Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

День рождения у Эдика получился просто бомба. В смысле с таймером и оглушительным «бумом» в конце. И крутой парень не оглянулся на взрыв. А Родя — Родя оглянулся. Он-то крутым не был. Началось так: март и суббота. Трамвай встал на Медгородке — ближе к водохранилищу, чем к центру. Потом позвонил Стас и вместо привета спросил: — Два дебила — это сила, а один дебил кто? — Эээ… Не сила? — после полутора часов с Робертом Сергеевичем соображалось туго. Голова болела, будто ее сквозь виски накололи на шампур и теперь медленно проворачивали над мангалом. Черти. В аду. Вдобавок трамвайная водительница стучала своей кочергой по рельсам, что-то проверяя. Грохот отдавался прямо в мозг — и он пух, распирая изнутри черепную коробку. — Ты, — сказал Стас. — Ты один дебил. — И почему? — Потому что ты время видел? Родя отнес трубку от уха, включил экран — у черепа с заставки из глазниц лилась пиксельная кислотно-зеленая жижа — и именно так узнал, что сейчас почти четыре. Час обезьяны по японскому времени. Наверное, мартышки с тарелочками. — Ну бля. — Вот тебе и бля, — назидательно сообщил Стас. — Я тут один топчусь, мерзну. Мы на сколько договаривались, помнишь? Нужная циферка вспыхнула перед глазами сверхновой. Ослепительной, как белая текстовая полоска в вкшной личке, где Родя вчера своими же руками набрал Стасу, что да, в четыре освобожусь уже, окей, сходим Эдику за петардами на традиционное праздничное оралово и затаримся пивом к киношке, встретимся на твоей остановке. Проснувшись в обед — птички не пели, снегодождь лупил в карниз, — после половины ночи залипания в Колду, загрузившись репетиторскими тетрадками и с первого раза поймав однёрку, Родя был честно уверен, что хоть где-то все идет по плану. Оказалось — все типично летело в пизду. — Встал трамвай, я что сделаю? — Позвоню Стасу и предупрежу? Я-то откуда должен знать? Родя собрал пальцами складку на переносице, подергал туда-сюда. Слишком много вопросов. И вот этой усталой тональности «для самых маленьких». Спасибо, наелся. Эдик ее теперь полной ложкой накладывал, с горкой — кушай, не обляпайся. — Ну я думал успею. Извини, а. Стас длинно вздохнул. — Ясно, схожу, короче, один. Какие брать? — Да любые, — ответил Родя, — один хер китайские. Тетка справа неодобрительно прицокнула языком. Мат ей, очевидно, не понравился, — ну Роде, вон, тоже не нравилось, что ее шуба воняла кошачьей мочой и ее огромный пластиковый пакет «С новым годом, с новым счастьем, дорогие россияне!» давил Роде на ногу, но он же не возникал и не напоминал, что уже весна, и россияне быть дорогими давно перестали. — Три штуки норм? — уточнил Стас. — И хлопушек пять-шесть. — Да, я, может, еще из дома захвачу, вроде валялась одна с моего др. — Что по пиву? По рельсам снова ударило — Родя аж подскочил. Рюкзак сполз с колен и обвис лямками до пола, пришлось перехватить их, пока не запачкались, и намотать хлястики на ладонь, как вожжи. — Баклажку незаметно в зал не протащим, возьми чего-нибудь поменьше. Но не в жестянке, она палевно шипит. Нам можно нормальное, денег же хватит, а Эдику вот это сладкое, че он там пьет всегда. «Эссу»? Ты унесешь? — Нет, я же не ебанат, — сказал Стас. — Боре позвоню. У человека есть совесть и чувство времени. — И две свободные руки для пива, ага, — хмыкнул Родя. — Мы тогда от него потом и пойдем. Там в семь возле входа? В открытые двери дунул ветер, снежный и тяжелый, — явно с воды, — и зашевелил Роде волосы надо лбом, тронул под курткой снизу, у живота, — надо было надевать майку под свитер, — растрепал мех на теткиной шубе, и она завоняла еще сильней и отчетливей. — Вопросы к тому, кто проставляется. Загляни в конфу, Эдик всем сразу писал. — И что ты психуешь? — Я не психую, — возмутился Родя. — Я, бля, спокоен, как Далай-лама. Щас буду мантры читать. Да, в семь. Сначала отдаем подарок. Попозже вечером петарды. Доволен? Стас прошуршал чем-то в трубке, плечом, может. Ответил ровно. — Очень. Ты только туда не опоздай, хорошо? — Куда ж я от вас денусь, — отмахнулся Родя. Соединение щелкнуло, и вызов завершился. Телефон не попал обратно в карман ни с первого, ни со второго раза, и Родя решил, что все-таки действительно немного психует. Неделю назад, утопив в черной луже проездной, жвачку и настроение, он, кажется, запустил какую-то ненормальную цепную реакцию, и все вокруг треснуло, разошлось по швам, и Родя тоже, потому что нитки лезли и из него. У треников, наконец, оторвался лампас. У свитеров свисала с рукавов бахрома. Разлохматились все шнурки на ботинках. Это бесило. Не нитки, а вообще. В четверг, на перемене, Эдик взял у математички со стола ножницы, поднял Роде ладони и обкромсал кругом волосатые края на водолазке. Насобирал шерстинок в кулак, как гусениц, сходил ссыпать в мусорку, вернулся, и долго — пока Родя не покашлял, типа алло, мы в классе, увидят — трогал пальцами ставшие голыми запястья. Помогло примерно на две минуты. Потом прозвенел звонок, Эдик вздохнул и вернулся к своим тупым котангенсам, Родя вздохнул и вернулся к своему мелкому, аллергически зудящему раздражению. Гармония, блядь, и продуктивность. В пятницу Родя отковырял новую нитку, — самую длинную, оторвешь — распустится рукав, — и она болталась над мизинцем и постоянно цеплялась за заусениц. Никто не успел заметить и хорошо. Сейчас вместо тканевых волокон пощипывались нервные. Родя положил ноги на печку переднего сиденья — теткин пакет скособочился, завалился вбок — и посмотрел на улицу. Не распогодилось. Мокрый снег валил наискось, гуще, чем утром, укрывал лед, лепился к стеклам, и за ним ничего не было видно — только полосатую трубу котельной где-то вдалеке, под самой форточкой. Родя поворочался, прижал к груди рюкзак и прислонился виском к окну. Нашел плеер с наушниками: дома, в тепле, левый отогрелся и шипел только на скримах, но правый все-таки умер окончательно. Так что продержались они всего три месяца: между его семнадцатилетием и эдиковым. Декабрь — март. Звучало как маршрут поезда. Что-то типа «Новый Уренгой — Москва». Эдик на таком два раза ездил к дедушке, и еще поедет — только уже не к нему. Боль отдалась в глаз. Глаз обожгло. Родя его закрыл, — возвращение Терминатора, ага, — и поднес плеер поближе к лицу, чтобы листать песни дальше — левым он видел хуже. Наследство от отца, лучше бы подарил машину. Тетка рядом завозилась всей своей шубой, выставилась в проход и крикнула кондукторше: — Мы стоять-то долго еще будем? Да чего ж ты так орешь, — подумал Родя, поморщился, — щас тронемся, будто впервые. Кондукторша пожала плечами. Началась бессмысленная война аргументов: «я не знаю» — «а кто знает? вы тут просто так место греете?» — бла-бла — «если вам надо, так вы наберите депо и узнайте» — бла-бла — «ну вы и хамка» — «нет, это вы хамка» — подключился какой-то мужик — «женщина права, мы полчаса стоим» — кочерга била по рельсам — бам-бам — где-то здесь Родя прикрыл и второй глаз, а чужие слова все не кончались, и появлялись новые голоса, потоньше и побасистее, и всем куда-то срочно хотелось попасть, а кому-то и так было нормально, и в распахнутые передние двери летел снег и с размаху шлепался Роде на щеки, и Витя Цой в одно ухо пел про горящую звезду и вечную тоску, а во второе об этом молчал. На ОБЖ учили, что нельзя засыпать на морозе в каких-то ебенях, но если в ебенях внутри замерших трамваев, то, наверное, можно, так что Родя поерзал задницей по печке, пристраиваясь, и уткнул подбородок в шарф. Вот сейчас починятся, поедут, и все всюду успеют, и Родя заскочит домой пожрать и выгрузить книжки, и найдет петарду, и выпьет цитрамон, и возьмет эдикову толстовку с — невероятно — отпечатанным постером «Звездных войн» во всю грудь, и добежит до кинохи, и может, наконец, с него снимется этот сглаз злоебучий, и он перестанет чувствовать себя обиженным и виноватым сразу. Да. В конце салона настырно захныкал ребенок. «Ну-ну, мой ты хороший», — утешила