Я знаю, чего ты хочешь

Лёша    Такую ночь я точно не забуду никогда. Видеть Изю, утром краснеющего на все мои пошлые шутки, и сравнивать его с тем, которого я удовлетворял до этого, было бесценно. Ещё долго ни я, ни он не хотели вставать, любуясь друг другом, а Рите далеко не сразу удалось выдворить нас из постели. Мы просто-напросто притворялись спящими каждый раз, когда слышали шаги где-то поблизости.    Имелись, однако, и свои негативные последствия. Всю оставшуюся поездку мне было не то что в глаза тёте смотреть стыдно... мне было страшно в принципе за самого себя. Вряд ли она действительно ничего не скажет предкам. Был уже неприятный опыт. Да и Никита доверия не вызывал. Он отреагировал на меня как на любовника своего лучшего друга с нескрываемой агрессией и едва не довёл парня до слёз. Не знаю уж, как он способен насолить кому-то из нас ещё сильнее, но это и пугало больше всего. Мне вряд ли достанется, а вот ему... Боюсь, теперь я даже отпустить его к друзьям без задней мысли не смогу.    Мы таки заглянули в Третьяковскую, где я смотрел уже не за картинами, а за тем, как их разглядывают тёмно-карие глаза. С интересом, воодушевлением или на автомате. Посетили какой-то из дворцов, название которого я даже не знал — и знать не особенно хотел. («И почему я не удивлена?» — приподняв брови, промыслила вслух Марго, а Изя коротко хмыкнул, соглашаясь.) Не обошли стороной ГУМ, Воробьевы горы, неподдаваеммое счёту количество парков и музеев, а в процессе исколесили процентов восемьдесят метрополитена. Я это к тому, что времени думать о личных проблемах особенно не оставалось. За что спасибо моей двоюродной сестре и её бесконечной любви к своему городу, которой она на время поездки заразила и нас.    Но конец приходит всему; хорошему в частности. И вот мы уже сидим в поезде Москва — Брест, проехав большую часть маршрута и уже вдоволь отоспавшись, а я глубоко погружен в не самые приятные мысли. Звуки поезда, голоса снаружи, а иногда и попытки попутчика заговорить со мной еле доходили до ушей.    — А? — сдёрнул я голову со случайной точки на стене. — Извини. Что ты хотел сказать?    — У тебя всё нормально? — второй раз повторил. Но не менее обеспокоенно, без всякого раздражения. Вот одна из причин, почему я так люблю его.    — Не совсем.    Парень грациозно перебрался по диагонали с верхней койки ко мне, оставив телефон с наушниками.    — Расскажи.    Вздохнул:    — Я даже не знаю, с чего начать.    — С чего угодно, — улыбнулся тот. Так мягко, обнадёживая, что я почти сразу же растаял. Ему бы да в психиатрию.    — Я переживаю. Страшно переживаю... И за себя, и за тебя.    — Это то, о чём я думаю?    — Возможно. Я всё не могу перестать думать о тёте. Точнее о том, как она нас застукала. Она запросто может пообещать не говорить, а потом сказать. А ты, надеюсь, понимаешь, что со мной будет, если родители узнают.    — Слабо верится... По-твоему, она действительно это сделает?    — Обязательно. И ведь, что самое обидное, не со зла! Она будет искренне считать, что сделала доброе дело, ведь уведомила моих родителей. Просто держит их в курсе. И не убедишь её никак, что она мне этим жизнь сломает. Или уже сломала?    Я нагнулся к столу и опёр о него локоть. Пальцы запустил в свои волосы.    — Не знаю. По-моему, она не похожа на человека, который будет нарушать обещания. Мне она показалась осень милой.    — Я тоже в пятом классе мог показаться тебе очень милым! — поднял я глаза на него. Вместе с тем и сменил позу на прежнюю. Он вздрогнул, слыша повышенный тон, а от содержания фразы сглотнул. Я на автомате извинился, и даже не сразу заметил, что одновременно с ним. — Нет, ты ни в чём не виноват. Я просто вспылил.    