Monsters look almost human

             Некогда брошенный лесником просторный дом, расположенный на краю необъятных болот, уже давно служил ему убежищем. Люди сюда забредали нечасто. Одних он угощал сталью, других — свинцом, третьих — можжевеловым чаем, в зависимости от настроения. И всё же гостей он привечал редко; местные верили, что болота прокляла сама Мария Лаво — королева нью-орлеанского вуду. Легенда была на руку Аластору, ведь на неё списывали многие трагичные вещи, происходившие в этих топях.       Ему здесь нравилось. Тишина стояла такая, что слышен был только комариный гул и редкий «вздох» холодной тёмной воды. Шум и гомон Нового Орлеана оставались в другой жизни, где был чистый дом с белым забором и идеально подстриженным газоном, но не было места для его «тихого» кровавого хобби. Не то чтобы он любил тишину как таковую. Даже сейчас он мычал себе под нос джазовую мелодию; он никогда не уставал от собственного голоса. (По сути он был им и ненавидел свою привязанность к инструменту под названием тело). Но он любил, когда его окружало безмолвие. По этой причине ему нравилось превращать людей (особенно «плохих» людей) в вещи, неспособные обжечь его своими прикосновениями или задеть глупыми словами, но утоляющие его специфические вкусы.       Однако одна такая «вещь» десять минут назад скрылась на лодке, так и не узнав, чем она по сути являлась, сделав его вечер до безобразия свободным. Сегодня вышла осечка.       Аластор сидел прямо на голых досках полусгнившего настила крыльца, спрятав руки в карманы длинного тёмного плаща, и безучастно наблюдал за разорванными неясно-белыми клочьями тумана, стелющимися по земле, которые подступали всё ближе. Сиреневые сумерки сгущались, окутывая дерюгой темноты близлежащий лес и остатки свай от деревянной пристани, когда-то примыкавшей к дворовому фасаду; они пахли сладким дымком от только что потушенного костра, не дразня его вкусовые рецепторы густым запахом плоти, как обычно.       Аластор недовольно поджал губы, ощущая ноющую боль где-то за лобной костью, — проекцию укола бесчеловечной досады в отдалённой уголок его души из-за того, что охота не увенчалась успехом.       Он усмехнулся, вспомнив книгу, которую прочитал недавно — «Преступление и наказание» Достоевского — про человека, который решил, что внутри он — Бог — следовательно имеет право отнять жизнь у недостойной её, а потом изменил своим убеждениям и стал дрожащей тварью — позволил себе раскаяться в убийстве. Это показалось Аластору ужасно неправильным и даже отчасти опасным; в конце концов, он никогда не хотел бы испытывать мерзких мук совести. Единственное, о чём он жалел в этот вечер — это о том, что он не мог заняться препарированием, а потом приготовить оригинальную джамбалайю по своему собственному рецепту и, возможно, уже через неделю, смакуя, рассказать о найденных останках неизвестного браконьера в прямом радиоэфире, если не решился бы в итоге сжечь труп бедолаги, сделав убийство интимным актом только для них двоих.       Когда ему было нужно, он умел заметать следы. Когда нет — оставлял полиции очередной трудно опознаваемый труп, не боясь, что его вычислят. Никому не приходило в голову подозревать успешного радиоведущего. Похоже, люди верили в то, что перед ними — изысканно одетый обходительный молодой человек, наивно полагая, что вечная улыбка на лице — знак доброжелательности, а не печать безумия. Конечно, Аластор не считал себя безумным, так описывали его газеты — «безумный убийца с Юга».       По его мнению, влюблённые люди были гораздо безумнее его. Он никогда не понимал этого: как можно отдать часть себя другому, зная, что никогда не получишь её обратно. Вот в чём было истинное сумасшествие. А он был всего лишь гурманом.       Аластор вздохнул. Холод начал забираться под воротник, напоминая ему, что стоит отложить все мысли на потом и поторопиться с отъездом. Он нехотя поднялся и только успел перейти с крыльца на пирс, когда краем глаза заметил смазанное движение где-то на периферии. Аластор насторожился, как охотник, увидевший свежий след. Он несколько минут вглядывался в лесную чащу, но что бы там не было — двигаться оно перестало. Решив, что ему показалось, он направился в сторону старенькой лодки.       — Weddings mean romance, but I prefer a picnic or a dance, — подражая голосу Эдди Кантора, негромко запел Аластор, аккуратно заворачивая ружьё в брезент. Покончив с этим, он опустил его на дно лодки, туда же положил очки, которые ему не слишком нравилось носить, но без которых он боялся промазать.       