Я знаю, чего ты хочешь

Лёша    Я не хотел входить в квартиру. Стоял у дверного проёма, видел гнев обоих родителей, но мужественно держался за шанс спастись. Мнимый, но всё-таки шанс! Отец не выдержал и силой за руку дёрнул меня из коридора — и вот теперь-то я смог упасть, шикнув от боли, ибо споткнулся о порог. Вот вот ударился бы о тумбочку в прихожей головой, но вовремя сохранил равновесие. Вставать с четверенек не спешил, как одурманенный чем-то расслабляющим. Хотя в такой ситуации я должен быть напряжён как никогда. Не схожу ли я часом с ума? Сначала истерический смех до слёз по дороге домой под два осуждающих взгляда, а теперь... теперь это.    — Алёша, скажи мне, пожалуйста, — ласково начала мать, но быстро дала иллюзии испариться, — у тебя совсем совесть в лету канула?! Ты только о себе и думаешь?!    — Я всё ещё не понимаю, чего вы от меня хотите.    Как не понимал в машине, пытаясь завести хоть какой-то разговор. Но на все мои фразы молчали. Я уже даже почти забыл, почему на меня так злятся.    — Объяснений мы хотим! Какого хрена ты решил пройтись по мальчишкам?!    — Да ещё и по таким, которых раньше недолюбливал, — ядовито добавил отец, прижимаясь к стене. — Что с тобой произошло, скажи на милость?!    Я не горел желанием рассказывать им эту Санту-Барбару с пьяным бегом за Изей, вечеринкой у Ани, тем, как я максимально мягко пытался потом с ней расстаться и дежурством. В горле образовался и застыл несглатываемый комок. Вот и долгожданные нервы подступили... Я точно схожу с ума.    — Так... получилось, — отдышиваясь, выпалил я.    Посмотрел вверх — может, они сжалятся? Догадки не оправдались.    — Что, сука, значит твоё «так получилось»?! — закричал. — Не бывает так, это зависит от человека! Ты мог бы это предотвратить, но просто не захотел!    Я снова расхохотался, не сумев сдержаться. Снова вспомнил. На этот раз — как пытался бороться, как пытался давить на себя, лишь бы начать любить девушек. Вы знаете, во что это вылилось. Им этого не понять никогда. И смешно, и плакать хочется.    — Пап, — принялся я вставать, придерживаясь за тумбочку, пытаясь успокоиться. — Неужели ты, хех, действительно так считаешь?    — Я не считаю, я знаю.    — Так вот нихрена ты не знаешь! — неожиданно даже для себя, не говоря уже о них, вскрикнул я. — Я пытался, — ударил кулаком по тумбе, — пытался, чёрт возьми, поменять это! Я ревел по ночам просто потому, что люблю парней, я давил в себе эту дрянь, я пытался!!! У меня получилось, как ты думаешь?!    — Нужно было рассказать всё нам. И ты обратился бы к психиатру, а не занимался самолечением!    Я махнул на них рукой и побрёл на кухню. Вернее, к бару. Родители проследовали за мной, и теперь я под их внимательным надзором, но преспокойно наливал первое попавшееся пойло в рюмку. Сел на край стола и выпил, даже не посмотрев, что. Пойлом оказался какой-то коньяк — то, что нужно.    — Тебе никто не разрешал пить.    — А вам никто не разрешал такое сыну говорить. Какая ещё психиатрия? Мы в каком веке живём?!    — А ты не знал что ли? Конверсионная терапия. Надеюсь, она будет существовать и дальше, если её прекратят везде запрещать.    Я выпил ещё. На отцовское «я тебе сейчас эту бутылку об голову разобью!» не обратил внимания, разговаривая с матерью:    — Так может быть, её запрещают не просто так?! Почему о терапии ты знаешь, а о том, что она может только искалечить сильнее, нет?    Замолчала. Не сказать, что мигом: ещё пыталась начать с каких-то гласных, но в итоге признала поражение. В отличие от своего мужа:    — Вика, Вика, кого мы привели этот мир...    — Знаете, я с вами согласен. Полное дерьмо вы создали и привели.    — Ты хоть понимаешь, что мы сейчас ощущаем?!    — Что же? Боль? — Я гордо встал и максимально драматичным тоном прокричал: — Так вот моя жизнь состоит целиком и полностью из неё из-за вас!!!    