглую, как Луна, твердую, как камень, — и на ладони остался чернильный отпечаток от бывшей закрашенной рожи. Такие смываются плохо. Поднял голову: в проеме кабинетных дверей окруженный ребятами Эдик прижимал к себе сразу сумку, книжку и сменку. И смотрел. Поймал взгляд, улыбнулся — и Родя почувствовал, как разъезжается в ответной улыбке рот, раньше, чем осознал эдиково возвращение. Наконец-то. Как в стихе: всем смертям — и математичкам — назло. Разжал пальцы — резинка упала в пенал. Позже отдаст. — Привет, — одними губами произнес Эдик за три шага до. Как будто они встретились на «Жди меня» спустя десять лет, а не минут, как будто они вообще разлучались. — Привет, — сказал Родя и потерпел, пока Эдик эти шаги сделает и встанет рядом. Потом закинул ему руку на шею, задержался на плече ладонью и сам от себя одурел. Эдик придвинулся, заехал по бедру сумкой, чуть не уронил сменку, а книжку Родя у него все-таки выхватил — от греха подальше — и прижал к груди, как младенца. И снова повернулся к Эдику — обсохшие волосы уже начали закручиваться колечками обратно, темные пятна на толстовке почти исчезли. Наверное, так приклеенно пялиться на другого пацана посреди коридора было палевно, но Родя не мог заставить себя перестать. И не хотел даже. Пусть сегодня за прятки отвечает Эдик, Родя берет один-единственный за полтора года выходной и отрывается по полной. Все. Нахуй. Эдик со всей ответственностью прочертил глазами дугу. Несколько дуг, целую радугу. Родя проследил за последней ленивым взглядом. Ну да, точно, вся их команда по спасению мира от уныния и скуки переминалась с ноги на ногу на расстоянии полуметра, и если это и был какой-то фильм, то уже не вестерн и не ужастик, а сопливейший ромком. Боря похмыкал первым. Из-за его плеча Бажена сложила пальцы в окей-кружочек. — Ну и? — Мы с Эдиком, — сообщил Родя. — Мы. — В-вы что? — А это законченное предложение, — ответил Родя. — Мы с Эдиком. Вот прямо щас мы уходим с этого праздника жизни. Мы уходим, Эдик? — Мы уходим, — подтвердил Эдик. Его левый ботинок прижимался к родиковому правому, практически наступая. Следующей стадией слияния, наверное, считался только симбиоз на уровне молекул. — Математичка разрешила мне переписать тест на следующей неделе. А вот Роде бы она ничего не разрешила — только самоубиться и не трепать нервы. Да она, блядь, даже выпускать его не хотела, даром что Родя честно сдал всю свою исписанную крестиками макулатуру. Но где-то в глобальном смысле Родя ее понимал — это же Эдик. Типа он бы тоже Эдику разрешил взорвать какую-нибудь звездную систему, например. Или совершить вооруженный налет на кондитерскую, какой, в жопу, тест, господи. — Включил щенячье обаяние, м? — Завали хлебало, — ласково попросил Эдик, и всемирная черепаха перестала ворочаться, и замерли все три слона, и планета Земля, соскользнувшая с их спин, щелчком вернулась на свое законное место. Родя дотянулся до завязки на его толстовке и дернул. Оглянулся ко всем и подмигнул, проверяя настройки общеэнергетического блютуса: — Че, хотите свалить с нами, задроты? Или еще останетесь? Сработало как надо: звонок еще не отдрожал до конца, замерев на самой высокой тоненькой ноте, а Родя уже выскочил на лестницу, заставив новенького непривыкшего информатика шарахнуться в сторону, перехватил книжку Эдика другой рукой, оттолкнулся от перил и полетел дальше вниз. Впереди маячила только стасова голубая рубашка и, конечно, мишина олимпийка, потому что Миша был районной звездой нормативов по бегу и несся, как заправский спринтер. На втором пролете Стас все-таки выбыл — то есть, стратегически отступил. На третьем Родя споткнулся об собственный развязавшийся шнурок, но собрался и рванул опять — второй за это дикое, ебанутое, калейдоскопное утро раз. Расступились какие-то опаздывающие со столовки дети, потные старшаки с физры прижались к стенкам и заулюлюкали, завуч попыталась придержать за рюкзак — «вы с ума