Когда он разогнулся, что-то белое вновь замелькало среди деревьев, и в тревожной лесной мгле раздался очень чёткий скрип подошв. Аластор прислушался. Должен был быть слышен характерный чавкающий звук болотистой почвы. Но его не было — только чёткие шаги, словно кто-то шёл поверх земли, даже не думая увязнуть. Если бы на его месте был суеверный человек, он уже давно давил бы на вёсла, крича: «А-а-а! Проснулись призраки болота!».       Но Аластор не верил в мистику, страшилки и монстров. Он сам был Чудовищем, которое, улыбаясь одними губами, медленно проводило пальцем по спрятанному в кармане лезвию бритвы, словно натачивая когти, и жадно наблюдало за приближением светлого силуэта к тропе, ведущей в его логово. Настроение резко скакнуло вверх. Похоже, что этот вечер ещё можно было спасти.       Когда незнакомец, раздвинув длинные косы мха, вынырнул слева от деревянного пирса со стороны леса, мурлыкая себе под нос нелепую, но мелодичную песню, Аластор смог разглядеть его одежду: на нём был вычурный викторианский костюм, совершенно не подходящий для прогулки по болоту. Настолько белый, что пыльным глазам Аластора стало больно от его неуместной чистоты.       —  Ох, ну и занесло же меня! — беззаботно пропел низкорослый чудак, так весело, будто это было вовсе не опасно — оказаться практически ночью в такой глуши. Улыбался он странно — одновременно жутко и по-детски наивно.       На секунду, всего на секунду показалось, что глаза у него — змеиные, а зубы — острые. Но когда он наконец-то посмотрел в упор на Аластора, к его лицу словно бы прилипла маска. Оно стало нормальным — человеческим. Однако, если бы прямо сейчас кто-нибудь попросил Аластора описать внешность незнакомца, он не смог бы сказать ничего вразумительного, кроме того, что она была не запоминающейся. И дело было вовсе не в том, что без очков он видел чуть хуже, чем с ними.       Аластор, балансируя на краю пирса, склонил голову в знак приветствия:       — Добрый вечер! Меня зовут Аластор — я… — он уронил косой взгляд на ружьё, оставленное в лодке, — Я — местный охотник. Должно быть Вы заблудились и замёрзли. Я могу растопить печь. Милости прошу в мой дом! — он указал в сторону одноэтажного сооружения. На самом деле он всё ещё не определился: убить незнакомца или же угостить его чаем; для этого ему нужно было вступить в беседу с мужчиной, дабы узнать его получше. Аластор был не из тех, кто убивал из пустой прихоти, он терпеть не мог бессмысленность, в том числе и в преступлениях.       — Замёрз?        Вместо того чтобы по правилам приличия представиться в ответ, незнакомец по-идиотски улыбнулся, загнав кончик языка в угол рта. Он, прищурившись, пристально посмотрел в глаза Аластора, и тут же с его лица пропала напускная дебильца: Аластор почти физически почувствовал, как острый взгляд незнакомца проникнул в темень его души, прямо через покрасневшие белки глаз, умело препарируя её, не разрывая плоть. Отчего он ощущал лёгкий холодок где-то около позвоночника из-за едва уловимого чувства опасения.       — Согреться можно и без огня, душа моя, — вкрадчивый голос утонул в звуке леса, который вдруг ни с того ни с сего заверещал на все звериные голоса.       При всей своей ловкости Аластор не успел среагировать, когда незнакомец врезался в него, опрокидывая его худое тело на дощатый настил, заставив чувствительно приложиться затылком. Он медленно обнюхал его шею и лицо, словно большой кот, урча от удовольствия, пока Аластор пытался избавиться от концентрических кругов перед глазами, усиленно моргая.       — Ты пахнешь почти всеми смертными грехами. Очаровательно, — его баритон был то низким, то высоким и звучал где-то на краю сознания. — Но преобладает мой любимый.       Аластор понимал, что выхватить лезвие и полоснуть по горлу человека, оседлавшего его грудь, у него не получится. Незнакомец коленом притискивал его руку, в которой находилась бритва, к бедру, словно зная о её существовании, вторым коленом пригвоздил вскинутую для защиты ладонь, полностью обездвиживая верхнюю часть его тела.       — Однако чего-то не хватает… — мужчина вновь внимательно, по-новому, посмотрел в его глаза. Аластор натянуто улыбнулся. Что, чёрт побери, происходит! — Сломан с рождения или стал таким в результате травмы?.. — незнакомец манерно склонил голову, будто к чему-то прислушиваясь, — … не способным испытывать некоторые чувства. Я мог бы тебя починить…       Перед глазами всё поплыло, и Аластора повело, будто он начал проваливаться в толщу воды, глушащую свет и звуки. Душный влажный воздух наполнился скользкой приторностью сгнивших цветов. В глазах потемнело; в этой темноте были видны только глаза незнакомца, которые вновь стали змеиными, и Аластор почувствовал себя Евой в Эдемском саду. Но Змей предлагал Еве знания, а ему — чувства.       