его, наверное, мать. Ну-ну, — согласился Родя. Возле печки сиделось хорошо. А потом вышла из кабины водительница с кочергой на плече, огромная, как Родина-мать в парке Победы, или как Соня Каспарова, и сказала: пиздец котенку. На самом деле она сказала, что из-за снегодождя на путях случилась авария, всю трамвайную линию обесточили, это не чинится, так что дальше — только пешком. Да блядь. Поднялась и тут же стихла вторая волна хая. Глаз напрягся, загорячел, Родя пощупал под веком рукой — нет, ничего, не вываливается. Неизвестный ребенок понял, что теперь ничто не истинно, и все дозволено, и заныл громче. Тетка в вонючей шубе устала спорить и зарылась в свой пакет. Родя подкрутил громкость песни. Двери открылись сразу все, и люди потянулись к ним медленно и неохотно, как сомнамбулы. Пришлось встать тоже, перешагнуть через «счастье дорогих россиян», пропустить вперед сопливящую ляльку, надеть капюшон и рюкзак, навернуться об ступеньку и почти выпасть в серый, сырой, метельный мир. На остановке — маленькой платформе — Родя притормозил и проморгался. Глотнул свежего воздуха ртом и носом, огляделся, еще раз вспомнил: так, значит, Медгородок, ага. Из медицинского тут, правда, только роддом, медсанчасть и областная клиническая. Потом пришло осознание, догнало, стукнуло по шапке и сказало голосом Стаса: ну ты-таки точно дебил, Родя, уникальный! За однёркой, тыкаясь рекламной мордой ей в зад, стояла поникшая рожками четверка, и из нее тоже вываливались всякие: взрослые и не очень, огибали трамваи, шли через рельсы и исчезали в метели. Наверное, уходили ловить газельку возле медсанчасти через парк и дорогу. Потому что у них не было того, что было у Роди — батя-стоматолог на Ладе Приоре с четвертью ставки по выходным в этой вот больнице. Лучшее читерство на свете. Неужели реально светлая, нахрен, полоса? Отцу Родя набрал, пока начерпывал в ботинки снег — дорожки возле роддома не чистили, а сверху все нападывало и нападывало в просветы между деревьями. С третьего раза получилось. «Быстрее. Да, слышал про аварию, говорят, одного сюда уже закинули, в реанимацию. Совсем не ходят? Подождешь до пяти, у меня прием еще? Не поднимайся, у регистратуры лучше. Договорились». Родя прикинул время: дома, значит, будут около шести. Нормально, не горит. На газельке, конечно, оно было бы быстрее, только в такую погоду и с таким количеством выплеванных трамваем пассажиров пришлось бы танец с бубном танцевать ради просто стоячего места на ступеньке. Нырнул под арку между корпусами. Где-то здесь, на всю стену белым кирпичом на красном выложили женщину с младенцем на руках, Родя поискал ее глазами и даже нашел, хотя очки обнесло ледяной крупой капитально. У матери — как и у половины Деринска — лежала в альбоме на этом фоне фотка: там она одной рукой держала букет георгинов, а другой свежевырожденную человеческую личинку в одеяле — Родю то есть — перевязанную как торт, и орущую. Кое-что так и не поменялось за семнадцать лет: женщина с младенцем не стиралась, ей подносили все новых и новых детей на памятный снимок, а Родя по-прежнему любил орать. Эдик, получается, тоже здесь родился. На том же этаже, может даже в той же палате. Как — опять же — почти весь город, но. От глубины мысли Родя запнулся о собственную ногу. Из-за рывка в висках предупреждающе зазвенело, дернулось в затылке, да что, блядь, такое. И откуда взялось? По голове мячом не прилетало, пить собирались только вечером, клей он не нюхал, прушками не закидывался, на завтрак ел вареники с брусникой — хоть сейчас выставочным образцом на «Малахов плюс», если бы не общие минус восемь в карточке окулиста. Нервное, может. Хуевая просто неделька. И предыдущие сколько-то. Родя сел, упершись в снег коленом, завязал размотавшийся шнурок. Женщина с младенцем сместилась, но наблюдала даже с другого угла. Прямо как Мона Лиза. Родя кивнул ей — зачем-то. Типа ок, я помню, как все начиналось. Интересно, Эдика тоже здесь фотографировали? Можно было сейчас и спросить: на смску денег хватало, но Родя не хотел. Поздравить ровно в двенадцать он забыл из-за катки, поздравить с утра забыл, потому что проснулся в обед. Перед Робертом Сергеевичем, конечно, вспомнил, но попытался забыть назад, а то как-то стало стремно — пол-дня же прошло. После Роберта Сергеевича натыкал носом в реальность Стас. Теперь лучше было делать вид, что так и надо. Не ошибка, а эффективное стратегическое отступление. Типа как оттянутая резинка для звонкого хлопка. Тем более, Родя участвовал в подготовке, подарок купил давно, разве не считается? А вечером так и так все скажет. И вообще, человека красят поступки — уж эту-то цитату Родя точно Эдику в личку репостил. Бантик на ботинке получился кривым. Родя затолкал его концы под штанину, разогнулся и встал. Снега на капюшон за минуту успело намести целый сугроб, мех по краю намок и свесился перед лицом сосульками. В наушнике самостоятельно пошел на второй заход «Черный альбом» — не понадобилось снимать варежки и переключать. Родя вывернул с дорожки влево, пересек оставшийся парк. Роддомовский двор закончился воротами и шлагбаумом, открытым заранее. Родя посмотрел вверх: ебанет? нет? и проскочил под ним, обогнул розовую больничную пятиэтажку с торца. Обстучал об крыльцо ноги, поднялся по скользким ступенькам наверх. Снегодождь остался где-то позади — и слава богу: рюкзак уже отсырел и давил на плечи. В тамбуре тут же запотели очки. Родя вслепую добрался до стенки, протер ладонями стекла, расстегнулся, снял мокрую шапку и положил в нее мокрый шарф, убрал наушники, достал телефон, разблочил. Пол-пятого. Круто. Где тут у них бахилы? Где тут у них туалет? И лавочки? Местные локации вспоминались смутно: Родя тут и был-то всего раза четыре за всю жизнь. Это Эдик отсюда вынес полную копилку флешбеков: он рассказывал, как Соня после садика таскала его с собой на работу и оставляла в детской комнате на третьем этаже, а там стояла попугаячья клетка, и припадочные попугаи орали нонстопом пять часов подряд, и потому, пока все мальчики мечтали стать космонавтами и дальнобойщиками, Эдик мечтал стать таксидермистом. Бахилы продавались в киоске по два рубля пара. Очередь к ним тянулась через коридор. Как идейный противник капитализма и бессмысленного ожидания Родя сходил до мусорки в углу и вытащил двумя пальцами бахилины — синюю и зеленую, вполне чистенькие, — повернулся к стойке регистратуры, обошел ее, протолкавшись, сел на свободную железную лавку, надел бахилы, сбросил, наконец, рюкзак и куртку на сиденье рядом, вытянул ноги. Скользкие на концах волосы защекотали шею, прилипли к ушам. Как будто лягушек прижали. Фу, блин. По-прежнему хотелось отлить. Спросить было не у кого, так что Родя поныкался по углам сам. Нашел дверь с треугольником за крутящейся стойкой с медицинскими буклетами. Достаточно ли много вы знаете о профилактике ранней беременности? Немного, — подумал Родя, — пока я планирую ебаться в жопу, говорят, помогает. Считаете ли вы, что избыточный стресс может негативно влиять на ваше здоровье? — Определенно. Как давно вы проводили обследование мочеиспускательного канала? — Вот прямо сейчас и собираюсь. В пустом — на удивление — туалете слив сработал с раскатистым ревом. Родя застегнул джинсы — с ремня свисала очередная нитка. Дернул — нитка не поддалась, дернул сильнее — движение резко отдало в глаз, да когда уже это прекратится, вот вам и негативное влияние, — бесполезно, только царапнул палец. Больница от слова боль, может, здесь так и надо? Ладно, блядь, ладно. Родя отошел к раковине, прислонился боком, оттянул ворот свитера, раздышался. Пахло хлоркой, химозной сосной и чем-то металлическим. Выдернул из диспенсера несколько салфеток, обтер ниже затылка, под волосами, скатал мятое в шарик, запулил в корзину, включил воду, сполоснул руки, обтряхнул в воздухе. Над раковиной висело многоугольное зеркало — Родя в него заглянул. Глаз как глаз. Не покраснел, не вытек. Ерунда какая-то. В отражении открылась дверь, Родя