Волны

Быть безликим наблюдателем со стороны — это так сложно и больно, что даже время, которое обычно щадило, теперь делало только хуже. И сейчас, в эту микросекунду, Феде невыносимо даже дышать. Такое, безусловно, случается со многими: однажды ты открываешь глаза и сам для себя осознаёшь — не там. Я не там. Это не та Вселенная, в которой я смог бы улыбаться, как улыбаются счастливые люди. А, может быть, дело было совсем не во Вселенной. Может быть, весь корень проблем просто сидел в нём самом — в таком отрицающем и неправильном, что бросало в дикую дрожь от собственного отражения в зеркале. Федя не знал точного ответа, видя только то, как время неуловимо растворялось между его пальцами, точно песок, проходящий сквозь решето. И наблюдал. Наблюдал отчётливо и внимательно, за долгие годы овладев искусством созерцания лучше, чем отчаянный художник, овладевающий кистью в совершенстве и после творящий ею восхищающие взгляд вещи. Но в искусстве Феди не было ничего прекрасного: да, парень мог совершенно точно сказать, сколько раз за один урок он устало протирал свои до одури глубокие глаза, или непонимающе хмурил брови, шипя на химию, или грыз карандаш, когда было совсем скучно. Этот парень, с которым юноша буквально рос, сидя за партой плечом к плечу и смеясь над глупыми шутками. Этот парень, который называл его другом и улыбался совершенно искренне. Этот парень, на котором Федя полноправно завис, не имея возможности слезть. Он мог рассказать о любой машинальной привычке Дэна или о том, как он щурил глаза перед тем, как съязвить. Или как он морщил нос на еду в столовой. Федя мог рассказать об этом парне буквально всё, зная его от и до, но не мог сказать ему, почему. Почему же в последнее время он смотрел на него дольше обычного; почему у него не получалось также искренне и влюблённо смотреть на Полину; почему моменты, когда они после тренировки оставались в бассейне совершенно одни, таким теплом отдавались в области сердца. Федя не мог сказать об этом даже себе самому, потому что становилось до ужаса страшно. Страшно заглядывать в новости, мельком пробегаясь по числу пострадавших во время прайда; страшно слышать комментарии отца; страшно видеть безразличие матери и разлад в семье; страшно вспоминать в какой гнев приходил Денис от обычной шутки в той раздевалке. Сердце трещало по швам, и чувствовать это тоже было страшно. Но в конце концов Федя нашёл возможность мнимого искупления (или просто способ отвлечься), с головой ныряя в игру, которая делала жизнь такой бессмысленной штукой, на самом деле. Он отстранялся, отвлекаясь от внутренней боли, которая разрывала его на мелкие частицы, совершая насилие над собой. Волны, чернилами въевшиеся в запястье, бушевали на его руке; они бушевали в его едва бьющемся сердце; бушевали в его голове, сбрасывая с пути. Они бились о черепную коробку и набатом повторяли жгучее «неправильный», «неправильный», «неправильный», заставляя от отчаяния вздрагивать и сдаваться. Они рекомендовали юноше сорвать с лица скальп, чтобы потом пришить новое. Вырвать себе палец за пальцем, выбить ребро за ребром — и заменить каждое, чтобы только уйти от себя. В который раз лёжа на дне бассейна в прилипающей к коже одежде, Федя слышал пронзительный свист первых ласточек. «Первые звоночки», — как сказала бы его мать, а в ответ он лишь пожал бы плечами, потому что звонок, внушительным лязгом кричащий в его голове, уже явно оказывался последним. Его громкость росла с каждой новой секундой и совсем не приглушалась водой, которая так мягко-мягко окутывала его своим холодом. Федя сделал глубокий вдох — и вода резким потоком прямиком в его лёгкие, так до ужаса больно, что даже суша и ледяной кафель показались всего лишь галлюцинацией. Всего лишь га… — Ты, блять, что творишь?! — дрожащие руки ударили по лицу, когда