Тихий рокот в голове уговаривал: «Тебе очень хорошо знакомо одно из них. Это чувство — прекрасно. Ты ощущаешь его, когда слушаешь виниловые пластинки со старым джазом, ешь вкуснейшую джамбалайю своей матушки, ведёшь эфир… Однако ты настолько искаженно воспринимаешь его, настолько поверхностно, что я сам не пойму, завидовать тебе или же пожалеть. Позволь показать тебе другую его грань». «Нет! — безголосо возмутился Аластор. — Мне достаточно того, что я имею!» (он понимал, что он — не такой, как многие; ему частенько приходилось имитировать сочувствие, стыд, раскаяние, любовь; но, кажется, будь у него полный набор этих эмоций он никогда не стал бы тем, кем стал) «Душа моя, черпать воду ладошкой из чужого источника — не тоже самое, что самому иметь его внутри себя», — урчали не-его мысли. «Нет», — повторил Аластор. — «Это не для меня. Благодарю». Чужой голос вибрировал всё тише, меняя интонацию и становясь похожим на его собственный: «Но только так можно по-настоящему оценить чужую боль». В голове что-то с хрустом повернулось, скрепя крошкой мозга. «Не», — едва выдавил из себя Аластор прежде, чем его окончательно отпустило.       Он будто вынырнул из воды, хватая воздух широко открытым ртом. Голова кружилась, и он с трудом ощущал своё тело. Лицо незваного гостя расплывалось перед глазами, но он всё также небрежно-величественно, возвышался над ним, будто ему ничего не стоило удерживать под собой человека в два раза крупнее себя.       Мягкая ткань перчатки прижалась к его щеке, большой палец не спеша оглаживал линию челюсти. Тепло, исходящее от чужой ладони, проникало в сердце, неестественно успокаивая. Однако более или менее пришедший в себя Аластор не намерен был терпеть подобное обращение.       — Мне не нравится, когда меня трогают, в особенности моё лицо, — зло зашипел он сквозь зубы, несколько раз безрезультатно попытавшись скинуть с себя мужчину; ноги-то у него были свободны, но их будто приклеило к деревянным доскам.       Незнакомец засмеялся и легко согласился:       — Хорошо. Если таково условие. Лицо я трогать не буду.       Его ладони переместились на шею, то ли обнимая, то ли медленно душа, фиксируя голову Аластора таким образом, чтобы тот не мог отвернуться и не смотреть в горящую янтарём бездну глаз. От взгляда которых он ощущал себя так — будто его кинули в костёр. Жар расползался по всему его телу, словно за несколько мгновений температура резко повысилась на десяток градусов. Он выгорал, как муравей под лупой.       Всё внутри сжималось от волны мощной энергии власти, исходящей от незнакомца: отравляющей кровь, иссушающей плоть, жгущей кожу мелкими иголками и ввинчивающейся в его нутро. Она была везде — внутри и снаружи. Такое ощущение, что хтоническое существо, оседлавшее его, что-то из него высасывало лишь одним свои взором, может быть, даже душу.       Волей-неволей Аластор перед истинной силой почувствовал себя той самой жалкой тварью, которой надеялся никогда не быть. Однако он не просил отпустить его, только тяжело дышал и судорожно облизывал пересохшие губы. Молчал, но скалился.       — Упс. Чуть переборщил? — склонив голову к своему плечу, незнакомец невинно захлопал глазами, будто не понимал, почему человек под ним только что чуть не отдал Богу (ха!) душу. — Вообще-то мне уже пора: задержался из-за твоей чуднóй грешности. А тебе ещё рано присоединяться ко мне. Закрой глазки, не то ослепнешь.       Сопротивляться в принципе не выходило, поэтому Аластор послушно сжал веки, чувствуя как постепенно исчезал вес незнакомца. И вместе с этим ощущал, как часть за частью ослабевала тяжесть на душе.       Раздался хлопок и воздух наполнился запахом гари. Тут же где-то вдалеке истошно завыл ругару*.       Аластор рвано со свистом выдохнул и открыл глаза. Приняв вертикальное положение, слегка дезориентированный, мотая головой, огляделся по сторонам. Никого не было. Только кусочек выгоревшей почвы у самого пирса, образующей подозрительно ровный круг.       По лицу ненормально улыбающегося Аластора пробежала тень одичалого веселья. Он захохотал фальшивым смехом. Его явно пощадили, и это было ещё более невыносимо, чем собственное бессилие. Он чувствовал себя необъяснимо разоблаченным, совсем немного раненым, готовым сейчас же оскалить клыки.       — Вообще-то у меня к Вам есть парочка вопросов, — подавив приступ нервного веселья, произнёс Аластор хорошо поставленным голосом радиоведущего, с той въедливой интонацией, которую обычно использовал в интервью по радио, — молодой человек.       Из-под земли раздался тихий постепенно затухающий смех. Ветер зашелестел сухими ветками по кругу из испепелённой земли, донося до слуха глухое:       «Однажды ты получишь на них ответы. Ещё встретимся, душа моя!».              Слова ласкали его разбитую голову, почти выпотрошенную душу и оскорбленную гордость. И Аластор решил для себя, что имеет полное право со временем получить всё, что ему нужно.