отступил, пропустил мужика с бандажом на все горло. Прикинул: промахнется, интересно? Или у него джипиэс в башке: поверните членом налево, потом направо, еще правее, вы почти у цели… На незанятое место никто не претендовал, куртку с рюкзаком не спиздили — спасибо народу вокруг. Родя плюхнулся обратно — лавка подскочила. Проверил время: еще двадцать минут. А музыку не послушать: звонили в регистратуре телефоны, переговаривались люди, хлопала решетка гардероба. Можно было поиграть в небоскребы, конечно, но он бы там сейчас даже до второго этажа не достроил от свербения в висках. Еще, что ли, побродить по этажу? Как цивильный — в бахилах. Ношеных, правда. Родя повернулся к пожарной табличке-карте на стене. Из доступных развлечений рядом был только буфет в конце коридора. В больницах Родя еще не ел. Но все ведь когда-то бывает впервые, да? Мелочь рассыпалась по дну рюкзака — теперь Родя предусмотрительно хранил ее не в кармане — и все время выскальзывала. Родя сложил из рублевых столбик на лавке, пересчитал — сойдет, собрал и зажал деньги в ладони. Повесил куртку на спинку, чтобы быстрее обсохла, и действительно пошел в буфет. Он оказался меньше школьного — метра три на три, и два столика на ножке в углу. Тихо гудела микроволновка. Женщина перед прилавком разменивала пятихатку — пока шелестели бумажки и падали в блюдце монеты, Родя лениво выбирал между ромовой бабой и пирожком с яблоком. Подумал: может, Эдику тоже потом что-нибудь сладкое перед кино прикупить, пусть у него глюкозный передоз случится. Хотя да, он же теперь питался гранитом математической науки, куда ему до человечьей еды. Перебьется, значит. Родя продвинулся ближе. Женщина сложила деньги обратно в кошелек, взяла свой исходящий паром целлофан, вернулась к столику. У буфетчицы возле лотка лежал недорешанный сканворд, Родя наклонил голову почитать, но тут его спросили, чего он хочет. Из еды, в смысле. Потому что общий список бы получился огромным. Или наоборот — очень маленьким, еще в трамвае придуманным: все становится нормальным, аминь. — Пирожок с яблоком, — ответил Родя и ткнул через витрину в самый большой для верности. — Погреть тебе? — уточнила буфетчица. Родя кивнул и скосил глаза на сканворд снова, пригляделся к белым окошкам. Вверх ногами различать буквы было труднее. Вот по вертикали. «Перекресток дорог». Третья «с», предпоследняя — мягкий знак. Не раздорожье, не развилка. Вари давай, болезный горшочек. Сказали одновременно: — Семь пятьдесят. — Распутье. Буфетчица моргнула, — Родя подбородком показал на незаполненные клеточки — вот тут у вас, напишите, — потом поняла и улыбнулась. И рубли не пересчитала. Родя ухватился пальцами за хвостик запотевшей пленки. Горячий пирожок внутри раздулся, жег ладонь, пришлось обернуть его салфеткой прежде чем развернуть. Вещи терпеливо дождались на скамейке. Родя сел назад, положил лодыжку на колено, откусил от пирожка, разваренное мягкое яблоко натекло в пленку, Родя слизнул его снизу, откинул волосы со лба, чтобы не лезли в начинку, оперся на спинку, обвел взглядом коридор и увидел Соню. Ну, Софию Эдуардовну. В белом халате и квадратной медсестринской шапочке. Возле регистратуры она принимала через крайнее окно стопку историй болезни и кому-то кивала. И абсолютно точно не выглядела как человек в отпуске, забежавший на пять минут на работу потрещать с коллегами. Родя машинально дожевал яблочное тесто и вытер липкие руки об штанину. Соня — настоящая, три-дшная, — прошла мимо, тяжело раскачиваясь телом из стороны в сторону, и свернула к лестнице на второй этаж. Ого. Родя поставил ноги на пол по-человечески, уперся ботинками в плитку пола, вынул Нокию из кармана. Повертел в ладони, — на экране остался сахарный отпечаток, — открыл меню, избранные номера, нашел эдиков контакт, нажал, посмотрел на фотку. Ну да, вот эта шапка котячья — Бажене прошлой зимой выслала московская тетя — с лапами вместо завязок, тогда Родя проиграл в дурака и должен был ходить в ней всю вписку до вечера, спарился примерно через полчаса, и от пива тоже, даже уши вспотели, пожаловался Стасу, и Стас сказал, что против правил не попрешь, здесь вам не российский футбол, но можно переложить наказание на кого-то другого, кто сам захочет. Захотел Эдик и реально сидел в шапке этой до конца, пыхтел, но не снимал. И Родя его, героического и пунцового, мыльно сфоткал на фоне мишиных обоев в полосочку. Потом обрезал квадратом и на контакт поставил. А теперь вот. То есть, не теперь — у всего есть начало. Место, где всегда было тонко. Вылезло окошко смски — введите текст. Родя не знал, какой текст ввести. Привет, как давно ты проводил обследование мочеиспускательного канала? Привет, как давно ты решил, что напиздеть мне — норм идея? Привет, как давно на самом деле злишься за день Валентина? С др, кстати. В итоге просто надавил на красную трубку до упора. Телефон мигнул, потемнел и отключился. Если Родю не хотели видеть — то и не увидят, нет проблем. Полный порядок. Над вторым глазом, над бровью и вокруг, тоже пустили кипяток. И в желудок куда-то, — и в глотку, под язык, и там больше не осталось яблочной сладости, вымылось — только кислятина, как после тошноты. Стало жарко — жарче, чем тогда, в шапке, и колючее, чем тогда, в свитере. Родя лег щекой на плечо, прищурился — не пропустить бы отца, почувствовал как сжимаются в кулак пальцы и разогнул их один за другим, медленно. Время потерялось: сотовый больше не работал, часы над регистратурой висели далеко. Люди ходили туда-сюда, как вечные двигатели, генерирующие энергию для больницы. Или как мертвые души в чистилище. Родя начал считать секунды сам — отец пришел на четырехсот тридцати трех и привел с собой какого-то мужика в рыжей дубленке, как из советского кино. — Твой? — спросил мужик. Родя подобрал ноги и собственные кости в теле — все двести с чем-то — сел ровнее, поднял глаза. И вам не хворать. — Да, — ответил отец. — Родя, здравствуй. — Большой совсем, — одобрительно сказал мужик. Улыбка разъехалась, как меха на баяне. Ну и замечательно. Спасибо за внимание. — Это Лева, Лев Александрович, наш гастроэнтеролог. Здесь работает на одном со мной этаже. Мы его докинем до дома, нам в одну сторону — с трамваями совсем беда. Родя пожал плечами — вряд ли кому-то тут требовалось его мнение — снял со спинки куртку и подвинул за лямку рюкзак, застегнул. Вывернул замявшийся капюшон. Отец отошел сдать кабинетные ключи на вахту, а мужик, Лева-гастроэнтеролог, остался, неловко перетоптался на месте, повертел пуговицу на груди, потом прочистил горло: — Лет-то сколько? — Семнадцать, — сказал Родя и надел шапку. От непросохшей шерсти тут же зачесался лоб. — Ого, это ты в каком классе уже? В выпускном? У меня дочка первый год как выпустилась. Родя представил девочку с отчеством «Львовна» и пожалел. — В девятом. — В семнадцать в девятом? Второгодник что ли, а? — и снова усмехнулся во все лицо. Хуегодник — подумал Родя, вжикая молнией куртки, — че тут смешного вообще, дядя? — Я в школу в семь лет пошел. Зимой день рождения. — А, теперь ясно. Вот и пообщались. Отец вернулся, махнул рукой к выходу — давайте, давайте, на парковку, мне еще машину греть, — вытащил ключи из портфеля. Родя натянул варежки — кое-как, большие пальцы не хотели засовываться, — и двинул следом, мимо киоска, где проредилась очередь, мимо стеклянной коробки регистратуры, из больницы вон. Ей оставались: одна смятая салфетка в туалете, одна обертка яблочного пирожка под лавкой, одна трудная ненужная истина. Снегодождь теперь сыпал стеной: небо и земля слились в общее серое окончательно, за последней ступенькой крыльца заканчивался видимый мир. Родя запрокинул голову — в ней будто перекатился свинцовый шарик от лба к затылку. Ветер задул под очки. На середине лестницы Родя осознал, что по-прежнему в бахилах, поднялся назад, снял их — синюю и зеленую, разные, как клоунские башмаки, зачем только брал — завернул друг в друга, закинул в мусорку. Даже попал. В машине