Вспомнил, что это касается только тяги к мужскому полу, я не сразу. Но, надеюсь, они не идиоты. Спустя паузу исправил уже мягким, даже нежным тоном:    — Состояла...    — В каком смысле?    — Состояла, пока я с Изей не сблизился. Он вытащил меня из этого болота. Он сказал: «Ты можешь быть счастлив даже любя мужчин». Точнее, показал... Но это не так важно. Важно то, что именно он сделал меня счастливым, а не вы! Хотя с вашей точки зрения именно вы должны были быть на его месте!    — То есть, это он тебя на это настроил?! Он из тебя сделал гомосека?! — раскраснелся отец, а выражение лица матери говорило о том, что та хотела задать те же самые вопросы. Потому я обратился к обоим:    — Не смейте обвинять его!!! Изя    — Не обвиняй меня, Полина, — говорил я, а посмотреть ей в глаза за этот день так почти и не отважился. Особенно после признания в любви к человеку, которому она готова была при первой же встрече глотку перегрызть.    — Вот почему ты не хотел тогда говорить...    — Да. Именно поэтому. А сейчас, видишь, ситуация накалилась... и это необходимо. Иначе я не выдержал бы.    Сестра вздохнула и думала уже заистерить, но, похоже, увидела, как я трясусь от ужаса. И передумала.    — Никого не обвиняй, прошу! Он правда изменился.    — Ничего подобного. Вот сейчас тебе Сиротин кажется хорошим, а потом как вытворит что-нибудь ещё похуже того, что было в декабре!    — Почему ты так считаешь?    — Такие люди не меняются.    — Все люди меняются, если захотят. Лёша и захотел.    — Изя... — вздохнула она. — Ну неужели тебе самому не страшно быть в отношениях с таким человеком? Ты будто совсем не понимаешь, почему я так переживаю.    — Всё я понимаю. И скажу тебе вот что: я не дурак, и не подпустил его к себе близко так сразу. Мне было поначалу страшно. Но сейчас я могу тебя заверить, что с ним всё в порядке.    Если мы, конечно, говорим о том, как он себя ведёт. Что же касается ситуации с его предками... я даже представить боюсь, что прямо сейчас происходит между ними. Лёша    — Да что сложного в том, чтобы понять, что гомосексуализм — это не нормально?!    Мужчина всё же взял ту несчастную бутылку, уже пустую благодаря всей нашей семье, и пошёл с ней на меня, как воинственный абориген. В моих глазах, впрочем, им он и являлся сейчас. Нормальный человек не сделал бы так. И уж тем более не просто чтобы пригрозить, а с реальным намерением ударить. К счастью, я вовремя перехватил его запястье и отвёл в сторону. Теперь смотрел на него не менее озлобленно, чем он на меня.    — Только попробуй!    И дёрнул его руку в сторону. Бутылка, напоровшись на дверцу от духовки, вдребезги разбилась прямо в руках у отца. Тот кинул на пол и остатки, похожий на обиженную маленькую девочку, а я от этой картины засмеялся.    — Ржёт он ещё! Скрываешь страх наказания, да?!    Я не хотел успокаиваться сразу. А отсмеявшись, гордо заявил:    — Разве мне ещё есть чего бояться? Самое страшное уже свершилось.    Почему-то только сейчас я осознал, что моя мать некоторое время как была простой наблюдательницей наших разборок. После «родная, давай теперь я сам» она, что удивительно, действительно больше не лезла.    — Лёша, — вздохнул он, когда я ничего не ответил, — мужчина и женщина не были созданы просто так. Смысл жизни любого человека — оставить что-то и кого-то после себя. А ты сможешь это сделать? Нет. В этом и вся проблема.    Он говорил так же, как мама почти десять лет назад, после очередного нашего визита к директору... Когда я ещё называл её «мамой», когда искренне, как самый обычный ребёнок, её любил.    — Я говорила ему это.    Мы оба уставились на женщину, немного неуверенную в своих словах. Вернее, в том, стоило ли их произносить.    — Это когда?    — Понимаешь, он всегда был таким... особенным. В начальной школе на всех нормальных мальчиков жаловались, потому что они приставали к девочкам, а на него... — сглотнула.    — Почему ты мне ничего не говорила?!    — Лёша просил.    — Гениально, просто гениально! — пошёл мужчина уже на свою жену.    — Ты можешь хотя бы её сегодня не трогать?!    Я вскричал это так громко, как смог, чтобы точно произвести эффект. Потом закашлялся, резко сорвав голос. Но ни разу не пожалел об этом: испугалась даже мать, а отец и подавно вздрогнул и остановился, повернувшись на меня.    — Как видишь, Изя здесь ни при чём, — настолько осип мой голос, что заговорить получилось не сразу.    — Не думаю. Ты до него что-то на парней не заглядывался. Не встречался с ними. То ещё так, шалости, может, необычные... У детей всякое бывает.    — Тебе так только кажется. Я просто очень хорошо скрывался. Но, эх, недостаточно...    — Знаешь, вот тут вообще не поспорить! — съязвил он.    — Пап... Всё же было хорошо, — вдруг вспомнив об этом, без каких-то конкретных причин промолвил я.    — Когда всё вдруг стало хорошо?! Интересный ты такой у нас! Дай угадаю, ты решил побыть паинькой, чтобы мы тебя вот за такие выходки прощали?! Я как чувствовал что-то неладное...    — А знаешь что? Да, именно для этого! Это моя жизнь. Даже если бы я был натуралом, завести детей — вау, не моя прямая обязанность. Я разве многого прошу? Всего лишь свободы, за которую я не обязан отчитываться. Я больше никого не бью, не оскорбляю, я наконец-то счастлив — вот что должно вас волновать! А не то, какого пола мой любимый человек. В конце концов мне уже семнадцать лет!    — И что с того? Ты всё ещё наш сын, и мы всё ещё переживаем за твоё будущее. Изя    — Конечно нет, ничего подобного! — воскликнула Полина. — Сейчас, неужели я когда-нибудь откажусь от тебя? Ты всё ещё мой брат. — Девочка неожиданно сильно обняла меня и довольно добавила: — Самый лучший брат на свете.    Я смог только улыбчиво положить руку на её талию в ответ. Но этого ей было вполне достаточно.    — Только вот одного я всё равно не могу понять...    Уже мягче, но достаточно быстро сестра решила отстраниться от меня. Посмотрела в глаза немного напряжённо. Мне интересно, она нарочно хочет походить вокруг да около?    — Чего же?    — Ты ведь такой хороший парень! Как так получилось, что ты аж так сильно запал на... — чуть скривилась та, от чего я невольно усмехнулся, — на него?    — «Аж так сильно»...    — Ты ведь так волнуешься из-за него, чуть не плачешь тут. Поэтому и поняла.    — Знаешь, прости за то, что молчал... но между нами ещё с февраля, после того, как Лёшу наказали, происходила какая-то чертовщина, никак иначе это не назовёшь. Не хочу всё пересказывать, так что подытожу сразу: он далеко не такой, каким кажется.    — То есть, он на самом деле хороший? Ты в этом уверен?    — Естественно.    — Что ж, совет да любовь! — слишком уж быстро сложила оружие она и заулыбалась.    Потом сходила в комнату, а вернулась уже с бутылкой в руках. От одного только вида мультяшных рисунков на упаковке я засмеялся.    — Уж прости, алкоголь в четырнадцать не продают. Так что давай представим, что это настоящее шампанское. Лёша    — Мне снова нужно выпить.    Настолько его шокировало моё стремление доказать, что даже если быть с парнем — неправильно, моя жизнь принадлежит только мне. И я имею право прожить её хоть один, хоть с женщиной, мужчиной или сотней котов. Цитата между прочим. Отец достал из бара уже водку и чуть отпил прямо с горлышка. А потом, как ни в чём не бывало, поставил её обратно.    — Ты серьёзно что ли?    — Ну человечество вымерло бы уже давно, если бы все жили так, как хотят, Лёша!    — И что с того?! Мне что с того?! Я сам уже мёртв буду, когда оно вымрет! Я не воскресну, просто чтобы почувствовать вину за это.    