Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

      Сквозь шторы пробивается холодный луч фар, он ползёт по комнате, в его свете серебрится пыль, и из темноты то и дело выглядывают, разбросанные вещи: куртка, футболки, винтовка, аптечка. Во мраке почти не видно застывшей на кровати фигуры, ноги подобраны к груди, а тело бьёт редкая дрожь. Грязные волосы падают на потускневшие глаза, а с прокушенных губ стекает тонкая струйка крови, но Баки не чувствует этого, он ощущает лишь боль в боку, да и та, какая-то отдалённая, привычная. Прошедшая вылазка была не слишком удачна. Один из этих мудаков — наркоторговцев, грабителей, самопровозглашенных суперзлодеев, агентов Гидры или АИМ, Баки не помнит, да и просто плевать — умудрился попасть в него. Возможно, будь на нём его обычная форма — отделался бы синяком, но Баки опять забыл — оставил — её под кроватью очередного мотеля. Баки закидывает в рот горсть обезболивающих хоть и знает, что всё равно не сможет заснуть. Как и многие ночи до этого. И дело отнюдь не в боли. Просто подушки слишком холодные, одеяло пахнет дешёвым порошком, в комнате душно, и не слышно второго, столь привычного, дыхания. Дни идут, а он не может отвыкнуть от тех ощущений, что ураганом ворвались в его жизнь. Ощущение тепла, безопасности, уюта, уверенности, что тебя ждут. Ощущение дома. Баки ворочается на белых простынях, пытаясь унять гул обрывистых мыслей. Он засыпает лишь под утро, одеяло сбито в ноги, подушка откинута в дальний угол, волосы спутаны ещё больше, но он всё-таки проваливается в долгожданную тьму, она пустая и вместе с тем наполнена сотней голосов. Или всего лишь одним. Расплывчатые образы сменяют друг друга один за другим, под рукой рвётся ткань, Баки мечется по кровати, но не может проснуться, пока не звучит почти неслышный писк. Барнс тут же вскакивает, часто дыша, его ладони сжаты в кулаки, а глаза пытаются найти источник звука, источник опасности. Но это оказывается лишь завалившийся под кровать коммуникатор. Баки требуется некоторое время, чтобы выровнять дыхание и расслабить руки, первая мысль — лечь обратно в кровать или выйти на крышу, проигнорировать очередное сообщение. По-любому это Стив с очередной лекцией о том, что надо жить дальше — это особенно иронично читать/слышать, если смотреть на его прорезанное морщинами лицо — или Сэм с предложением миссии. Командной миссии. Миссии, на которой, скорее всего, будет Клинт. Или ещё кто-то с очередной крайне «профессионально» завуалированной просьбой вернуться. Баки уже тошнит от этого. Но что-то не даёт сделать шаг в сторону лестницы или залезть обратно под одеяло, что-то скребущее под рёбрами и тихо шепчущее на краю сознания. Так что он наклоняется, подбирая коммуникатор. По глазам бьёт резкий электрический свет, на дисплее видно одно новое сообщение. От Наташи. Баки невольно задерживает дыхание — Наташа ему никогда не писала. Неприятное ощущение усиливается, ему кажется — он слышит скрежет. Баки открывает сообщение, и его глаза шокированно распахиваются. Коммуникатор летит на пол, а Барнс начинает метаться по комнате, кидая вещи в сумку и вычисляя кратчайший путь до базы. Он вылетает из номера, бросая ключи куда-то в сторону ресепшена. Мотоцикл под ним ревёт, одна улица сменяется другой, а в голове лишь несколько слов на белом фоне «Его поймали»