Лева-гастроэнтеролог с полным правом уже занял переднее сиденье. Родя посмотрел, как он там возится, устраивая свою совковую роскошь поудобнее, прошел мимо и хлопнул задней дверцей с намеком. Отец достал из бардачка очки, включил дворники, подергал ручник. Потом осторожно зашумела печка. Родя положил на колени сырую шапку, расправил, бросил варежки сверху, сдвинул рюкзак к коробке рядом: там катались пустые банки из-под бабушкиных солений, которые нужно было отвезти обратно бабушке — безотходное производство. Стекло звякнуло тонко и жалобно. Родя улегся виском к занесенному окну. — Ну и погодка, — шлепнул себя по ноге Лева. — Мрак. Опять у нас весна сломалась. Отец ответил: да-да, но чего от северного города ждать. Он всегда так отвечал: «вроде и плохо, но», типа как «у вас запущенный периодонтит и разрушение корня зуба, но есть же протезирование», «у вас нет денег на протезирование, но существует же столько видов жидких кашек». Иногда Родя прямо удивлялся, как у таких морально устойчивых людей, как мать с отцом, появился такой приебнутый реактивный сын. А не вдумчивый, например, как…кое-кто. Лада тронулась, задом выехала из первого ряда, тормознула у шлагбаума — отец и Лева кивнули охраннику — и вырулила на общую дорогу за парком. Родя достал наушники, чтобы никто ничего у него не спрашивал, нажал рандомную песню в плеере — че-то из Флер. Снег отваливался от окна кусками, но в получившихся дырках по-прежнему ничего не было видно, только редкие темные пятна чужих машин или елок по бокам. Дворники мотались, как бешеные, спереди и сзади. Когда проезжали возле путей, Родя прижался к стеклу носом и щекой — трамваи все еще стояли, выстроившись цепочкой, пустые и погасшие внутри. Лева-гастроэнтеролог наклонился к отцу и зашевелил ртом, порисовал запятые в воздухе. Без особого желания Родя прислушался: «…молодой, тридцать где-то, ну они сказали кровоизлияние в мозг, закатали в реанимацию, а что толку» — «но он же приходил в сознание» — «ты сам знаешь, как бывает, жалко парня, он даже тормознуть не успел». Ясно, обсуждали того пострадавшего из аварии: умрет — не умрет. У отца вот никто умереть не мог — максимум, наверное, получить психотравму от бормашины, а у Левы-гастроэнтеролога, интересно? Вдруг он однажды случайно пропустил полипы в желудке или какую-нибудь печеночную хуйню, и потом у человека что-то отрывалось или лопалось — с кровищей там, в мясе — и с концами? Родя расчесал запястье под свитером. Отвернулся. Подумал: бред какой-то. Весь день исковерканный, шиворот-навыворот, вот и съезжает кукушечка. Может, Лева-гастроэнтеролог только шутит плохо, а на деле руки у него золотые, профессиональные. Родиков юмор же тоже мало кто ценит. Ближе к центру движение наросло, отец сбросил скорость — Лада ползла теперь безопасным черепашьим ходом. На перекресток возле тц воткнули регулировщика, и он, целый один, махал палкой каждой полосе по очереди. Родя закрыл глаза. Между песнями повисла пауза, спереди все замолчали, машины приглохли в ожидании, не осталось ничего, даже в голове не стучало, и в тишине шорох падающего снегодождя показался ужасно громким. А заднее сиденье — Родя вмялся пальцами в ворс чехлов — маленьким и близким, единственным настоящим местом на земле. Через секунду щелчком магнитолы все вернулось обратно: звуки, слова, вопросы. Отец покрутил кнопку, выбрал какую-то дорожную волну с приветами, сделал громче — перекрылась музыка в наушниках. Пришлось слушать, что дают. Давали песню про пароль-ориентир. — Вера поет про любовь, — сказал Лева-гастроэнтеролог, поскреб шею и подмигнул в зеркальце. — А надежду куда, списали? Может, нет больше надежды, — мысленно ответил Родя и мрачно посмотрел в ответ. — А ты должен очень хорошо людей лечить, Лев Кактебятамович. С такими-то шутками. Я хотя бы не врач. — Так есть же про компас земной, — напомнил отец и постучал по рулю ладонью. — Нержавеющая классика. Чтоб порой от жизни получать — как там — радости скупые телеграммы…ра-та-та. Я ее в школе пел, Родя ее в школе пел. Ты же пел, Родя? Родя вздохнул — ну и для чего он тогда наушники надевал, чтобы спрашивали? Но кивнул: — На музыке да. — Преемственность поколений, — Лева-гастроэнтеролог положил локоть на ручку дверцы. — Красивая все-таки была песня, хрустальная. Так ты еще и поэт, блин, — вяло удивился Родя, — и швец, и жнец, на дуде не играешь случайно? И стек по сиденью пониже, надел капюшон, чтобы наверняка, прислонился к окну опять, потеснее, щекой к бортику. Регулировщик свистнул — двинулись машины, их Лада перестроилась в другой ряд, свернула по улице вниз — на повороте стукнулись друг об друга банки. Родя придержал коробку, чтобы не упала. Ехали медленно и рывками. От главной площади до цирка. От цирка до церкви. От церкви до большой булочной. От булочной до крутой пятиэтажки с лепниной. За часто сыплющимся снегом их было почти не видно, но Родя знал, где они есть — должны быть — и просто угадывал по мелькнувшей в просвете детали: кренделю или кресту. У пятиэтажки Лева-гастроэнтеролог начал застегивать дубленку. Отец заехал во двор и встал боком у транзисторной будки, отстегнул ремень, попросил: — Посиди минутку, я сейчас. Голос донесся как сквозь вату. Родя подвис на секунду, потом дернул коленкой: посижу-посижу, какие еще варианты. Лева всунулся лицом между сиденьями и сказал со смешком: давай, Родион, пока! Потом со второго раза попал по ручке, вылез не как люди: сначала головой, потом ногами. Дверца хлопнула дважды: сначала за ним, потом за отцом — бам-бам, и снова стало тихо-тихо. Темнело быстро — весь свет остался в центре, во дворах серое уже превратилось в синее. Отец и Лева-гастроэнтеролог ухнули сразу куда-то туда, вглубь, в метель: Родя пригляделся и не увидел даже силуэтов и не услышал даже голосов. Размазал ботинками натекшую грязь по резиновому коврику, поворочался, прижал к себе рюкзак и решил: потерялись. Вышли из машины и совершили ошибку. Там аномальная зона. Ломаются трамваи и всякие разные люди — в авариях и без. И хляби небесные больше не сомкнутся обратно, и будет снегодождь три дня и три года — как в сказке — и занесет даже маковку на Кремле, а потом с неба упадет звезда полынь и все, никакие дети на музыке про надежду никогда не споют. А Родя останется здесь. И его не откопают — некогда, апокалипсис же. Но расстроятся — Неудачники, мать, бабушка, дед, классуха, такса соседская — такой человек был. Ну Эдик. А у Эдика останутся два локтя — пусть кусает. Радио бормотало на минимуме громкости. Музыка не играла. Снова захотелось спать. Шапка уже подсохла — Родя свернул ее и подсунул под голову, чтобы от твердого не затекала щека. В голове гудело, как в электрощитке. Выключенные дворники не счищали снег — в наползающем сумраке Родя больше не различал своих пальцев. И потому не знал: может, он действительно уже спал в невесомости и тепле, пока снег снаружи падал, а дождь капал, и весна спала тоже, и не помнила, что наступила. Потом отец — живой, целый — громко стукнул дверью, принес мерзлый уличный ветер, сел обратно, подкрутил печку, позвенел ключом, завелся. Обернулся на Родю — Родя открыл глаза: ага, ничего не случилось, — и узнал: — Устал? Ты какой-то совсем тихий сегодня. — Немного, — ответил Родя. — Погода просто. Магнитные бури наложились на метеорологические, понимаешь. Отец проверил зеркальце, сдал назад. — Скоро будем дома, потерпи. Точно, мы же едем домой, — подумал Родя и удивился: у их бесконечного пути есть, оказывается, какой-то финиш. Кажется, у него были какие-то планы на приезд: поесть, разобрать рюкзак, взять подарок, успеть с подарком… — А сколько время? У меня телефон разрядился. Отец наклонился к рулю. — Шесть двадцать два. Тебе куда-то еще надо? Меньше часа значит. Ну и что, это чье-то чужое дело. Родя мотнул подбородком и стукнулся об окно: — Неа, никуда. Во внешнем мире успели зажечься фонарями столбы, и фарами — встречные машины. Родя вывернулся на сиденье — спиной в угол — поджал