Федя зашёлся в яром приступе кашля, от которого рвалось горло и оставшиеся нервы. Едва не захлебнувшиеся лёгкие теперь отыгрывались на нём, заставляя корчиться и сжиматься на плитке, на суше, рядом с таким же мокрым, напуганным, злым и удивлённым Дэном, что своим присутствием (спасением) сделал только хуже. — Какого! Хрена! Ты! Делаешь! Только-только успев отойти от волны кашля — Федю вновь бьют по лицу, в правую скулу, кулаком, так до ужаса отрезвляюще и точно, что это в одночасье заставило его проскулить побитой шавкой и отползти в сторону, в желании просто исчезнуть, чтобы больше не видеть и не слышать. — Я… — Идиот! Ты — идиот! — его резко схватили за грудки, силой заставляя подняться над кафелем, и Макаров машинально сжал свои пальцы вокруг запястий Дениса, стреляя по его лицу разозлённым и взволнованным взглядом человека, которого лишили выбора. Однако парень, спасший его от холодной бездны, прямо сейчас выглядел совершенно растерянно, крайне для себя нетипично, и не сводил с него испепеляющего, испытывающего взгляда, спрашивая «какого хуя?» и даруя им чистое осуждение. — Давай, бей. Ну же! — провокация вперемешку с надеждой. Федя вытянул шею, подставляя лицо, пока с его волос и отяжелевшей одежды стекала вода, а сердце неумолимо выбивало рёбра, как если бы умоляло о том, чтобы всё это скорей прекратилось. — Бей, Дэн! Ударь меня! Ударь! Пожалуйста, пожалуйста, ударь меня! Я не могу! Я… Его резко швырнули на пол, отчего затылок пронзило отрезвляющей болью, которая вынудила закрыть глаза и сжаться до немыслимо-мелких размеров, пока накатывающая истерика забирала все оставшиеся силы. Парень снова не мог дышать, покрываясь мурашками и разлетаясь на части от грызущей боли. По крупинкам. Но окончательно рассыпаться ему не позволили. Дэн обхватил его холодными руками, забирая часть страха себе, прижимая ближе, к груди, словно он знал, что нужно было делать. Словно он переживал нечто подобное ранее. Через слой мокрой одежды ощущалось тепло, за которое хотелось хвататься, и Федя сдался, всё ещё мотая головой и чувствуя, как тело колотило от холода и жара, дрожи и страха, ненависти и искренности. И всё вращалось перед глазами, жмурящимися раз через раз, оставляя неподвижным только подставленную грудь человека, который был основоположником закравшейся под рёбра Феди боли, и, вероятно, даже об этом не догадывался. Парень сжал губы, закрывая свои глаза. — Я устал. — Я знаю, — голос Дэна был спокойным, без характерных в нём искорок импульсивности. Он дарил долгожданное, первобытное спокойствие, которое убаюкивало Федю на своих руках и снова возвращало возможность на вздох. — Я тоже. Но это ничего, так надо. Когда-нибудь всё пройдёт. Когда-нибудь — слишком долго. Макарову нужно сейчас или хотя бы скоро, чтобы не открывать глаза в приступе паники ночью и не просыпаться тем же утром без желания проживать новый день. Феде нужно скоро, Федя был готов даже на пустоту, потому что устал от кипящей внутри боли, которая превращала кровь в свинец и не позволяла искренне улыбаться. Не позволяла чувствовать и ценить моменты, которые могли бы стать чем-то невероятно важным и дающим надежду. Совсем, как этот. Этот момент, в котором Денис, что должен был уйти отсюда ещё час назад, протягивал руку помощи и говорил Феде глубже дышать, чтобы тот скорее вызволил настоящего себя из закоулок утонувшего в мыслях сознания. Мокрый и мёрзнущий, он был здесь с единственной целью — помочь. И Макаров это ценил, понимая, что он не один хотя бы сейчас. Что его сердце не зря билось по этому человеку и что его присутствие — это маленький шанс на спокойное будущее. Я тебе безразличен? Но если это так, то почему ты всё ещё здесь? Федя сжал в своём кулаке белую рубашку Дениса, выдыхая слабое, но нужное сейчас «спасибо». Спасибо, что заметил. Спасибо, что не ушёл.