Сквозь серость я схвачу твою лапу

Сигареты. Ненавижу их вкус. Но когда куришь — становится спокойно. Я стоял у чёрного, окрашенного этим летом забора школы. Окрашенного по ржавчине так, что теперь поверхность бугрилась, будто металл пытался выбраться испод этой дешевой, вонючей краски. Через дорогу, через голые кусты вокруг которых вилась стая снегирей несколько подростков засовывали кошку в глубокую лужу, в которой вода перемешалась со льдом. Та вырывалась, брыкалась, но не могла прокусить зимние, кожаные перчатки, а подростки весело гоготали и продолжали её топить. На вид из девятого или десятого класса. Во всяком случае среди нашего одиннадцатого я их не видел. Позади нависало четырёхэтажное здание школы, построенное из серых блоков, муравейник по подготовке членов общества, а за забором заведения ровным рядом нависали старые пятиэтажки. Шел снег. Глаза слезились от холода. Я не сразу заметил, как тусклый огонёк сигареты начал подпаливать шерсть на пальцах и я бросил его в снег. Наверное, курить перед окнами школы было плохой идеей — но кто меня узнает в тёплой, зимней одежде, с надвинутым на морду капюшоном. Я зевнул и двинул дальше. За ночь намело много снега, но сегодня никто его не убирал. На то могло быть две причины: либо дядя Андрей напился в хламину, либо снегоочиститель опять сломался. За углом школы пятиэтажки скрылись за учебным заведением и моему взору предстал виднеющийся сквозь пургу элитный район. Двухэтажные домики, огороженные каменной оградой, с охраной на входе. Создали себе там уютный мирок и живут в нём, вылезают сходить в магазин, а потом опять, словно мыши, ныряют в свои норы и стараются забыть об окружающем унынии. Я поднялся по ступеням и вошёл в здание школы, показал визитку ученика охраннику, тот меня окликнул указав на то, что от меня разит сигаретами. Это был дружеский жест, просто высказанный в форме, будто сейчас тебе разобьют морду. Двадцать лет в армии они такие. Тем не менее, Степа просто не хотел, чтобы у меня были проблемы с учителями. В знак благодарности я лениво махнул рукой, не оборачиваясь. Разделся и двинул в класс. К несчастью, кроссовки всё же намокли, но сменку я не носил с собой. Тишина застоялась в коридорах школы: я опоздал на десять минут. Какой сейчас урок? Не помню. Я достал телефон и начал листать галерею в поисках нужной фотографии. Вскоре нашёл её. Английский. Второй этаж. Ну, хотя бы не математика у классной руководительницы, та бы точно кричала. Но всё равно бы ничего не сделала отличнику. Отличников учителя не трогают. Я открыл дверь и попросился войти. Старая, полноватая, телом в форме груши бобриха стояла у доски. Анастасия Николаевна. — Саша, объясни, пожалуйста, на английском, почему ты считаешь мои уроки менее важными, чем другие? — попросила она и сдержанно улыбнулась. Её толстые губы теперь превратились в линию. — Почему ты считаешь, что можешь прерывать занятие и вот так врываться опоздав? — Ну, just because I’m late to all of the classes during the week, english is not so special, типа того, — ответил я, почесав затылок. — Вот как. Ты не думал будильник заводить на пораньше? — Чем раньше я его завожу, тем дольше собираюсь, это зима, холод, жизнь, Россия, — пожал я плечами. Класс засмеялся. Всего здесь было семь одноклассников. Остальные были либо на немецком, либо болели. — Ты вообще не раскаиваешься, — покачала головой Анастасия Николаевна. — Сходи-ка ты за журналом. — Можно оставить рюкзак? — Можно, — кивнула она. Весь класс проводил меня взглядом к дальней парте, в тишине, я оставил там рюкзак и вышел из маленького класса; закрыл за собой дверь. В какой-то момент жизни я понял, что школьная программа не даст мне возможности выучить английский язык хорошо и взвесив все за и против я просто начал читать книги на английском. В начале было тяжело, но желание вырваться из этого места или может быть страны мотивировало меня как ничто другое. И в итоге я стал бегло читать на том же уровне, что и