ногу, откинулся затылком на дверцу и стал бездумно смотреть, как соскальзывают в банки рыжие блики — один за одним — и также — один за одним — исчезают. И моргал через очень ленивый раз, и не поправил капюшон, когда он сполз на лоб совсем. Все текло мимо: два поворота и одна улица, клинящий на желтом светофор, смутные вывески, дома, гаражи, магазины, деревья — неостановимая, далекая сейчас река. Лада заехала во двор. Возле подъезда оказалось занято, пришлось парковаться за детской площадкой. Родя поплавал в астрале еще с минуту, пока отец возился с сигналкой, потом немного очнулся. Взял под мышку шапку с варежками, надел одной лямкой рюкзак. Приоткрыл дверцу — она уперлась в заборчик — протиснулся в щелку, захлопнул. Пробежался по свеженапавшему к подъезду, приставив ладонь ко лбу козырьком, подождал отца с ключами. В тамбуре было тепло и ярко, даже слишком — новая лампочка. Снова отдало в глаз — всеми шестьюдесятью ваттами. На втором этаже Родя проведал молочай: он стоял лысый и высохший, хотя и политый, памятником самому себе. Опавшие листья жухли в горшке. Умираю, но не сдаюсь, понятно. Родя поддерживающе ткнул ему в черенок — держись, братик. И поднялся к себе, упал в отпертый отцом темный коридорный прямоугольник. Обратно на свет — на кухню — Родя выполз уже без десяти семь. Так показывали часы над холодильником. Без телефона родиково чувство времени сбоило: он забыл, что делал последние полчаса. Все ускользало: вот он, наверное, моет руки — в раковине вздувается мыльная шапка, вот переодевается в домашнее — одинаковых носков нет, вот вроде вытаскивает робертосергеевические книжки — зеленая обложка, красная обложка, вот раскладывает сырые вещи по батареям — вывернутые варежки торчат большими пальцами. Вот — скребет ложкой по сковороде с оставшимися макаронами с фаршем. Отец и мать ужинали в зале — Родю позвали, только он не пошел: еще настроение им своей кислой рожей портить. А на кухне было пусто и никто его не видел — в домовых Родя не верил с тех пор, как потерял в шесть лет милицейский пазик на пружине и неделю в каждом углу квартиры слезно просил вернуть или хотя бы обменять на какую-нибудь легковушку, но ничего не произошло. Вообще. Так что Родя выдвинул себе стул, поставил на клеенку тарелку, намазанный сметаной хлеб, сходил до шкафчика отщипнуть из солонки соли — и просыпал половину, пока нес. Потом сел и взял вилку, и начал по кругу обкалывать ей макаронины. Одна-две-четыре. Иногда получалось: одна-четыре-пять. Иногда просто: одна. Теория вероятности такие колебания, наверное, как-то объясняла, но у Роди же в последней четверти была по алгебре тройка, так что он ел и не выебывался. Жевал — глотал. На середине тарелки понял, что все остыло, и макароны слиплись. Осознание пришло откуда-то издалека, осторожно коснулось ноющего виска — и Родя ничего с ним не сделал. Оторвал горелую корочку у хлеба и завернул в салфетку, откусил от мякиша. Положил ноги на перекладину табуретки напротив. В зале запела заставка новостей, что-то громко сказала мать. Жужжала морозилка. С улицы пиликала сигнализация. Звуки слились в фоновый белый шум. Родя снова нашел вилку, подцепил ей макаронины. Одну, две, три. Ноль. Все рассыпались. Родя посмотрел в тарелку — голубой ободок, катышки фарша — и подумал: что он тут делает? И все сразу стало реальным: и авария эта, и родильный дом, и больничка, и Лева-гастроэнтеролог, и звякающие банки в коробке, и грустная флеровская песня, белый сонин халат — черный телефонный экран, «тут мама уходит в отпуск со следующей недели» («не приходи») с глазами в потолок. И голова болела по-настоящему. Часы настукали семь ноль пять — через десять минут сеанс. Сейчас, значит, ждут возле своего зала. Какая разница. Родя встал к серванту, достал из контейнера цитрамон: две таблетки, положил на язык, налил воды в кружку, запил. Во рту сделалось горько. По ощущениям цитрамон застрял где-то в горле — ни туда-ни сюда — Родя постучал себя по груди, чтобы быстрее спустилось. Вернулся к столу, взял тарелку, выкинул недоеденное в мусорку под раковиной — макароны глухо шлепнулись об пакет. Мать снова что-то сказала из зала — отец ответил, они посмеялись. Хорошо. Родя подхватил кружку, набрал конфет из вазы, погасил люстру, прошагал к себе и плотно прикрыл дверь. Посередине комнаты замер и огляделся: ну шкаф, ну комп, ну кровать, ну случайнообразованный свободный субботний вечер, ну заебись же. Потом высыпал конфеты горсткой на стол, сел в крутящееся кресло, раскинул руки морской звездой и оттолкнулся колесиками. Толчка хватило до тумбочки, оттуда — в два этапа — доехал все-таки до стенки и врезался в нее боком, повернулся вокруг себя и ткнулся коленом в шкаф. Остановочка. Родя машинально подергал за ручку. Собственное лицо в отражении лакированной дверцы сквозь сеточку трещин выглядело, как мозаика. Надо было че-то поделать. Сонливость исчезла, гудение в висках стихло — захотелось как-нибудь действовать. Куда-нибудь деться. Время на часах над полкой сдвинулось на семь пятнадцать началось. Родя отвернулся — зачем вообще у них дома так много часов, и все обязательно что-то показывают? — и подъехал обратно к столу, загребая ногами. Развернул конфету — ага, желейная, — скатал фантик в шарик, включил комп, надел наушники. Покликал по кнопке мыши, чтобы занять чем-то суетливые внезапно пальцы — на загоревшемся экране вылезло сразу миллион окон, и пришлось утомительно долго каждое закрывать. Пока грузилась игрушка, Родя доел конфеты, потер под очками, похлебал из кружки, порешал, какой режим в Колде взять. Кроме соло, конечно, вариантов особо не было — сокомандники же на Великом Каспаровском Дне Рождения, да у и интернета под вечер трафик еле полз для онлайна. Сектор, блядь, гордое одиночество на барабане. Убивалось поначалу как-то плохо, даром что миссию Родя перепроходил раз четвертый. Моргал кружок снайперки — Родя моргал тоже, пока целился сквозь него, и куда-то жал, и обзывал лезших под руки своих и чужих, и на один хэдшот приходилось два тактических отступления в кусты. Потом обнаружился гранатомет в загашнике и стало попроще. Поприятнее. Выкашивать народ в камуфляже. Да, у отца никто не умирал, у Левы-гастроэнтеролога, может быть, тоже, а у Роди люди складывались штабелями, как миленькие, и пачкали пиксельной кровью прицел. В узком проходе между складами он перезарядился, пожалел, что нельзя стрелять с двух стволов сразу, огляделся в поисках будущих нежильцов и вздрогнул в реале, когда кто-то потрогал за плечо. Мать. Вот кто точно освоил стелс на высоком уровне. — Ну что? — Родя повернулся, — аж кресло скрипнуло — и выдернул наушники. Спасибо, господи, за автосохранение. — Занят я. Мать оперлась на спинку, вздохнула. — Ничего. Иди, там тебя к телефону. Я зову — не дозовусь. — Кто? — уточнил Родя. — Бабушка? Домашний только для ее звонков и оставили: сотовых бабушка боялась, как потенциальных раковых облучателей. Ну еще для редких соцопросов «вы довольны качеством обслуживания жилищной компании вашего дома?» — «а что, есть выбор?». — Нет, мальчик какой-то. Какой-то. И правда. Все мальчики (и девочка) смотрят сейчас «Человека-волка», пьют контрабандный пивас и смеются. Родя поймал проводок возле подбородка и свернул кольцами. — Скажи, что меня нет. Улетел на Луну. Не хочу пока разговаривать. Мать сощурилась. Родя знал: все равно не спросит. И не спросила, кивнула только, типа ладно уж. Дверь закрыла также — молча. Ну вот и отлично. Родя надел наушники обратно, заправил за дужки очков волосы, поискал в фантиках целую конфету, сунул в рот, покатал за зубами, сполз по креслу пониже, уперся пятками в нагревшийся системник. Пора возвращаться в игру — кто бы там не звонил, кому бы там что не понадобилось. От клика снова задвигалась картинка: скрипт ждал, пока родиков игрок зачистит локацию. Из-за угла выскочили двое, увидели, навелись, Родя посмотрел, как они приближаются, прижимаясь к стенке, как открывают по нему огонь — маленькие