Спустя паузу он снова выразил несогласие со мной:    — Ты тогда с такой болью в голосе просил её не говорить... Она должна была увидеть, что последнее, чего ты хочешь — это того, чтобы твои предки знали о нас. И уж точно не посчитает, что сделает доброе дело.    — Быть может, ты прав.    — Я и прав, Лёш, — неожиданно твёрдо сказал он. — Она понять должна была, что эти... извини, дикари — гомофобы, коих ещё поискать надо. А Оля, кстати, как к таким вещам относится, не знаешь?    Я решил ответить цитатой, приправленной почти фальцетом:    — «Мне вообще плевать, лишь бы только меня лично это не коснулось». Мол, радужных парадов у нас не проходит и на этом спасибо.    — Вот видишь.    — Что вот видишь? А если она лицезрение наших ласк посчитает за «коснулось»?    — Вряд ли. Вот если бы она, например, Риту замтала со своей подругой за таким занятием... Всё-таки это уже её дочь. А ты так, родственник.    Я посмеялся, сразу представив сестру в постели с однокурсницей, встретившей нас на одной из станций метро. Кажется, её звали Алиса, и наиболее запоминающимся в ней был стиль одежды. В тот день она была в рванных джинсах толще её ног в два раза, чёрной футболке с какими-то абстрактными узорами и грубых ботинках — будто вылезла из две тысячи седьмого. Забыла только о макияже и причёске.    — Боюсь даже представить...    Он улыбнулся, видя, что поднял мне настроение.    — Хватит тебе, родной. Всё будет хорошо, это я тебе обещаю. Даже если не с семьёй. Поживёшь со мной, а с моими родителями и их согласием на это уж разберёмся.    Не сразу до меня дошёл смысл сказанного им. И уж тем более вся серьёзность как заявления, так и тона.    — Ты серьёзно сейчас?    — Я на шутника похож что ли? Конечно серьёзно. Если вдруг с тобой что-то случится, я всегда готов помочь. Насколько это возможно.    Даже тут мозг немного притормозил. Я чуть наклонился, почувствовав лёгкую влагу на глазах и невольную улыбку. От счастья, разумеется. Ещё никто и никогда не говорил мне такого, при этом будучи в ответе за свои слова. Аня говорила, а когда я поссорился с родителями и захотел обсудить с ней это всего-то в переписке, она сказала, что хочет спать. Антон говорил нечто подобное («Ты всегда можешь на меня рассчитывать»), а в итоге мне приходилось говорить, что я сам разберусь со своими проблемами, лишь бы только избежать его осуждения. Мать с отцом, твердившие в детстве, что я смогу придти к ним даже со словами «я убил человека», в юношестве бьют меня ремнём за то, что я не оправдал их надежды. Лучше бы они все были немыми. Изя же... С трудом даже осознавалось, что именно он сказал мне это, но я знал: он не лжёт. Он уже помогал мне на контрольных ценой своего времени, уже выслушивал все мои жалобы на родителей и хроническую усталость от учёбы (хотя зная то, как упорно он готовился к экзаменам, я даже не имел права этого делать). И уже терпел крики родителей ради того, чтобы составить мне компанию в поездке. Он уже показал свою надёжность на практике, а сейчас просто даёт её осознать. Вот какой человек мне и нужен был всё это время.    Бойфренд поцеловал меня в щеку, лёгким движением пальцев убирая с лица слёзы. Я, реагируя, обратил взгляд на него.    — Ты же понимаешь, что я ничего на это ответить не смогу?    — А я и не заставляю.    Потом так же легко и уверенно притянул к своему лицу за подбородок и примкнул к губам. Блаженно закрываю глаза и поддаюсь. Ненадолго — но этого хватило, чтобы заставить меня полностью забыть о проблемах с семьёй. Парень томно смотрел на меня снизу вверх, но создавалось впечатление, что это он смотрел свысока.    — Всё понял? — заулыбался тот.    — Всё, — скорее выдохнул, чем ответил. Как девчонка!    Счастливая девчонка.