на русском. Снова зевнув я дошёл до учительской, где должен был быть журнал нашего класса, но его там не нашёл. Пошёл на третий этаж в класс с немецким, но и там его не было. В субботу последней у нас была физкультура. Скорее всего там он и остался. Пришлось идти через всю школу во второй корпус, а с моей обычной скоростью это заняло добрых пять минут. Подходя к залу я услышал смачные удары кулаков. Кто-то изо всех сил лупил боксёрскую грушу, которую обычно во время занятий никто не трогал, только на секциях. Я удивился этому; вошёл в зал. Он был разделён на две части — в одной было огромное крытое поле для игры в волейбол, пробежек и всего этого спорта. Во второй стояли старые, потрёпанные тренажёры и висела та самая боксёрская груша. А лупил её волк. С длинной, узкой, светло-серой мордой, цвет остального его тела скрывала спортивная форма. Он был обычного роста, сантиметров 180, не такая дылда, как я со своими 190 из-за чего мне приходилось сутулиться, чтобы быть менее заметным. У него выходили сильные удары, хотя он и не был плечистым. У него была жилистая, подтянутая комплекция, подчёркнутая узкой спортивной одеждой. Но его удары были быстрыми, как в кино. Он не обратил на меня, стоящего в дверях, никакого внимания. Я снова погрузился в прострацию, как это обычно со мной бывает. Смотрел на него, не двигался и думал о том, как бы мне хотелось бы вот так вот двигаться. Хотелось бы быть таким сильным, уверенным, иметь такой взгляд. Ну, ладно, я не совсем пропащий, я бегаю по вечерам. Это очищает разум. Зимой правда перебираюсь на велотренажёр и иногда хожу в бассейн, ведь вода тоже успокаивает. То же ощущение я испытывал и сейчас, как будто плавал в воде. Смотрел, как он бьёт эту несчастную боксёрскую грушу, с этими резкими выдохами. Хотел бы увидеть, как работают его мускулы. В зале было довольно холодно, потому он был одет в ветровку, хотя готов поспорить, ему сейчас уже нестерпимо жарко. И всё же пришлось двинуться дальше. Я дошёл до двери в конце зала, постучался и открыл. Виктор Степанович нависал над журналом с сигаретой в клюве. Это был старый филин, его янтарные глаза впились в меня сквозь очки. В спортивном костюме он смотрелся живчиком, но седина уже тронула его голову. — Саша? Привет. — Здравствуйте. Я за журналом. — Ах, журнал, — он крутанулся на стуле и с полки за спиной схватил коричневую обложку; протянул мне. Я взял его и уже хотел выйти, но повернулся и спросил: — А кто этот парень там? Неужели у него нет уроков? — Это Дима. Я ему разрешаю тренироваться здесь, но чего он не пошёл на уроки я не знаю. Кстати об этом, — он поднялся со стула и я пропустил его из кабинета вперёд. Вместе мы дошли до Димы и Виктор Степанович его окликнул. — Ты чего в класс не идёшь? Уроки же. Тот повернулся к учителю. Перевёл взгляд янтарных глаз на меня и по моей спине пробежали мурашки. У старого филина тоже глаза янтарные, но этот чистый цвет глаз волка, таящих природную агрессию, готовую вырваться и разорвать тебя в клочья пригвоздил меня к полу. Вообще-то говоря у меня тоже глаза янтарные, но куда темнее. — Ну, — Дима замялся, — там это. — Что это? — Литература. Меня спросят точно. Лучше пропуск, чем двойка, — он помялся. — А чего ты не готовился то? — Не могу я читать эту белиберду. Вы сами пробовали? — Достоевского? Читал. — Да не, там Капитанская Дочка, — поморщился волк, — Пушкин. Язык и голову сломаешь, пытаясь это прочитать. Филин покачал головой. — Вот ты поедешь на олимпиаду какую-нибудь, где будут иностранцы. Они тебе скажут, мы тут читали вашего Достоевского, Пушкина, Гоголя, классные писатели. А что ты им ответишь? Дима предпочёл не отвечать на этот вопрос, безусловно глупый для нашего поколения, просто отвёл взгляд. Потом посмотрел на меня и спросил: — А ты читал капитанскую дочку? Я кивнул. — И как тебе? — спросил волк, приподняв одну бровь. Ужасно не хотелось думать, но пришлось посмотреть в потолок и сформировать свою мысль: — Пушкин многое сделал