бездушные модельки с единственной прописанной строчкой кода — и слишком поздно отпрыгнул в сторону. Миссия зафейлилась — Родя даже конфету проглотить не успел. От обиды пнул стол — надо же было на такой легкотне завалиться. Наверное, действительно на нем какая-нибудь порча. А может не только на нем. Интересно, Эдик знает что-то о народных средствах очистки ауры? Ах да, у Эдика больше ничего нельзя спрашивать — потом сиди и обтекай, блядь, с лапшой на ушах. А может Эдик вообще порадуется — как же замечательно, что Родя, наконец, отцепится — можно быть единственной палочкой в батончике «Твикс». А может он и придумал это, неважно как, куклу из мыла вылепил, собрал родиковы волосы со своего пледа, нашаманил чего-то, вуду-хуюду, отомстил за замочек, хотя сам сказал — забей, все нормально, просто ну не случайно же все так происходит, утекает, как вода через решето, именно после него, и бесит. Родя взялся ладонями за лицо, сдвинул на лоб очки, помял щеки. В кружке кончилась вода. Экран мигал табличкой: продолжить? выйти? Родя вышел. И из комнаты тоже — нагреб фантики в ладонь. В зале прибавился звук — Родя не стал заглядывать. На кухне выбросил мусор, долил себе неостывшего кипятка, кинул пакетик. В коридоре зазвонил телефон. Кто говорит? Никто — и точно не слон — потому что на обратном пути Родя вытащил вилку из розетки, и звук захлебнулся на середине, как недопетая песня. Например, о надежде. В комнате за две минуты ничего не поменялось. Родя старательно отвел от часов взгляд, но примагнитился в итоге. Оказалось: восемь и еще немножко. Фильм шел час пятьдесят. Ага, ясно. И куда теперь с этими калькуляторными цифрами? Вместо игры запустил плеер, поставил музыку на рандом, нашарил недочитанные «Дозоры» на полке. Сразу два информационных потока, чтобы в голове больше ни для чего не осталось места. В кресло не помещались ноги, так что он перебрался на кровать, подбил подушку под подбородок. Подушка быстро нагрелась и стала неприятной, жаркой, покрывало липло к животу, и вспотело между пальцев в носках, но Родя их себе назло не снял, и разлистнул на закладке — календарике с годом петуха, очень смешно — и упрямо вчитался. Страниц через двадцать книжка тоже стала слишком сложной. И Родя встал, подошел к окну, отодвинул штору, сделал биноклем ладонь, пощурился. Снегодождь обсыпал мир медленнее и реже, светлыми промельками на черном. Где-то — где Родя недавно ел яблочный пирожок — сейчас лежал «молодой, тридцать где-то», дышащий в трубочку парень, вскрытый, как консерва, и осоловевшие от усталости врачи штопали его большое горячее сердце. Наверное, в коридоре сидели родители и жена, и дети, испуганные, в свитерах на пижамы, и ждали — что же еще. А где-то кто-то счастливо справлял в киношке свои сладкие — все как он любит — семнадцать. Телефон так и валялся в кармане куртки. Родя вытащил его, не включая в прихожей свет, потрогал ногтем скол в углу, опять вернулся к себе, к подоконнику. Зажал кнопку — экран осторожно загорелся синим, потом белым, холодным, как операционным. Сообщения, толкаясь, заполошно нападывали сверху — Родя успел ухватить баженины маячки, бенины знаки вопроса, вступительное «блядь, а ты!» капсом от Бори — ну надо же, от Бори, — а в перерывах — Эдик, Эдик, Эдик. Шапка котячья, об-ман-щи-чес-ка-я. А кино как же? Открыл сообщения, затормозил над плашкой с именем, посмотрел снова в окно — Родя-за-стеклом тоже держал в руках телефон, тоже обернулся и тоже дернул плечами — решай сам — и Родя ткнул пальцем в имя, ухнул в этот несчастный смсочный диалог, как в воду с карьера у водохранилища. 5:55 молчишь весь день, ты же помнишь, что в семь собираемся 7:01 ты идешь? если что, мы на первом этаже, где автоматы. за Эссу спасибо. 7:13 Этот абонент просит вас перезвонить ему. 7:14 у тебя что, тел сел? билеты я выкупил, твой на второй кассе, зал четвертый, не теряйся, и давай резче пж 7:30 реклама кончилась, ты где вообще 7:39 Стас облился пивом, когда беспалевно открывал, теперь у него такое пятно на штанах, здесь нужна твоя долбоебская шутка 7:50 смски не доходят. что у тебя случилось, мне стремно, ребятам тоже, еще погода эта 7:51 Родя 7:52 Этот абонент просит вас перезвонить ему. 7:53 Этот абонент просит вас перезвонить ему. 7:55 на лестнице так плохо ловит кстати, и у меня осталось шесть лимитных смсок всего. ты ответишь или как 7:58 позвонил тебе на домашний. твоя мама сказала ты дома и не можешь говорить ты занят ОК ладно, но я не понял. ну ты хотя бы в порядке, это хорошо, скажу остальным. 7:59 а нет, я понял. ты не придешь мог бы написать сразу. Все. Почти. Тут же — неостановимо — всплыло окошко исходящего. 8:49 Этот абонент снова в сети. Теперь все. Родя полистал сообщения туда-сюда. Потом кинул Нокию на кровать, она подпрыгнула и шлепнулась в зазор между стеной и подушкой. Подумал: Какая, блядь, лестница, какой домашний, Эдя, ты должен сидеть с ребятами и радостно смотреть свой деньрожденческий ужастик с тем мужиком, который еще старого Ганнибала играл, а не писать мне сообщения эти сраные, переживает он, ну да, а когда все посыпалось — не переживал, задачки решал, мамку впутал, короче, нет, неа. И ты тоже мог бы сразу — послать. И прошагал до шкафа, распахнул дверцы, взял с нижней полки пакет, отнес с кровати, вытряхнул на покрывало. Толстовка упала смявшимся серым комком. Родя вывернул ее по-нормальному, расправил, разложил рукава в стороны, и она стала совсем новенькая, чистая, чуть пахнущая магазином, хотя месяц с покупки точно прошел, без ниток. Круглый глазок Звезды Смерти ближе к плечу, и длинный, алый из него луч наискось. Империя Эдику всегда нравилась больше повстанцев — чувствовал, наверное, родственные диктаторские души. И что вот с ней, толстовкой, теперь делать? На штурмовиков вечерами дрочить? Грустно вздыхать над ней с соплями в три ряда? Передарить кому-то такому же мелкому? Родя свернул ее обратно конвертиком — капюшоном вовнутрь, края к середине — разгладил. Потянулся, вытащил телефон из-под подушки. Новых входящих не было: сообщений, вызовов. Эдик же так рвался до него дозвониться, ну вот абонент стал абонентом, а он молчит. Фильм смотрит, наконец-то. Все правильно. Как хороший мамин мальчик. Вообще, конечно, нет. Родя подвинулся к стене, поколупал ногтем обойный стык. Сквозь обезболивающую муть пробивалось в голове что-то настойчивое, злое, тыкалось изнутри в глаз и пульсировало. Вытащил из-под себя душное, надоедливое покрывало, запинал к краю. Из ближнего уголка торчала скрученная нитка. Родя потянул за нее — шов собрался гармошкой — сильнее и сильнее, чувствуя, как начинает гореть лицо, и жжется везде: на шее, в подмышках, под коленями, как будто тело село после стирки, — и бросил. Хватит. Да не будет он тут лежать и страдать, блин! Изводиться, чесаться, мучаться, искусственно себя занимать. Пялить в диалог. Если гора не идет к Магомету, Магомет, нахуй, соберется и сам к этой горе — холмику, точнее — пойдет. Скажет, что хотел. Отдаст вещь, чтобы глаза не мозолила. Все. Толстовка упихалась в пакет, пакет — в рюкзак. Свитер Родя надел прямо на домашнюю футболку, вытащил из стирки треники, собрал с батарей дань — теплые и сухие шапку с варежками. Съел еще цитрамона про запас, зажевал конфетой. Пока шнуровался в прихожей, рассчитал: им от кино ехать до Эдика полчаса, сначала хлопушки хлопнут, потом запустят петарды, успевается. Отец вышел в коридор на втором витке шарфа. Услышал, наверное, щелканье замков. Шаркнул тапком, зажег свет, отпил с кружки: большой рисованный зуб в цилиндре — подарок с клиники. — Ты куда? Ночь на улице, снег только успокоился. Родя сунул помпон под капюшон. — Отдать кое-что надо, — и постучал по рюкзаку. — Подарок. Я только что вспомнил. — До завтра не потерпит? — наморщился отец, приложил кружечный бок к щеке, вздохнул. — Я быстро, — ответил Родя, — туда-обратно, м. Это не что-то противозаконное, и это важно. Кому-то. — Да что ты, я и не думал, — покачал головой отец. Ну, конечно, он