посходили, конец света, что ли!» — стены слились в общий зеленый фон, и сквозь резь в боку и сердечный грохот Родя, как приход, словил странное чувство причастности. Подумал: вот он я, здесь, ого, и это мои ноги бегут, и это мои руки держат сраный учебник — что за учебник, кстати? — и это мои очки щас спадут, — и моя мать меня за это убьет, — и это моя школа — как я ее ненавижу, и это мои крутые друзья — вот их я обожаю, а вон того неспортивного задохлика, отставшего уже на первой ступеньке, — немного по-другому, и это мой путь гонщика, и я в душе не ебу, куда он приведет, но приведет же куда-то, а пока хорошо просто бежать, еще бы музыку сюда — мою тоже, и вот это охуенно меня растащило, — кислородное голодание, наверное, — такого не было даже от бажениной сигаретки с сюрпризом в прошлом году, вау. Вау. К четвертому пролету свистело в ушах, волосы совсем забились в рот, Родя отплюнул их, оглянулся — кто-то затопал слева, заломив крутой вираж. Боря. Который поравнялся и многозначительно хлопнул по плечу. Родя кивнул: ага, ладно, и тебе спасибо за психологию коллективов, но я сегодня приду вторым, ок? И взялся за рюкзачные лямки, пригнулся. Мишина спина с цветочком паленого адика оказалась так близко — руку протяни, но тут же ускользнула — Миша перепрыгнул две ступеньки разом и выскочил в фойе, у пустой вахты, и вскинул победно кулак. Не затормозивший Боря врезался в него на полном ходу. Родя навалился на них третьим и простонал: — А вот в следующий раз… — …да-да, победишь, мы в курсе! — сказала — внезапно — Бажена. Значит, добежала четвертая. Родя встретился с ней — такой же раскрасневшейся и взъерошенной — взглядом поверх новообразованной кучи-малы и отбил пять. Потом повернулся к лестнице. Следующим спустился Стас. Прогулочным шагом уверенного в себе человека. Хмыкнул над их человеческой многоножкой и тут же свернул к раздевалкам. Беня с Эдиком даже не стали делать вид, что торопились, и финишировали, о чем-то переговариваясь. Родя помахал им учебником и сел на лавку, пытаясь раздышаться. Поправил, наконец, съехавшие очки. — Из плюсов: завуч назвала вас — нас — наглухо ненормальными, — радостно сообщил Беня, когда подошел. — Поздравляю. Из минусов: возможно, она придет сюда, чтобы высказать это каждому лично.  — Тогда б-боевая готовность — минута, — сориентировал всех Боря. — В-выйдем через задний двор, если что. Вернувшийся Стас вывалил из охапки на подоконник семь курток: налетайте. Родя втолкнулся в свою, подал Мише — мишину, а эдикову вытащил за капюшон и отложил в сторону, потому что сам Эдик на соседней лавке стремительно переобувался из кроссовок в ботинки. Его сумка валялась рядом, Родя расстегнул липучку — штук десять стоматологических карандашей перекатились по дну — и запихал туда книжку. — Серебро, кстати? — спросил Эдик, складывая кроссовки — подошва к подошве — в сменочный мешок. Родя надел шапку и покачал головой. — Бронза. Соперники, конечно, сильные, но у меня типа еще два года для чемпионства. — Жду с нетерпением, — Эдик вжикнул молнией куртки. — Навещу тебя со сломанной шеей в больнице, принесу лимонов. Где твои варежки? Бессмертная классика. Родя сунул ему под нос ладони и покрутил — ну вот они, родные, на мне, посмотри. Эдик шлепнул сверху своими, перекинул сумку через плечо, потянулся за шарфом и замер, указал Роде за спину и отступил. Фильм снова превратился в экшн: нижняя завуческая часть — туфли и колышущаяся юбка — уже наполовину торчала в пределах видимости и становилась больше с каждой новой ступенькой. Родя тихо свистнул. Боря оглянулся и кивнул подбородком на узкую дверь за раздевалкой, и они двинулись осторожно, как по тонкому льду: секция девятых, восьмых, седьмых. А потом занырнули в душную тесноту хозкладовки. Пахло пыльными тряпками и еще чем-то ветхим, стариковским, и Родя, шаря вокруг руками, решил, что когда станет дедом — через миллион лет, ага — то будет пахнуть каким-нибудь