для российской литературы и ценится он именно поэтому. Не потому, что его рассказы сами по себе такие выдающиеся, хотя многие литераторы их такими находят. Но для обывателей такие писатели, как Толстой, Пушкин нужны только для понимая литературы в целом. Чтобы лучше понять её суть и читают их книги. Он прищурился, и спросил: — Умный что ли? Это уже попахивало конфликтом. Я отвёл взгляд. — Просто говорю, как есть. — Саша, а ты чего здесь стоишь, у тебя тоже урок. — Английский, — я пожал плечами, — ничего не изменится, если я опоздаю. — Вот скатишься в тройки от такого отношения, — заявил филин и отправился к себе, указав предварительно на нас когтем и приказав идти в свои классы. Тут вдруг я понял, что мне придётся идти куда-то вместе с этим волком. Что меня насторожило. Но настораживаться было слишком лениво, поэтому я расслабился и просто решил, что если он захочет драться, я посопротивляюсь для проформы и дам ему разок разбить мне нос. И дела как бы разрешаться, он будет доволен, но и я буду не совсем лохом, раз попытался сопротивляться и не испугался. Молча мы прошли по коридору бок о бок, вернулись в основной корпус и остановились. — Я не пойду в класс, а ты? — спросил волк меня. — Ну, мне надо журнал отнести, — пробормотал я и посмотрел на волка. Тот посмотрел на меня. — Ты же меня не будешь бить? — За что? — спросил Дима, подняв бровь. Я безразлично пожал плечами. — На меня иногда наезжают, мол, чего я такой умный, как ты это сделал в зале. Правда не бьют. Но иногда я думаю, что начнут бить. Хотя я вроде пью, курю, соответствую. Черт его знает. Я не очень понимаю эту жизнь, она сложная. — Ты чего несешь? — спросил волк, хмурясь. — Ты читаешь слишком много своей литературы. Жизнь проста. Берёшь и живёшь. Вот есть у тебя дорога. И иди по ней. Чего сомневаться. Чего думать. Он уставился в одну точку, повисла тишина. Волк о чём-то задумался и не двигался с пол минуты, потом кивнул мне в сторону лестницы, мол, иди. — Ты бы это, помылся что ли, — предложил я, двинувшись в сторону лестницы. Около неё остановился и обернулся. — Слушай, а ты бы мог научить меня этому всему? — Чему? — Ну там драться, постоять за себя. — А, это, — он посмотрел в мои глаза и я снова вздрогнул, — у тебя сколько уроков сегодня? — Пять. — После пятого приходи в спортзал, — произнёс волк и направился к скамейке, ждать конца первого урока. — Но у меня нет спортивной формы, — произнёс я. — Она и не нужна, чтобы просто побить разок грушу. Она нужна будет, когда начнёшь выкладываться, потеть и вонять. — Вот оно что. Ну ладно, тогда зайду, — пообещал я и медленно отправился в свой класс. Было у меня такое чувство иногда. Точнее сказать эмоция. Интерес. Редко она бывала. В основном, когда я играл во что-нибудь на приставке или читал книги. Или учил уроки и думал, сдам ли на отлично в этот раз. Конечно же всегда сдавал. Психология чистой воды. Если учительница ожидает от тебя пять, то даже средний результат она заменит на отличный, если это не какой-нибудь тест. Почему? Ну, людям свойственно не объективно смотреть на вещи и следовать своей вере. Зная это несложно стать отличником. Просто всегда нужно ответить хоть что-нибудь и заставить всех тебе верить, что ты знаешь всё. Ну и что тебе нужно всегда ставить пять. Но порой мне были интересны разумные вокруг меня. Очень редко. Обычно достаточно было одного вечера, чтобы мне перестало быть интересно. Как-то раз я ходил на свидание, стыдно признаться, с одной белкой. Всё дело было в том, что все говорили, что она шлюха. Я не верил этому. Но так и оказалось. Она позвала меня к себе домой после того, как мы возвращались из кино на маршрутке; она всю дорогу невзначай тёрлась о меня бедром. Почему же я ей отказал? Ну. Я потерял интерес. Я нашёл ошибку в своём понимании окружающих и дальше мне стало скучно. Загадка шлюхи была разгадана. Я положил карандаш на нос и начал двигать мордой так, чтобы он не упал. Пнул Витю, соседа по парте, это был бурый