Чувства в глазах

*** Говорят, что после войны всё становится проще. Нагло лгут, конечно. Просто меняется набор сложностей: вместо заклятий — документы, вместо безносого с его круцио — равнодушные судьи, вместо битв — заседания Визингамота, вместо страха за себя и родителей — опустошение и бесконечное «а что теперь?». Как жить дальше, когда отец в Азкабане, мать не выдержала утраты и ушла вскоре после него, а менор и почти всё имущество конфисковали? Привычные пути закрылись, опоры рухнули, и мир в очередной раз перевернулся с ног на голову — так стремительно и бесповоротно, что даже международный чемпионат по квиддичу позавидовал бы такому кульбиту. Кстати, об этом самом «а что теперь». Феномен фиолетовых глаз — редкость, о которой предпочитают не говорить вслух. В магических записях упоминается, что люди с этой мутацией могут влюбиться только один раз в жизни. Один человек — одно чувство. И если объект этой любви отвергнет их, магическое ядро начинает медленно разрушаться. Нет лечения, нет «второго шанса» — только угасание. Правда я везучий? Или это всё-таки везение героя магической Британии? Но, знаете, несмотря на весь этот кошмар, иногда я думаю, что мне повезло больше, чем я заслужил. Потому что в этом новом, слишком шумном и искривлённом мире был мой косматый Гарри Поттер — опора среди хаоса и, как ни странно, мой официальный «надзиратель». Самопровозглашённый, конечно, но кто осмелится возразить Герою войны, Победителю Тёмного Лорда? После суда Визингамота, когда мне временно запретили пользоваться магией, именно Поттер поручился, что я никуда не сбегу и не натворю глупостей. А заодно… что не останусь в пустом доме один на один со своей новой реальностью. Поэтому здравствуй, тёмное здание на Гриммо. Привет, бабуля. Портрет Вальпурги Блэк, кстати, был особенно рад меня видеть, держащим Гарри за руку. Орал так, будто пределы человеческим лёгким — миф, будто я лично продал фамильное серебро какому-то маглу прямо у неё на глазах и не собираюсь на этом останавливаться. И это в доме, который, по заверениям Поттера, «его второй дом» и «вполне себе мил». На деле он выглядел так, будто здесь всё это время жил только этот странный домовик, который тихо вымирает от тоски, собирая всё подряд в свою коморку под лестницей, и вечно всем недовольный портрет на стене. Теперь я живу с аврором Поттером уже несколько месяцев. И, как оказалось, это отдельное приключение — порой раздражающее, порой забавное, но всегда неожиданное. Я по-прежнему закатываю глаза, когда этот новоявленный герой снова забывает повесить свою почти гриффиндорскую красную робу в шкаф и бросает её на кресло возле камина. Я до сих пор вздрагиваю от его привычки вставать ни свет ни заря и шлёпать босыми пятками на кухню в чём мать родила, будто это совершенно нормально — будить весь дом и сверкать в лучах рассвета голой пятой точкой. И да, я всё ещё не могу понять, как можно читать «Ежедневный пророк» в обратном порядке или вверх тормашками. Иногда мне кажется, что он делает это специально, чтобы я улыбнулся с утра — такое себе импровизированное представление для одного зрителя. Но всё это — мелочи. Забавные, трогательные мелочи моей новой жизни. Мелочи, которые со временем стали дорогими сердцу воспоминаниями. Главное было то, что он действительно видел меня. Даже тогда, когда я дулся, обижался или натягивал на лицо безупречную маску наследника благородного рода — ту самую, от которой у него иногда замирает взгляд, словно он снова видит перед собой того самого школьного врага — Драко Малфоя, с которым когда-то воевал. На обязательных геройских и совершенно необязательных для меня публичных мероприятиях — банкетах для сбора средств пострадавшим, встречах с бывшими однокурсниками, которые до сих пор шепчутся за спиной, — я мог холодно смотреть на мир сверху вниз и говорить ровно и чётко без лишних эмоций столько, сколько требовал этикет. Но Поттер всегда знал, что за этой маской я. Что под этой глыбой льдом по-прежнему прячется живой человек. И это, чёрт возьми, пугало меня куда больше, чем некоторые его безумные выходки во время нашей дальнейшей совместной жизни. А потом… потом наступали тихие дни штиля. Те, где нет гомона голосов, нет чужих алчных взглядов, нет чужих колких и сочувственных слов. Иногда, когда он думает, что я сплю, он долго рассматривает моё лицо, легко проводит пальцами по челке и лениво закручивает её кончик вокруг пальца. В такие моменты в его взгляде нет ни спасителя, ни героя — только тихое, спокойное «я здесь». И тогда я ловлю себя на мысли, что мои глаза всё ещё отливают фиолетовым и, кажется, уже никогда не вернутся к прежнему серому. И, если быть честным, я больше этого и не хочу. Мы редко говорим о войне. Чаще — о будущем. Мы решили не зацикливаться на боли: строить воздушные замки куда приятнее, чем разгребать руины прошлого. Поэтому я только рад, когда он смеётся, слушая мои Гриндевальдовские планы о благоустройстве этого сарая на Гриммо. Я расписываю, как через десять лет тут будет выглядеть каждая комната, сколько нужно полок для книг и какого цвета шторы повесить в гостиной. Он, конечно, ухмыляется и говорит, что ему уже хватает всего, что нужно, и зачем тогда напрягаться? А потом обнимает меня так просто и естественно, что я краснею и глубже зарываюсь в его объятия, делая вид, что это просто удобнее. И в такие моменты всё становится… правильно. Будто весь этот путь — от ненависти, от отрицания, от боли и паники — вёл нас именно сюда. В кухню, где пахнет чаем с чебрецом и подгоревшим тостом из странной магловской машинки, в комнату, где слишком много одеял из лоскутков и слишком мало места, чтобы не касаться друг друга. Однажды Гарри спросил, лениво зачесывая мне прядку за ушко: — Драко, а если бы твои глаза так и не изменились… ты бы признался? Я криво усмехнулся, представив эту сцену — я, признающийся Поттеру в чувствах без всякой «метки». Смехотворно и невыносимо. — Конечно, нет, — фыркнул я, откидываясь на подушки. — Скорее умер бы от стыда и вошёл в историю как единственный Малфой с тайной, которую не смог бы раскрыть ни один легилимент, ни литр веритасиума. Гарри лишь усмехнулся и, не отрывая взгляда от моих глаз, тихо сказал: — Хорошо, что мне всё-таки повезло. А через несколько секунд он фыркнул, как будто нашёл что-то смешное во всех этих словах, широко улыбнулся и поцеловал меня так, будто пропуская мою горделивую ложь мимо ушей. Будто она ничего для него не значила. И, наверное, действительно не значила. Потому что все доказательства были у него перед глазами. Фиолетовый всегда со мной. Он стал напоминанием о том, что я смог полюбить. Что меня смогли полюбить. Что даже среди руин можно построить дом. И знаете что? Гриффиндорский красный тоже оказался удивительно красивым — особенно, когда мы смотрим друг на друга.