***

   Минский вокзал был уютнее московского. Хотя бы потому, что имел меньшие размеры и был проще устроен. Даже на огромные утренние скопления людей было плевать, ведь выбраться из них всё равно в стократ проще.    — Ну что, тебе понравилось хоть? — кивнул я Изе.    — Конечно!    — Что больше всего?    — Даже не знаю. Пусть будет, пожалуй, тот дворец, который, короче, голубой такой, — ухмыльнулся он.    — Мудила.    — О, да, я такой. Зато ты не можешь имя единственной императрицы России запомнить.    На это я уже решил ничего не отвечать. Только вот имя-то я благодаря парню, напоминавшему мне его на протяжении половины поездки под мои «да ты заманал меня уже!» хохмы ради, запомнил.    На улицу выходили со странным чувством лёгкости несмотря на тяжёлые рюкзаки. Летним утром жарко на улице ещё не было, но ночная прохлада уже отступила. Пожалуй, наилучшая погода, чтобы прогуляться ещё немного, вспоминая родные улицы, и поехать по домам отдыхать. На мой крайне толстый намёк отозвались улыбчивым согласием. Не стесняясь, я взял руку рядом с собой, когда мы отошли в более укромное место, и чуть замедлил шаг.    — Лёш, — сглотнул он, глядя куда-то в сторону. И, что самое страшное, ослабил хватку.    — Да?    — А это не твои там за углом припарковались?    Я аж дрогнул и мигом повернулся туда же. Номер чёрного «фольксвагена» увидел первым. А лучше бы вообще, чёрт побери, не увидел! Лучше бы нам показалось... Так нет же, я действительно заметил в машине подозрительно знакомые черты лица. Чем они только тут занимаются? Неужели меня пасут, как охотники?    — Так, пошли отсюда.    Я окончательно выдернул свою ладонь так же резко, как и зашагал далеко в сторону. Изя последовал моему примеру. Если они увидели наши руки скреплёнными и если при этом Ольга проболталась..! Я уже думал хотя бы на время забыть о том, что у меня есть родители. Но, видно, не судьба. Послышалось, как сзади кто-то открыл дверь автомобиля и гневно её захлопнул.    — Ты ещё и убегать от меня решил?! А ну стоять!!! — гаркнул отец, и я тут же выполнил команду. Всё-таки он нас заметил...    Подошёл и дёрнул меня за плечи, поворачивая к себе. Не знаю, вслух ли, но я невольно заскулил, вжимая голову в плечи от вида его налитых кровью голубых глаз. Я открывал рот, чтобы что-то попытаться сказать, но тут же его закрывал. То хотел оправдаться, то всё происходящее отрицать, то вообще начать топить за то, что это моя жизнь, а не его... то молчал, глотая ком в горле. Лишь бы он не убил меня прямо при моём парне, а заодно редких глазеющих на нас людях — и, пожалуй, матери. Такой страх перед ним я, наверное, раньше никогда не испытывал. Оно и понятно. Он теперь знает то, что я скрывал от них с матерью даже тщательнее наплевательства на учёбу, алкоголя и факта того, что я уже не девственник.    Только сейчас я это до конца осознал.    Он что-то говорил, а я его не слышал — в прямом смысле. Все звуки были как в тумане, я разбирал только «гомосек», «нельзя» и своё самое любимое имя... А может, и другие слова, но тут же их забывал, как после сна. Крутилась в голове лишь мысль о том, что дома мне кранты, а слёзная пелена мутнила даже зрение.    — И не смей тут ещё реветь! — гаркнул он вновь и дал мне пощёчины. Очень хотелось бы потерять сознание и забыться на пару часов, но удар оказался не таким сильным. — Пошли, ещё поговорим с тобой как приедем!    Еле найдя в себе силы, я повернул голову на Изю. Тот и сам пытался держать слёзы. Такую картину видеть было едва не больнее, чем осознавать свою ситуацию. Я бы подошёл, обнял хотя бы напоследок, о чём даже осмелился попросить родителя — но тот ничего не ответил и только грубо толкнул меня в машину.    Ольга проболталась.