Дальше он не выдержал. Зашагал ко мне, а его глаза, налитые кровью, ничего хорошего не предвещали. И то, что я попятился назад, меня не спасло: осколки бутылки на полу замедлили шаг, да и совсем недалеко сзади оказалась стена. К ней он меня и прижал, схватив шею.    — Ты меня достал уже, подонок грёбаный!!!    Я еле еле это расслышал. В ушах, как и тогда, у вокзала, стоял туман, а зрение поплыло от слёз. Толком и не понять уже, от чего я плачу. Я мог различить разве что цвет его глаз, точно такой же, как у меня, и казавшийся послабевшим свет от лампы. Наверное, если бы дальше он не срывал голос так же, как я несколько минут назад, и не тряс бы меня, ударяя головой о стенку, до меня бы не дошло ничего из сказанного им:    — Прекрати идти наперекор людям, которые всю жизнь тебя кормят и одевают! Я не прошу у тебя ничего, сука, сверхъестественного! Не прошу отдать все деньги, которые мы просрали на тебя, не прошу добиться чего-то нереального! Не прошу!!! Просто будь ты человеком, будь ты нормальным сыном!!! Не заставляй нас стыдиться за тебя!    Дальше же я не распознал совсем ничего. Только какой-то непонятный набор звуков, срывов на плач... Как будто он этими ударами об стену, а ещё более сильной хваткой за горло, окончательно превратил мне все мозги в кашицу. Вот вот превратит. Мой отец — агрессивная истеричка. Хотя, чего греха таить, яблоко от яблони недалеко падает. Но сейчас боль на сжатой шее не давала даже кричать или плакать. Похоже, это конец. Именно этот извращённый способ избавиться от меня выбрал мой родитель. Такой, чтобы и мучительно, и без малейшей возможности сказать что-нибудь перед уходом в мир иной... Какая там фраза была моей последней? Я уже и не помню.    С посиневшим лицом, лёжа на полу с пустыми глазами, в последние секунды жизни закатывая их... В бесполезных попытках бороться, пытаясь, словно рыба, выброшенная на берег, захватить побольше воздуха, который всё равно не доходил до лёгких. Трясясь, будто эпилептик, от гипоксии. Какая же некрасивая смерть...

***

   ...была бы. Я увидел ещё одну, уже женскую фигуру, которая в последний момент приблизилась к моему потенциальному убийце и одёрнула его от меня. Моё тело бесхребетно, тряпичной куклой скатилось по стене на пол. Казалось, даже соседи слышали, как жадно я глотал воздух. Даже они понимали: ещё чуть-чуть, и для меня пришлось бы бронировать место на кладбище.    — Тимур, ты спятил?!    Мужчине прилетела освежающая пощёчина. Он ничего не ответил, но больше ко мне не прикасался. Я в то время, как они разговаривали, осматривал себя в зеркале духовки. Всё было именно так, как я представлял. Лицо приобрело еле видимый синеватый оттенок, глаза раскраснелись от влаги, а на шее остался неприятный след. Проводя по нему пальцами, приходилось жмуриться, дабы не держать боль в себе. Шаги рядом с собой я услышал не сразу.    — Алёш...    Удивлённо уставился на отца. Он никогда раньше так не обращался ко мне.    — Алёш, вставай.    — Не хочу.    Он вздохнул и сам поднял меня, приобнимая.    — Прости. Это правда было слишком.    Ничего не ответил. Только разревелся, как пятилетний ребёнок, позволяя телу дрожать. Уже абсолютно не чувствовал смущения — хотелось просто вылить из себя весь стресс от ситуации и уйти от этих людей куда-нибудь подальше. Ну или хотя бы в свою комнату.    Никто не проронил и слова, пока я лил крокодильи слёзы. Мать просто смотрела на меня прожигающим взглядом, а отец терпеливо гладил по голове. Не знаю, каким образом, но это смогло вскоре меня успокоить. Мужчина усадил меня на стол, снова как малое дитё. Ещё блин с ложечки покорми меня, заботливый папаша!    — Это всё, конечно, классно... — задумчиво произнёс он, — но я этого не понимаю от слова.    — Чего не понимаешь?    — Твоих принципов. «Это моя жизнь», например. Естественно, но ты человек, а не животное, чтобы просто брать и... кхм, вступать в особые половые связи.    — Говоришь так, будто я Изю только трахаю и всё. — Откуда у меня только взялась смелость так выражаться при родителях, одному богу известно. — Вот чем вы с мамой занимались в ваш конфетно-букетный период?    — Ну... обычными вещами, которые занимаются люди в конфетно-букетный период. Гуляли там, в кино ходили, друг к другу. Были деньги — куда поесть.    — Та-дам! — театрально развёл я руками. Даже осипевшим голосом на них удалось произвести какое-никакое впечатление. — В это сложно поверить, но своего парня я вожу во все те же самые места! И мы даже не занимаемся сексом везде, где это в принципе возможно, вау!    За исключением туалета в том ресторане. Но об этом им знать необязательно.    — Всё, хорош, мы поняли! — Вздохнул: — Ты хочешь сказать, что ты состоишь по сути в обычных отношениях?    — Ну конечно.    — Вы же оба парни! Ладно сейчас вам хорошо, но это же не на веки вечные. Не смогут два жёстких создания потом ужиться в одном доме. Или ты ещё обратное хочешь мне доказать?    Жёсткое создание. Я этот идиотский синоним слова «мужчина» буду припоминать ему всю жизнь.    — Ну, если оба человека жёсткие, но разного пола, они же как-то уживаются.    — Нет. — Я удивлённо захлопал на свою мать глазами. — Баланс нужен.    — А если я вам скажу, что у нас этот баланс есть? Ну, у него характер мягче моего.    Она брезгливо фыркнула и чуть отвернулась.    — То есть, у вас всё равно ты муж, а он... фу! — отвернулась она под мой усилившийся злорадный смех. — Спасибо хоть, что не наоборот!    — Пожалуйста, мамуля.    Отец, решив, что уже ничего сказать не может, прошёлся к другому углу комнаты прямо по осколкам бутылки. Будто и не заметил их. Шипел, конечно, от болевых ощущений, но почти не одёргивал пятки. Встал у кухонной тумбы, опёрся на неё и опустил голову. Не говорил ничего, и на своё имя тоже никак не реагировал. Закрыл лицо руками. Плачет что ли? Да нет, кажется, просто скрывает болезненность вида.    Я ещё никогда не видел его таким подавленным. Разъярённым — да, но не подавленным. По телу пробежался неприятный холодок вины — я мелко задрожал. Хорошо хоть, мать занята наблюдением за мужем. Я же на него смотреть не мог. Чтобы аж так довести крепкого мужика за сорок, это ещё надо захотеть...    На автомате подошёл к нему тем же путём. Не знаю, зачем. В то же время пойти обратно было бы странным. Он бы вечность стоял так, если бы я не тронул его за плечо:    — Пап.    — Ну чего ещё тебе? Голубой. — Сразу же после оскорбления убрал ладонь. Похоже, зря я так убивался. — Может быть, хватит?! Я и так уже едва тебя не убил!    — Что хватит-то?    Он раздражённо вздохнул, отклоняя голову и вставая.    — Хорошо. Это твоя особенность, с которой ничего не сделаешь. Так?    — Так.    — Это никак не мешает другим жить. Прямым образом точно. Так?    — Да к чему ты вообще? Так.    — Так вот если бы ты был наркоманом, психом или зоофилом, как ты думаешь, эти твои аргументы проконали бы? Нет, чёрт возьми! Ты разве не знаешь, что есть такие категории людей, которые просто аморальны сами по себе?! Я бы ударил, ненавидел, а иногда убил бы такого человека, необязательно потому, что он вредитель...    — Тогда убей меня, — перебил его я.    Он расширил на меня глаза. Ни один мускул на моём лице не дрогнул под его взглядом.    — Что?    — Убей меня! Ударь, ненавидь, убей! Если у тебя общество должно быть идеальным, избавься от того, кто этот идеал нарушает!    — Нет...    — Почему же?    Присел на тумбу, опуская глаза. Теперь настоящую вину чувствовал он — а именно этого я и добавился. Вот если бы он ещё заплакал таки, было бы просто шикарно! С каких только пор я опять стал таким жестоким? Вот же, минуту или две назад что-то неприятное лилось по коже, а его хотелось успокоить, никак уж не сделать хуже.    Наверное, потому, что я рассчитывал тогда на его самостоятельное исправление.    — Вот видишь, не можешь. Слишком ли сильно любишь, боишься ли, что об этом узнают те, кому следует, не важно — ты ведь не можешь! Идти наперекор людям, которые всю жизнь тебя кормят и одевают... По-моему, любой человек, заводя ребёнка, должен быть готов — догадываешься? — ко всему, что приготовит судьба! Это непредсказуемая лотерея, пап. Могло бы быть лучше, а могло и хуже. Конечно, я благодарен за всё хорошее, что вы для меня сделали... Но если бы вы дали мне не только материальные блага, я бы ещё и любил вас.    Мою речь оба слушали, как мне показалось, даже с благоговением. После неё наступила пугающая тишина. Смотря на отца, я видел, как у него в мозгу что-то наконец-то поворачивалось. У матери происходило то же самое. Первым заговорить решился мужчина:    — Что же нам с тобой делать, а? Господи, я чуть тебя не убил... — сказал он теперь не с упрёком, а с сожалением. — После такого я уже совсем не хочу ссориться.    — Никто не хочет. Просто примите уже меня. Хотя бы попытайтесь. Повторяю, я многого действительно не прошу.    — Ты думаешь, что это так просто для нас?    — Нет, конечно. Но нам обоим нелегко — может быть, это облегчит поиск... компромисса?    Какое же это неподходящее тут слово. Хотя другого всё равно не подберёшь. Да и у кого сейчас будет настрой перечить? Мать и та выглядела уже совсем вымотанной ситуацией. Второй родитель устало провёл по лицу рукой и медленно привстал с тумбы.    — Пожалуй, есть один вариант.    — Говори же.    — Предлагаю с этого дня абсолютно не поднимать эту тему в кругу семьи. Разве что по необходимости, если ты понимаешь, о чём я.    — Не очень.    — Когда, например, говоришь, что идёшь к своему бойфренду, врать необязательно. Но на застольях мы эту тему сразу будем присекать.    — Тогда я за.    — А может, всё-таки ещё попытаешь судьбу с девушками?    — Мама.    — Вика.    Мы сказали это одновременно, оба с укором глядя на неё. Та сглотнула и всё же подмялась:    — Ладно. Я тоже за.    — Может, когда-нибудь мы даже свыкнемся, — уже в привычной манере хмыкнул отец.    И ушёл, вернувшись с щёткой и совком, убирая последствия ссоры. Я почти повторил его недавний жест и рукавом кофты вытер остатки слёз. Потом сел на стул вместе с раздавшимся на телефоне, лежащем в другом конце комнаты, вибросигналом. Мать, ищущая рядом бинты в принесённой аптечке, посмотрела на экран. Скривилась. И без её «Изя твой пишет» я быстро всё понял. Та подала мне телефон.    — Живой там? Позвони мне.    Номер в контактах. Кнопка вызова. Недолгие гудки.    — Алло?    — Привет. Не переживай, живой... вроде бы.    Отец истерически засмеялся, вспоминая произошедшее. Теперь уже на него две пары глаз смотрели с укором. Позже женщина передала мне белую ткань, а я, прижав устройство щекой к плечу, закопошился с ногами.    — Это кто у вас там весёлый такой?    — Не важно. Всё обошлось, это главное.    — В смысле обошлось? — напрягся голос по ту сторону трубки.    — Долгая история. Такое только лично рассказывают.    — В таком случае езжай ко мне.    Я посмотрел в сторону родителей. Те уже как ни в чём не бывало мирно болтали между собой, пока отец занимался тем же, чем и я. Не сводя с них взгляда, снова заговорил:    — Было бы неплохо.    — Так чего ты ждёшь? Бросай трубку и выходи.    Усмехаюсь и делаю всё, как он просит. Буквально: ни пока, ни жди. Закончив, я отключился и пошёл обуваться в прихожую. Оба родителя вышли только на звук открывающейся двери.    — И куда это мы намылились?    — Пришло время воспользоваться привилегией.    Я улыбнулся, а они, не понимая, к чему я, переглянулись.    — Говорю к парню я еду своему. Приехать просит, расскажешь, мол, как прошло. Бать, успокойся, я лишнего ничего не наболтаю!    — Точно?    — Подумаю.    — Лёш, ты невыносимый.    — Я в курсе.    Последним, что я увидел, были две усмешки.