***

***       Вокруг тишина. Они забрали слуховые аппараты, чтобы он что-нибудь не выкинул с их помощью. Клинту холодно. Его колотит дрожь. Внутри пусто, и тянет куда-то вниз. Связанные запястья горят огнём. Как и пальцы. Как и рёбра. Всё горит и вспыхивает, а ему холодно. Чертовски холодно. Но он ещё чувствует боль, и это неплохо. Наверное. Это значит, что он ещё жив. Так что это, наверное, неплохо. А есть ли смысл? Может дать этой пустоте поглотить его? И больше ничего не будет. Ни миссий, где он несётся в самую гущу, ни сочувственных взглядов, когда он валяется — не сбегая — в медблоке, ни холодной квартиры — не той где они он жил раньше, а другой. Пустой. Даже Лаки ушёл с Кейт. А есть ли уже смысл хвататься? Кейт уже отличный Хоукай, лучший, чем он. Мстители удовольствием её возьмут. И всё будет как обычно. Ничего не изменится. А его не будет. Всё так просто. Никто даже не заметит. Баки. Баки не узнает. Он будет где-то там. Далёко. И никогда не узнает. Даже неплохо. Клинт не хочет, чтобы Баки волновался из-за него. Если тому уже не стало всё равно. Скорее всего, стало.       Холодная вода стекает по лицу, грязными каплями падая на пол. Ему задают вопросы — аппараты быстро вставили на место — а он всё равно не понимает. Так легче. Абстрагироваться от всего. И просто дышать. Дышать, пока есть возможность. Дышать это единственное, что он сейчас может. Даже говорить, сил нет. Снова вода. Он точно знает, что потом будут бить, так что это ещё можно считать передышкой.       Всё горит, а стена такая холодная. Голова тяжёлая, как и веки. Он старается не спать. Ему нельзя. Он выберется отсюда. Он ещё не знает как, но выберется. Найдёт Баки. Он знает, что это несложно. Сэм мог сообщить ему в любой момент. Он не хотел. Просто не мог. Но сейчас. Сейчас он думает, что отдал бы всё просто за то, чтобы снова его увидеть. Даже если он пошлёт его к чёрту. Просто увидеть. Глаза в глаза.       — Клинт, — голос совсем рядом.       Этого не может быть. Он с трудом открывает глаза. И нет. Этого не может быть. Баки перед ним. Только руку протянуть.       — Хей, Клинт, я здесь.       Он сидит перед ним. Смотрит прямо в глаза. Клинт протягивает дрожащие руки.       — Всё будет хорошо.       Пожалуйста, пожалуйста. Пальцы ловят лишь воздух. Пожалуйста.       — Пожалуйста, — совсем тихо, надломлено шепчет он. И не слышит. Они забрали аппараты.       Сколько прошло времени? Клинт сбился со счёта. Он почти не чувствует рук. Это плохо. А может хорошо? Он устал. Он очень устал. Ему хочется спать. Знает, что нельзя, но чертовски хочет. Закрыть глаза, и ничего не будет. Не будет боли, а самое главное — к нему не придёт очередной «Баки». Потому что это тяжелее и режет сильнее, чем всё остальное. Потому что он каждый раз, как в первый, тянет руки — не может не тянуть — в глупой надежде, что всё закончилось. В такие моменты по-мазохистски хорошо. Он знает, догадывается, что будет дальше, но в этот момент так легко, свободно, радостно, до слёз на глазах. И потом всё рушится. И это больно, так чертовски мать его, больно. Резкий свет виден даже сквозь закрытые веки. Они не должны приходить так рано. Прошло совсем немного времени. Может они решили всё закончить? Неплохо. Клинт надеется, что это будет быстро. Почему они медлят? Клинт чуть приоткрывает глаза. И ему хочется смеяться, но в легкие, словно свинца налили. Кажется, его сознание решило выкинуть что-нибудь новенькое. Потому что Баки перед ним молчит. Барнс замер в миллиметрах от него, как и многие разы до этого. Губы Клинта ломаются в усмешке, с них срывается хрип, и он старается отодвинуться от протянутых рук. Нет, эта иллюзия выглядит хорошо, тихо, и он хочет, чтобы она осталась подольше. От резкого движения тело летит на пол, но ещё до удара Клинт отключается. Наконец-то.