табаком с Альфа Центавры или куда там ему откроют первую межгалактическую визу. И Эдик, наверное, скажет: где твои, блядь, нановарежки, ты знаешь, какая в космосе температура? Рядом кто-то чихнул. Родя подскочил, запнулся об швабру, уронил, и кто-то — этот или другой — взял его за левую руку, кто-то еще — за правую, кто-то подпихнул в спину, кто-то снес железное ведро, кто-то прошептал «где эта ебаная ручка?», кто-то догадался включить фонарик на телефоне. Подсвеченные желтым лица казались совсем инфернальными, зыбкими, а кладовка превратилась в нарнийский шкаф — перевалочный пункт между мирами, — Родя пожал и отпустил чужие пальцы, налег вместе с Беней на дверь, и она поддалась, распахнулась с раскатистым скрежетом, и топкая темнота отпустила их домой, в весну. На заднем дворе было светло и пусто. Распогодилось: большое теплое солнце зависло над третьим этажом. Ветер гнал по крыльцу кофейную жестянку, рассыпавшую за собой мятые бычки и батончиковые обертки. — Давайте чуть-чуть постоим, — предложил Миша. Родя глубоко вдохнул все это — март, Деринск, легкую облачность, пятницу, жизнь. Постоим, ладно. Свободные же люди. Уточнил: — От математички ушли, от завуча ушли, от кого еще нам надо? — От административной ответственности за сломанную швабру, — улыбнулась Бажена, обстукивая карманы. Родя кинул ей свой распотрошенный «элэм», подшагнул, снял варежки и прикрыл зажигалку ладонью. Чиркнуло колесико. Родя затянулся, закашлялся, затянулся снова, по-нормальному. Встал справа, чтобы ни в кого не летел дым, пронаблюдал, как Эдик заматывает себе шарф кисточками вовнутрь. Как Миша с Беней футболят друг другу жестянку. Как распутывает наушники Стас. Как Боря заправляет смеющейся Бажене волосы под некотячью шапку. Это было слишком много. Родя зажмурился. И тут же открыл глаза, потому что Беня спросил: — Смотрите, че, реально ласточка? Пришлось поднять голову. На линии провода, перечеркивающего надвое чистое небо, сидела какая-то птица. Небольшая, темная, с хвостом-галочкой. — Да ну не, — засомневался Боря. — Но ведь похожа, — возразила Бажена. Родя затушил сигу об кирпич и отлип от стенки. — Право ответить предоставляется Станиславу Раввиновичу, пожалуйста, Станислав, блистайте. Стас нахмурился и приложил перчатку ко лбу козырьком. — Какая, нахрен, ласточка, они в мае прилетают. Когда мошки и тепло. — Может, ебанутая ласточка, — Эдик поддернул лямку сумки. — Ласточка-неудачница. Все перепутала. Родя как раз до него дошел и встал рядом. Коснулся плечом плеча. Снова взглянул на птицу: она перебралась по проводу выше, к оплетке столба, хлопнула крыльями и замерла — загадочное недвижное пятнышко. — А если стриж? Стас задумчиво почесал щеку. — Нет, стриж крупнее. Отсюда не разглядишь, но точно таких я в Деринске не помню. Боря спустился вниз и подвел общий итог: — Значит, какой-то неместный вид. Неопознанный летающий объект. Миша подпинал банку к крыльцу, вернул на перила. — Синяя птица? — Правда она, блин, черная, — хмыкнул Стас с последней ступеньки. — Не катит. Другие версии? — Личинка птеродактиля из парка Юрского периода. — Би-о-ло-ги-чес-ко-е о-ру-жи-е. — Ага, начнет радиоактивно гадить на людей, выживут только сильнейшие. — Да откормили воробья тупо, тут весь двор в семках и сухариках. — Птица счастья завтрашнего дня, — сказал шепотом Эдик. Но Родя услышал и скосил взгляд. Эдик еще смотрел вверх, — даже не на птицу, а куда-то сквозь, за горизонт, в открывшуюся ему одному истину, - щурясь от солнца, торча из шарфа острой косточкой кадыка. Ветер трепал его вечную кудряшку над лбом. Сегодня уже обогнало вчера, и завтра, если верить песне, собиралось стать лучше.  — Пойдем, — позвал Родя, когда сглотнул. — На марике до меня за две минуты доедем. Почувствовал сунутую в карман куртки ладонь, опустил туда свою и над мелочью, билетиками, жвачкой, ключами и выпавшими из пачки сигаретами встретил — снова и опять — эдиковы пальцы.