Чувства в глазах

***

Когда ты являешься наследником древнего рода, то о твоем образовании начинают думать ещё на стадии: "О, он/она уже умеет ползать". Следствием из этого можно получить очень осведомлённого молодого человека, которым на данный момент можно назвать меня. Так вот. Я очень рано узнал много. Даже можно сказать — о слишком о многом. Ещё до поступления в школу я знал: куда попаду, кем буду и с кем буду. Более того, уже тогда мне было известно о "феномене красного взгляда". Откуда, спросите вы? Ты же аристократ, какая любовь? Ответ прост: природная наблюдательность, любознательность и слишком болтливый друг детства. Кто бы рассказал Блейзу, что не все так сосредоточены на поиске любви и созданию семьи круглые сутки на пролёт, как его в родной Италии! Но и без него, о метках шептались в нашем доме как о тайне, которая древнее самих родовых библиотек. Как о чём-то запретном и непростительном, хотя казалось бы, чего мы в Малфой-меноре не видели и не слышали. Ну, так вот: cтоило влюбиться кому-то — и глаза окрашивались в красный. Примитивный, простой цвет. Символ страсти, которую так легко спутать с капризом. Так было у всех, у отца, у матери, у чертовой Узлетты! У всех, кроме меня, конечно же. Как иначе! Первое время, а точнее после пятого курса, я тешил себя надеждой, что со мной этого не произойдет. Слишком уж… рациональна моя голова, чтобы позволить глупым чувствам так явно себя выдавать. Но жизнь, как обычно, распорядилась иначе. Я решил для себя, что любовь — не для меня. Пусть у других случаются порывы и вспышки, но у меня, благородного наследника рода Малфой, всегда есть план. У меня будет брак по договорённости, выгодный, благословлённый родителями. Отец, конечно, позаботится, чтобы рядом оказалась достойная партия — к примеру, та же мисс Астория Гринграсс, с её тихим голосом и правильным воспитанием. Всё прилично, предсказуемо, удобно. А Поттер… золотой мальчик, герой, спаситель — он наверняка будет счастлив со своей рыжей Уизли. Так правильно. Так безопасно. Таков порядок вещей. И я почти поверил, что смогу с этим жить.

***

Я заметил перемены в зеркале шестого курса. Лёгкий оттенок в серых радужках, который никак не походил на красный. Сначала подумал, что это последствия бессонницы из-за очередного умопомрачительного задания по истории магии. Потом — что просто отражение свечи искажает отражение. Но нет. С каждым днём мои глаза становились глубже, темнее, и, наконец, приобрели откровенно фиолетовый отлив, когда я заметил своё отражение в чайной чашке в большом зале. То мои глаза выглядели, как два аметиста. И хуже всего было то, что я знал, из-за кого. Поттер. Чёртов спаситель, золотой мальчик, раздражающий до дрожи. Я говорил себе сотни раз: ненавижу. Ведь проще ненавидеть, чем признать, что твой взгляд предал тебя окончательно. Что жива ещё обида за выбор на первом курсе, за все подножки, подколки и прочие детские шалости. Я пытался прятать это. Зелья, чары, даже тёмные заклятия маскировки — всё было бессильно. Любовь слишком громко заявляла о себе, и я ощущал её почти физически. Каждое появление Поттера рядом вызывало дрожь в пальцах, паническое сжатие груди, и я — наследник рода Малфоев! — едва не терял сознание от собственного дыхания и бьение тупого комка мышц о грудную клетку. Хуже всего было то, что фиолетовый оттенок никогда не исчезал полностью. Красный взгляд у других вспыхивал и гас, можно было сослаться на усталость, свет или даже простое волнение. Но у меня лёгкая сиреневая дымка в радужке оставалась всегда — предательская, постоянная, как клеймо. Сколько бы я ни пытался наложить маскирующие чары, она всё равно проступала. Это сводило меня с ума. Поэтому иногда я думал: может, Поттер заметил? Может, прямо сейчас догадается? Но, к счастью или к несчастью, Поттер был слишком слеп. Или просто не хотел видеть. И не был телепатом, спасибо тебе Мерлин, за это! Эти мысли всегда крутились в голове во время наших бесконечных стычек — на уроках, в коридорах, в любой случайный момент. Каждый раз, когда он задерживал на мне взгляд чуть дольше, чем следовало, меня будто обдавало ледяной водой. Я торопливо отводил глаза, стараясь скрыться за привычной маской презрения, пока оттенок в радужке не стал слишком явным. Потому что если он увидит, как цвет меняется… всё будет кончено. Был даже момент, когда моя паника возросла в сто крат и я был на грани нервного срыва из разговора с национальным достоянием всея Британии. Он сказал однажды пустом классе : — Что с твоими глазами, Малфой? — и я чуть не потерял дар речи. — Усталость, Поттер, — прошипел я, сжимая кулаки. — Неужели у тебя нет дел поважнее? Он нахмурился, но промолчал. А я в тот же вечер разбил зеркало в спальне, потому что отражение смотрело на меня уже не серо-стальными глазами Малфоя, а влюблённым, преданным взглядом идиота с предательским фиолетовым отливом. И, конечно, в очередной раз я вспомнил: за все эти годы я ни разу не видел, чтобы его глаза хотя бы на миг вспыхнули алым. У Поттера не было этого проклятого взгляда. Ни для кого. Тем более — для меня.