***

***       Дверь распахивается под ударом, и Баки чувствует дикий, парализующий ужас. Голоса в наушнике исчезают, и весь мир — резко, как ударом под дых — сужается до угла тёмной камеры, до скрючившейся фигуры. Он сам не понимает, как оказывается перед Клинтом, совсем рядом, но застывает в страхе дотронуться и почувствовать. Ничего. Осознать, что поздно. Что уже ничего не исправить. Что вот он Клинт колкий, сложный, неловкий близкий. Мёртвый. И всё это лишь из-за него. Но тут Клинт приоткрывает глаза. Движение еле заметное, тяжёлое, но Баки кажется, что ему сердце вырвали, заморозили, назад поставили и электрическим разрядом запустили. Глаза голубые, как небо после грозы, лишь туманом подёрнуты, и внутри так потеряно пусто. Он протягивает руку к бледному грязному лицу. Коснуться, доказать себе, что это не показалось, что он не придумывает это. Клинт на это движение ухмыляется ломано, резко, неправильно, и отстраниться пытается, но падает в сторону, закрывая глаза. Баки ловит ослабевшее тело в миллиметрах от земли. Пульс под руками тихий, но такой важный в это мгновение. Он поднимает его на руки, чувствуя, как волосы колышутся от слабого дыхания, и сам — впервые за несколько дней — начинает дышать.       Баки ненавидит больницы всей душой. Ненавидит их белизну, халаты врачей, скальпели и писк приборов. Потому что сначала это значило, что Гидра в очередной раз собирается разобрать его тело по кусочкам и склеить воедино, добавив нечто чужеродное, не его. Потом это начало значить, что что-то не так, что-то случилось. Изредка с Баки, чаще с Клинтом. Последнее — хуже. Потому что у Клинта нет улучшенной регенерации, и он ни за что не останется в ненавистных ему стенах. Но сейчас хуже чем раньше, намного. Клинт спит, и он кажется таким хрупким в окружении приборов. Выпирающие кости как будто вот-вот порвут бледную кожу, тёмные синяки на её фоне кажутся совсем чёрными. Баки не хочет об этом думать, но больше всего Клинт сейчас похож на мертвеца, которого по ошибке ещё держат среди живых. От этой мысли холод бежит по спине.       Баки сидит рядом с кроватью, руку только протянуть, и спрятанный под капельницей пульс отзовётся на кончиках пальцев. Но Барнс застыл, держа ладонь в считанных миллиметрах от кисти. Он не может забыть момент, когда Клинт начал падать, а точнее то, что было перед падением. Он пытался отстраниться. Уйти от прикосновения. Баки говорит себе, что это было ожидаемо. После всей той боли, что он причинил Клинту. После того как предал столь дорогое доверие. Но это всё равно больно. Наверное, он должен уйти, чтобы не досаждать Клинту, когда тот очнётся, чтобы не было этих натянутых улыбок и пустых слов. Чтобы не остаться рядом с Клинтом, что, скорее всего, ненавидит его. Чтобы не быть живым напоминанием о причинённой боли. Опять. Баки поднимает голову. Взглянуть в последний раз и уйти, так просто. Но он замирает. Клинт смотрит на него. Неверяще. А глаза голубые, лишь на краю радужки клубится отступивший дурман лекарств. Но он смотрит, не отрываясь. Глаза в глаза. Баки кажется, что проходит вечность, и он так хочет, чтобы она тянулась подольше, но Клинт вдыхает чуть глубже, и Барнс готов услышать холодное и сухое «Уходи», злое, рычащее «Вон!», резкое, как пощёчина «Как ты посмел, прийти?». Он готов услышать всё что угодно, лишь бы услышать. Услышать голос Клинта и уйти. Но крика не следует. Баки чувствует прикосновение к руке — оплетённая датчиками ладонь Клинта чуть касается его, и Барнс поддаётся секундному порыву, переплетая их пальцы. Глаза Клинта расширяются, и он произносит совсем тихое:       — Ты…настоящий…       И на лице — впервые за много дней — появляется улыбка. Баки кажется, что ему снова чудится. Вот Клинт смотрит на него, улыбается, и в этой улыбке слишком много всего, его будто сносит волной.       — Не уходи…       Он не может сказать ни слова, а Клинт снова прикрывает глаза, проваливаясь обратно в объятия на минуту отступившего сна, но на губах всё так же продолжает играть лёгкая улыбка. Баки смотрит на него и чуть крепче руку сжимает. Он отстранённо чувствует горячие дорожки на щеках и тоже шепчет: — Не уйду.

***

***       Баки вымотан, но доволен. Последние полгода казались чем-то невероятным, но дико утомительным. Его новая терапия, в которую было намешено все, что только можно и — судя по хитрому взгляду Стрэнджа — чего нельзя, вытягивала все силы, как моральные, так и физические. После неё всё, что он мог делать — это лежать лицом в диван, под тяжестью уснувшего Лаки. Но сейчас. Сейчас он валяется на всё том же диване, смотря на Клинта, что громко рассуждает на тему новой серии сериала. Громко не из-за возмущения, а потому что он опять в режиме глухого и вообще не разговаривает с Баки из-за его — конструктивной, между прочим! — критики эпизода. Последний фактор, тем не менее, не мешает ему вплотную прижиматься к боку Баки, словно довольный кот. Год назад был приправленной радостью растянутой пыткой, дни после неё — холодным бесконечным адом, а полгода после — долгой усталой вереницей лиц и действий, но сейчас, в этот самый момент Баки счастлив, как никогда. И он ни за что не уйдёт.