не думал — Родя не сомневался. У них с матерью все было хорошо, ровно — и у Роди, значит, тоже. По принципу подобия. — В общем, я щас вернусь. Отец кивнул, взял себя под локоть свободной рукой. — Ну ладно. Телефон возьми, если что. Дверь сам закроешь? — Сам. Родя надел варежки, повтыкал наушники — первый, второй, хотя тот и не работал, — подхватил на плечо рюкзак, снял ключи с крючка над ложками. Постоял на пороге, потом обернулся в темноту — отец успел выключить люстру. — Слушай… А ты как-нибудь можешь потом узнать, что с тем потерпевшим, которого к вам привезли? Типа он живой? Отец не дошел до кухни, остановился у косяка, почесал шею, похмыкал. — Я же в областной только по субботам принимаю. Наверное, могу, у нас там пол-лечфака работает, мы на связи, — и помолчал. Потом сказал в спину. — Но вообще, я считаю, с ним все будет нормально. Относительно. Он молодой, в сознание пришел сразу, доставили оперативно, шансы есть. Родя перешагнул на лестничный коврик. — Ага, хорошо. Захлопнул дверь, покрутил ключами, кинул в карман, сбежал вниз — привет, молочай, пока, молочай — на ходу достал плеер, задел рюкзаком коляски в тамбуре, ткнул в подъездную кнопку, споткнулся в сонное, сизое ноль-шестое-ноль-пятое-дветыщидесятое-девять вечера. Под ботинком чавкнула снеговая жижа. Было пусто — не во дворе, а просто, — улегся ветер, с неба падало редко и колко. Отцовской Ладе — Родя оглянулся — намело на капот и стекла, и она стояла, белая вся, блестящая, заиндевевшая, как та нарнийская колесница, в которой Эдмунд лопал рахат-лукум. Любящий сласти врун, ну да, и имя-то какое. Че-то вот есть в этих Эдиках, блядь, предательское. Родя завернул за дом. Ничего не играло в наушниках — и не надо, он слушал свои шаги: частящий блям-блям по рыхлому, как студень, снеговому насту. Дворы обступили со всех сторон, трехэтажки придвинулись, как будто хотели сомкнуться трубами и обняться. Очки запотели быстро — пришлось снять с носа шарф, закатать до подбородка, и идти с открытым — миру и всей его хуйне — лицом. На пятом дворе Родя срезал под аркой, протоптавшись по бывшим клумбам вместо цивильной дорожки. Потом еще куда-то спустился, что-то обогнул, машинально, потому что этим маршрутом он сколько раз ходил — сотни — с кем-то и один, к Эдику и от Эдика — и вынырнул где-то рядом с «Перекрестком» как-то внезапно быстро. Нокия звякнула смской — ага! Родя вытащил ее из кармана, разблочил, проверил имя — Бажена. Заметила, значит, что абонент в сети, прислала маяк. Извини, — про себя сказал Родя экрану и сунул телефон обратно, — все равно ты меня скоро увидишь. Дорогу перешел на красный. Ладони в варежках начали нервно зудеть в ожидании, оживились макароны в желудке. Родя сглотнул, пожалел, что нет жвачки или сигареты, чтобы, блин, орально зафиксироваться. Замедлился — немного, посмотрел как висит месяц над эдиковым домом. Какой-то странный: длинный и вытянутый, как дуга, а не как маленькая «с», и оставшуюся темную часть луны тоже было видно за облаками, хотя ни про какое затмение нигде не передавали. Может и правда аномальная зона? А он типа Сталкер, который ее исследует. Вот и на будущее — недолгое — план, правда математику все равно сдавать придется. Калитка распахнулась от пинка, ударилась об дом, отскочила обратно. Задрожал забор. Родя подумал: а теперь достаточно эффектное появление! Трепещите, враги наследника, или как там оно было-то. Но врагов не было, и никто не трепетал. Ну то есть все скучились на проплешине за аллеей с елочками, слушали Арам-зам-зам с чьего-то телефона и втыкали в сугроб петарду. Вшестером. Конечно, шоу должно и без него продолжаться. Родя продвинулся поближе, замер под фонарем, рассмотрел: Бажена с краю что-то говорила Боре на ухо, прикрыв рот ладонью, Стас допивал свое пиво и притаптывал в такт, Беня — единственный с нормальной камерой — наводился Самсунгом на склонившегося с зажигалкой Мишу. Потом Миша поднес огонек к фитильку, все отступили назад, рассыпались, в просвете стало видно Эдика. Он стоял, сунув руки в карманы, непразднично ссутулившись, качаясь с пятки на носок. Какие вы тут скучные и унылые, — решил Родя, — и иллюминация вас не спасет, и музыка, и алкашка, и я бы не спас, потому что на мне злоебучее проклятие, как на сказочной лягушке, и не будет никакого поцелуя любви, потому что ваш именинник чего-то охуел. Петарда плюнулась пучком алых искр — раз, другой — и бессильно погасла, порченая. Стас поставил пиво в снег и молча достал следующую, полез в сугроб сам показывать класс. Миша извиняющееся пожал плечами, обтряхнул колени, встал — и заметил Родю первым. Беня перевел камеру — подумал, наверное, что будет сюрприз. Родя ему туда помахал, чтобы не разочаровывать совсем. Потом обернулся Эдик, сразу весь: шапкой своей, шарфом, этой вот дутой, коричневой, похожей на венскую вафлю, курткой, ботинками. Какое у него было лицо Родя не разглядел — с такого расстояния. Эдик наклонил голову к левому плечу, потрогал рюкзачные лямки, шагнул вперед. За его спиной следом дернулся Боря — разбираться в нарушении вселенской гармонии, ну разумеется. Бажена длинно вздохнула в небо, взяла его за локоть, ткнула в снег рядом со Стасом — возиться с китайскими петардами. Кивнула Роде — он ей тоже — и отвернулась. Получилось какое-то бинго из клише первоканальных мыльных опер: вечерняя встреча под фонарем, блин, с саундтреком, с друзьями на фоне. Эдик дошел и встал на краю пятна света. Помолчал, подержал руки в карманах еще, поморгал, сказал доверительно: — Прямо хочу сломать тебе нос. — Ты не сможешь, — сообщил Родя. Не допрыгнет же. — Не смогу, — согласился Эдик, вскопнул мыском снеговую корку под ногами. Родя вытащил из рюкзака пакет, застегнулся, кинул его Эдику, Эдик словил и прижал к груди. — Подарок, — пояснил Родя. — Ну спасибо. Теперь они помолчали вместе. Вот и первая осечка в импровизации, следовало, наверное, набросать какой-то план прокурорской речи по пути, а не бесполезно рассматривать выученные наизусть дома. Родя смотал ненужные наушники — выгадал время, снял капюшон. Так, ладно. — Видел твою мамку в больнице сегодня. Интересная ситуация. Эдик погладил под шапкой варежкой: от лба к переносице, как будто собирался креститься. Смешно. — Ты был в больнице? Естественно, только одно великого комбинатора и волновало: что стало неучтенным фактором его гениальной Большой Игры. Родя хмыкнул. Где-то внутри, под черепной крышкой, набирал обороты стук отбойного молотка. — Говорю же, соскучился по твоей мамке, приехал, а она реально там. Я, конечно, страшно рад, что она не в отпуске, не подумай, я, блядь, обожаю Соню, — мне это на роду написано, раз я Родион, — а еще больше — когда мне пиздят, прямо не могу, как люблю. — Я серьезно, почему ты оказался в больнице? — Эдик сжал рот в линию. Только он опоздал уже со своим беспокойством. — Да отец подвозил до дома, господи. Какая в жопу разница. Ты слышишь меня вообще? Алло? Сразу нельзя было сказать, что не нужно, чтобы я приходил? Типа правду. Родя, ты заебал, не хочу, чтобы ты тут маячил. И все. Я бы не… Нет, я бы обиделся, но не так, я бы понял. Эдик дернул плечами, вступил дальше в желтое, прожекторное, опять встал, словно завод кончился. — Ты же сам не хотел. — Что? — переспросил Родя. Вот оно — да? Самое начало, дельта трещины. Возвращаться туда, как чирей давить — вот-вот прорвется липким, кровяным гноем. — Сидеть со мной с этой алгеброй, с учебой. Я знаю, что оно тебе не нужно, скучно, ты бы лучше сто других дел переделал. И у мамы действительно отпуск, только с середины месяца. Нет, все еще не про то. Родя выдохнул — неслышно. — Ты щас гонишь, что ли? Я не пошел в кино, ждал два урока, потому что мне так неприятно? С логикой нормально все, Эдик? Эдик вскинулся, изломался бровями. — Слушай, давай так: ты мне говоришь четырнадцатого февраля: пошли вешать замок, мы идем вешать замок, по-настоящему, а потом оказывается, что тебе это нахуй не надо, у тебя лицо «кто ты, бля, такой, что я