Разрушение

Последний вечер в Хогвартсе. Уже завтра их разметает по миру. Кто куда. А Ремус понимает, что ему некуда идти. С его «проблемкой», да еще и после инцидента в Визжащей Хижине его точно никуда не примут. И во всем виноват чертов Сириус Блэк. Внутри — словно выжженная безжалостным солнцем пустыня. Люпин до сих пор пор ловил себя на том, что думает о Бродяге. Что любуется на него, когда он спит. Что слушает его песни, когда Блэк поет в гостиной. Что до сих пор любит его голос. Что все еще носит с собой то кольцо и постоянно вертит его в пальцах, опустив руку в карман. Его гребаный талисман. Джеймс поддержал Лунатика, тоже прекратив общение с Сириусом. Тем не менее, они все равно отстранились друг от друга. Оборотень не держал зла на Поттера, просто что-то внутри оборвалось. Переклинило. Сохатый вначале пытался возобновить общение, но потом осознал, что это бесполезно. Он не мог раскрыться даже Лили: она все еще жалела Снейпа. Парень получил сильнейший шок и не смог продолжать обучение в школе: боялся всего подряд. Приходилось держать все в себе, задыхаясь болью, обидой и несправедливостью. А Сириус не знал, как подступиться к Ремусу: парень упорно игнорировал любые попытки заговорить или даже подойти к нему ближе, чем на полметра. Все руки Бродяги — в бесчисленных шрамах от порезов и ожогов. Со стороны могло показаться, что его пытали. Но он пытал сам себя. Мучал за тот мудаческий поступок, терзал, наказывал болью. Но никакая боль не могла заглушить то, что творилось у него внутри. И наконец решился. Уже под самый вечер, когда все чемоданы были сложены, а плакаты — сняты со стен, когда комната казалась на удивление пустой и словно говорящей: вы больше не увидитесь. Не упусти этот шанс, ведь он, вероятно, станет последним. — Рем… Мы должны поговорить… — осторожно начал он. Впрочем, тут же напоролся на такие непривычные для прежнего Люпина грубость и штыки. — О чем мне с тобой разговаривать, псина ты бесхозная? Лунатик сломленно, громко, с ноткой безумия смеется, опираясь на стол и окидывая взглядом Блэка. — Ты сломал мою гребаную жизнь. Теперь мне ничего не светит. Спасибо, наговорился достаточно. Нужно быть грубым. Нужно быть холодным. Нужно наконец дать ему понять, что он все разрушил одним поступком. Что больше нет смысла рассчитывать хоть на что-то. Больно, мучительно больно поступать с ним так, видеть все это время терзающие мучения в глазах Сириуса. Но он поступил как последняя сволочь. Что, после этого нужно ему на шею броситься? «Вернись, я все прощу?», мол? Нужно просто наконец вычеркнуть Блэка из своей жизни. Если бы это было так просто. Ни черта не получается. — Я каждый, мать его, день виню себя в произошедшем! Я ненавижу себя! Я поступил как дрянь и я хотел, черт возьми, извиниться, но ты меня не слушал! Голос Бродяги будто срывается. В нем четко прослеживается боль, отчаяние и безысходность. Ремус никогда его не не простит. Но попытаться стоило. — Правильно делаешь, что винишь себя. Я и сейчас слышать тебя не хочу. Я не смогу простить. Никогда. Казалось, еще несколько мгновений до Сириуса доходили эти слова. Внутри будто окончательно сломалась какая-то опора, и теперь все, что он так долго строил, превратилось в руины. Развалины. Пустошь. — Я понимаю, Рем… — Если бы понимал, то не начинал бы этот бессмысленный, бесполезный разговор. И кольцо свое забери. Он достает из кармана перстень, кладет его на стол и подчеркнуто спокойно выходит. Ему хочется кричать, плакать, бить посуду, материться… Но он просто уходит. И в этот раз, кажется, навсегда. Блэк остается совсем один. Теперь все мосты сожжены окончательно. Путей для отступления нет. Он остался один во всем этом гребаном мире. Сириус смотрит на кольцо, но пересиливает себя, не берет его в руки, зная, что снова побежит за Лунатиком, снова будет вести бессмысленные речи и вымаливать прощение. Зачем? Зачем, если это пустое, бесполезное занятие? Чертовщина какая-то. Спустя столько лет… все еще любить. Любить человека, который тебя ненавидит. Ненавидеть человека, который тебя любит. И к которому ты, вероятно, все еще подсознательно путаешь чувства. Давно пора уйти. Уйти можно. Нельзя прекратить этот необратимый процесс. Моральное разрушение. Теперь оно неизбежно.