***

Я отрицал. Я убегал. Я пытался доказать себе, что ненавижу. Но всё было тщетно. А на седьмом году, когда всё вокруг рушилось и тьма почти захлестнула весь магический мир, когда куча ошибок, вроде починки исчезательного шкафа, были сделаны. Я понял: скрывать больше невозможно да и не зачем, возможно, что меня или его скоро и не будет вовсе. Война ворвалась в мою жизнь не тогда, когда Волдеморт вернулся, а позже — когда наш дом превратился в штаб, в тюрьму, в место, где мать училась прятать дрожь в голосе, а отец — глядеть в пол. Я делал вид, что всё под контролем, что я такой же Малфой, каким меня хотели видеть. Но каждый раз, когда меня отправляли выполнять поручения, я думал лишь об одном: успею ли вернуться и застану ли семью живой? Я боялся. Боялся не столько смерти, сколько бессмысленности всего этого. Столько крови, столько шёпота в коридорах, столько приказов, которым я следовал, потому что не мог ослушаться… а толку? И самое обидное было то, что самого раздражающего человека на свете — Поттера — нигде не было видно. Иногда казалось, что он вообще исчез, растворился. Что надежды на конец этого ужаса нет. Что я один остаюсь раздавленным между долгом и страхом, в то время как он, должно быть, снова где-то плетёт свои геройские планы. И от этого я злился ещё сильнее. Злость помогала не думать о главном — о том, что в груди, несмотря на всё, отсутствие шрамоголового придурка прожигало дыру. А потом, в самый разгар хаоса, среди криков, пыли и дыма, он снова появился. Всё тот же. Гриффиндорский выскочка с гнездом на голове. Встаёт, едва держась на ногах, и всё равно готов снова и снова бросаться в бой. Я стоял в развалинах Выручай-комнаты, задыхаясь, и мои пальцы сами потянулись вперёд, будто хотели удержать его, хотя бы на секунду. Он посмотрел на меня — прямо, открыто, без привычной злости — и в его глазах отразился мой собственный полностью ярко-фиалковый взгляд. Я понял это слишком поздно. Слишком явный, слишком яркий цвет, который невозможно было списать игру света или воображение. Маски больше не существовало. И Поттер замер, словно его ударило заклятием. Я увидел, как он прищурился, будто боялся ошибиться, будто отчаянно надеясь на что-то, что это то, о чём он подумал. Что не обман зрения. Что это не красный под странным углом, не отблеск пламени, а именно другой цвет. Он не вымолвил ни слова. И я тоже. На его лице появилось странное выражение, которое я не смог расшифровать. И также быстро сменилось другим. Неловкая и в тоже время тревожащая тишина окутала комнату. А между нами повисло едкое понимание, что разговор — неизбежен. И именно тогда я понял: загадку моей любви больше не скрыть. Фиолетовый отлив в глазах сказал за меня громче любых признаний, и никакое отрицание уже не могло стереть его. Любовь, которую я отрицал, ненависть, которой прикрывался, паника, от которой убегал, — всё это оказалось лишь дорогой к этой секунде... И впервые за всё время с пятого я не отвернулся и прямо посмотрел Поттеру в глаза. Он не сказал