тут, бля, делаю, помогите», и глаза по пять рублей. Ты меня типа звал, чтобы прокатить? Чтобы показать, что ты и я дальше ничего не… Неважно, короче, с логикой нормально все? Родя сжал пальцы в варежках: нет-нет-нет. Только не об этом вечере, только не об этом замке, о ключе, о мосте, о полной луне над рестораном, о невозможности удержать, о стыдном, мерзком облегчении при «да вообще-то я не хочу», о мертвом поцелуе в лоб, о холоде пустого печального трамвая, везущего не в ту сторону, не туда, не к тем, глубже и дальше в Деринск, пожалуйста, не прямо сейчас, пока он не подобрал для этого слов, пока он не придумал, как объяснить, что все не так. Поэтому досчитал до одного и применил метод лучшей защиты: — А кто мне там лечил, у дерева, на остановке, что все ок? Эдик сложил руки на груди, поверх подарочного пакета, облизнул губы. Заветрятся и потрескаются, — машинально отметил Родя, — опять улыбаться не сможешь, ну дурак же, ну. — Ты хотел это услышать — я сказал. Не знаю, я думал, это просто: типа сделать вид, что мы так оба решили, что ничего произошло, не поменялось. Тогда никто не останется виноватым, и все будет в порядке. Как всегда. Привычно. Я ждал, когда ты захочешь сам поговорить. Когда-нибудь. Скоро. Подтвердишь, что все по-старому. Начал вон алгебру дрочить. Но ты же не хочешь. Ты же приходишь ко мне, как будто обязан, как будто я тебя заставляю с собой сидеть, как будто я тебя заставляю вешать замки, не ходить в кино, писать варианты, и жрешь кактус, хотя тебя воротит обсуждать учебу и прочее. Ну конечно, блядь, конечно. Эдик и его невероятная самостоятельность. И упрямство баранье, и желание тащить ебаную лямку в одного и действовать по своей правде. Родя развязал петлю шарфа — душно. В висках заколотило опять — часто-часто, и кровь в них побежала горячая, злая. — То есть ты у нас самый умный теперь. Ты сам знаешь, что мне лучше, сам выбираешь, где соврать, где мне подыграть, где сходить на опережение и выставить меня нахуй заранее, пока я не заскучал. Шахматист, епта. Реально Каспаров. А чего на др позвал, вдруг мне бы тоже стало скучно? — Ты переворачиваешь, — помотал подбородком Эдик. — Я хотел, чтобы ты пришел. У него за спиной Стас, наконец, запалил петарду. Беня крикнул «эй, глядите, народ, щас полетит!». Родя высунулся за эдиково плечо: искра разгоралась нерешительно, а потом действительно рванула вверх, выстрелила ярким алым, грохнула и распалась в воздухе на сотню сияющих микрочастиц. Красиво. Все засвистели. Эдик даже не обернулся. В свой, между прочим, день рождения. Переступил ногами. Покрепче перехватил подарок — толстовка, наверное, уже тысячу раз перемялась под полиэтиленом, — посмотрел пристально. Фонарь рассеивал ему золотой свет вокруг лица, путался в вылезших из-под шапки кудрях, в замочках на куртке. Солнце мое, — не к месту вспомнил Родя, — не гляди, блядь, на меня — так. — Мы даже вещи в гардероб не сдали, чтобы если что сорваться. Написал бы кому-то еще, что ты не появишься. Бажене, например, раз на меня злишься. Думаешь, первые полчаса я, мы сильно смотрели фильм этот блядский? Ты типа исчез, хотя Стасу днем ответил, что все в силе. Родя выставил вперед ладони и почувствовал дикое, первобытное почти желание уйти в лес — ну или в соседние елочки — и орать букву «а» на одной непрерывной, нескончаемой ноте. А, блядь! А! Предки-кроманьонцы также, наверное, орали, когда не понимали, почему с неба периодически льется вода и что-то сверкает. — Ты так стрелки переводишь? Теперь я виноват еще и в том, что ты практикуешь ложь во спасение налево и направо? — Нихуя я не перевожу, — у Эдика раздулись ноздри. — Просто, ну, знаешь, я хотел, чтобы ты, как мой лучший…друг, отметил со мной ебаное семнадцатилетие, которое типа раз в жизни, какая же невыносимо сложная для понимания информация! Диалог закольцевался. — Так-то ты со мной тоже не отметил! — огрызнулся Родя и понял только через секунду — дедушка, кладбище, «я ебанусь думать, что твой др испортился из-за меня». — В плане… Я не то имел ввиду, честно. Извини. Эдик опустил голову, как будто на него надавила вся планетная атмосфера разом. Шумно вдохнул ртом, выпрямился. — Все. Закончили. Я иду домой. Ребят попроси, чтобы расходились. Родя шагнул вперед — Эдик шагнул влево, получилось почти па из вальса. Родя шагнул еще раз — Эдик не отстранился, просто уронил по швам руки и длинно сморгнул, будто забыл, как открывать глаза. У него на куртке, ближе к воротнику, в зацепленном стежке колыхалась нитка. Можно было протянуть к ней руку и выдернуть. Или нет. — Опять порешал все сам, да. Настолько тебе все равно, — трудно сказал Родя. — А ты ведь хотел поговорить. «Я хотел поговорить». Эдик невесело усмехнулся, потом отморозился, потряс шеей. — Ты не заметил, что мы не разговариваем, а просто сремся? Отличный получился праздник. И выскользнул из-под фонаря в темноту, в разлапистые еловые тени, обогнул аллею, свернул к своему подъезду. Приложил ключ — он не сработал, приложил еще раз, и исчез. Железная дверь за ним захлопнулась с громким лязгом, отрубив остальные звуки, — так уже было, и Родю накрыло этим флешбеком — кто-то уходит, кто-то остается — в чужом дворе, в своем дворе, в трамвае, в мире — и на минуту он потерялся во времени — года и дня. Обещанные отцу полчаса точно кончились, но таймер все равно обнулился, так что можно было больше ничего не считать. Кто-то прошагал и встал рядом. Родя скосил глаза. — Ну давай, выкладывай. — Штаны у меня высохли, но от них все еще пасет пивом, — сказал Стас, шумно отхлебывая от «жигулей». — Хочешь про это как-нибудь убого пошутить? — Не особо. — Уверен? — уточнил Стас. — Второго шанса не будет. Родя покусал изнутри щеку, ответил невпопад: — Эдик, кстати, ушел домой. Совсем. — Мы все видели. По-моему, он бы и раньше ушел, просто боялся нас расстроить: без именинника как-то совсем бессмысленно отмечать. — Я, — начал Родя, обнял себя руками, поежился, — как это на еврейском — шлимазл? — Ага, с подключением, — Стас поболтал в воздухе почти пустой бутылкой, допил одним глотком остатки и закашлялся. Родя механически постучал ему по спине. Снегодождь медленно начался снова, будто снятый с паузы, тяжелый и крупный, но не по-настоящему, а как бутафорский в театре, застящий фонарную лампу. Окна в эдиковом подъезде оставались непроницаемо черными. Родя надел капюшон обратно, завязал между собой веревочки. В рюкзаке было пусто, а в голове гулко — всего одна мысль: ничего не прошло, не снялось заклятие. Ни с кого. О чем они вообще говорили? И зачем? И почему не нашлось ни слова, ни пол-слова правильного, а лезла изо рта все какая-то желчь? В общем, несколько мыслей. Стас зашвырнул пиво в ближнюю мусорку крученым трезвым броском — стекло стукнулось о дно и разбилось — пихнулся локтем. — Ладно, хватит пялиться — птичка не вылетит. Пойдем, зажжешь петарду, там как раз последняя осталась, для тебя. Хуже эта вечеринка стать все равно не сможет. Родя кивнул — и правда, куда уж. Они вернулись к сугробу. Беня уже перестал документировать и зачехлялся. Бажена сначала стукнула по плечу кулаком — заставил волноваться, а потом заглянула в глаза ласково и печально — ну и что вы наделали, оба-два? Если бы Родя еще знал. Миша втыкнул петарду в дырку сугроба, Боря кинулся зажигалкой. Может, даже метил в лицо: его тонкую душевную организацию нервировало любое разногласие, — но Родя словил, затолкал в карман варежки, чиркнул колесиком, обратился ни к кому: давай, а, пусть она загорится нормально, ну хоть это получится, давай, сделай, разве я много прошу. Рыжие искры взлетели свободно и вольно, высоко-высоко, где кто-то разлил молоко и получилась млечная дорога, до самых елочных верхушек, до странного месяца, до божьего облачка, до бесконечного космоса, и осыпались одна за другой искристым звездопадом. Родя проследил за последним, негаснущим светляком, — как он вьется, как трепещет сквозь снег, — и перевел взгляд. В комнате Эдика дернулась занавеска.