ни слова. И я тоже. Но в этом молчании было больше правды, чем во всех проклятиях и оскорблениях, которыми мы обменивались годами. Я ждал насмешки. Я ждал, что он оттолкнёт, скажет: «Что за хрень с твоими глазами, Малфой?» или «Опять какие-то тёмные штучки, да? Думаешь, меня этим удивишь?». Но он только шагнул ближе. И впервые за всё время — ближе не как враг. — Мерлин, — выдохнул он едва слышно, будто сам себе, — они… фиолетовые? В его лице смешалось всё сразу: недоумение, почти ужас и — надежда. Та, о которой он, возможно, мечтал, но не смел себе признаться. Я заметил, как его пальцы дрогнули, будто он хотел потянуться ближе к моему лицу и проверить, не исчезнет ли этот цвет, если я моргну ещё раз. Судя по тому, как предательски вспыхнули уши, вся моя тщательно отточенная маска равнодушия рассыпалась за секунду. — Значит… — голос сорвался, и Поттер снял очки, словно хотел посмотреть без всякой преграды, убедиться до конца. — Значит, я всё это время не ошибался? Что-то было… правда? Когда Поттер снимал очки, мне показалось, что он делает это медленно, почти нарочито. И тут я заметил: на них была наложена простая иллюзорная магия, что используют многие девчонки, чтобы стать привлекательней. За стеклами скрывалось то, чего я никак и не надеялся когда-то увидеть. Его глаза… сияли алым. Я знал этот значит слишком хорошо: привычный, понятный «Красный взгляд». — Значит, — выдохнул я, чувствуя, как холод сжимает грудь, — ты… тоже?.. Поттер чуть дернул уголком губ, довольно ухмыляясь, и только тогда тихо произнёс, будто проверяя слух: — Фиолетовый. Выходит тоже... Я сжал зубы до боли, чувствуя, как сердце предательски колотится в груди, будто готово выдать всё то, что я так упорно скрывал. В висках стучала одна мысль: он понял. А вместе с ней — липкий страх, что он отвернётся и я останусь с этим один. Я уже почти отступил, готовый, как загнанный зверь, снова укрыться в привычном отрицании, как вдруг Поттер сделал шаг вперёд. Его взгляд задержался на мне — открытый, ясный, слишком честный, чтобы я мог выдержать. И прежде чем я успел сбежать, он протянул руку. Его пальцы легко коснулись моих — холодных, дрожащих от страха. Не обвиняя, не отталкивая. Просто… принимая. — Ты слишком долго прятался, — он улыбнулся так устало, будто и сам всё это время нес мой груз. — А я... наверное, слишком долго делал вид, что не замечаю. И тогда я понял. Красный взгляд — это для всех. Для тех, кто любит по правилам, любит просто. А фиолетовый — это про невозможное. Про ненависть, из которой выросла привязанность. Про двоих, которые должны были стать врагами, но почему-то стали... чем-то большим. И, что самое удивительное, Гарри оказался куда более проницательным, чем я когда-либо ему позволял в своих мыслях. Конечно, ему понадобилось около двух лет, чтобы сложить два и два — но для него это почти рекорд. И, возможно, впервые мне не захотелось спорить с его выводами. Впервые за все годы я позволил себе выдохнуть. И не нашёл в себе сил оттолкнуть его… да и не хотел.