медведь. Он посмотрел на меня и как ловко я могу держать равновесие карандаша, назвал меня придурком и вернулся к тетрадке. Геометрия. Наука наук. Без понимая длин всех этих мы бы не создали не то что компьютер, мы бы даже одеться нормально не смогли. Потому что разумного нужно измерить, сшить на него одежду, в общем, везде геометрия. Но сама по себе она простая, знай, измеряй себе, знай константы вроде числа пи, да формулы типа гипотенузы и катетов. Она в этом плане чиста. Так и этот волк казался мне таким чистым и простым. Просто брал и бил эту грушу. А я просто хотел себя развлечь. Не раз я уже замечал, что пообщавшись с кем-то хорошо один вечер, всё следующее время мы просто неловко здороваемся, но не хотим снова повторять наш опыт. Так, наверное, будет и сейчас. Будем потом здороваться и никогда больше никуда не пойдём. Хочу курить. — От тебя воняет сигаретами, — прокомментировал волк, принюхавшись. — Разве для бокса нужна хорошая дыхалка? — я пожал плечами, — это же не бег всё-таки. Дима скорчил гримасу, но всё же подозвал к себе. Я встал в стойку, будто я сейчас буду делать что-то плохое с противником в виде цилиндра из кожзама. Например, упаду в него мордой и разобью нос. Волк пнул мою ногу, чтобы я поставил её дальше. — Сильный удар начинается от ноги и идёт в руку. Он хлёсткий и бьёт в нужные точки. Он не обязан быть сильным. Он должен быть уверенным и точным. — Разве урон не зависит от силы удара? — спросил я, нахмурившись. — Зависит от того, какого эффекта ты хочешь достичь и какого вида твой противник. Если хочешь закончить всё быстро и одним ударом, бей в подбородок с боку, это всегда работает. Если морда короткая и ударишь, например, в нос, у разумного просто польётся кровь, он будет дезориентирован, ему будет больно, но он не упадёт. От удара в скулу останется фингал под глазом, но от такого же удара в подбородок ты можешь положить противника с одного удара. — Значит просто бить в подбородок? — спросил я и неуверенно ударил грушу. Она даже не шелохнулась, лишь брякнула цепью наверху. — Ничего себе тяжелая. — Тебе ещё нужно набить костяшки. Для этого в свободное время можешь отжиматься на кулаках. — А зачем боксёры прыгают со скакалкой? — спросил я и ударил пару раз более уверенно. — Затем, что удар идёт от ноги, как я уже сказал и подвижность это очень важно. Скакалка развивает мышцы для рывков. Ноги также важны, как и руки. — Вот оно что, — протянул я и начал бить грушу более уверенно. Волк оставил меня в покое, сел на лавочку и стал просто наблюдать за мной попивая воду из бутылки. В конце концов я начал замечать, как задыхаюсь, хотя прошла всего лишь минута. Мне становилось всё тяжелее разгонять свой кулак и бить. К тому же становилось больно, не костяшкам, а кистям целиком. После ещё пяти минут я сдался. — Это не просто, — подытожил я. — Думал будет проще? — ухмыльнулся волк. — Я удивлён, что ты без подготовки так долго продержался. — Я бегаю каждый вечер. У меня не такая плохая дыхалка. Хотелось пить. Но я не носил с собой воду. Пил испод крана на первом этаже, там она была наименее ржавой. Волк кинул мне бутылку, угадав мои желания, я едва успел среагировать. Я неуверенно на неё посмотрел. Она же в его слюнях. И его микробы точно есть в самой воде. Да и я сам там свои оставлю. Какой щедрый на свои флюиды волк. Я открыл её и сделал несколько смачных глотков. — Спасибо, — сказал я и протянул бутылку обратно. Волк выставил ладонь, отказываясь от неё. Так вот оно что. Он не собирался больше из неё пить. Я почувствовал себя обманутым, но воду допил и выкинул бутылку в пустую мусорку. Виктор Степанович, наверное, уже выкидывал мусор из неё. Филин тщательно следил за залом. Кажется, волк мне начинал надоедать. Я уже начинал подумывать, как бы слинять от него, так как не хотел больше продолжать. Но Дима первый направился к выходу и я последовал за ним. Мы вошли в мужскую раздевалку и я услышал, как впереди идущий волк расстегнул ветровку. — Почему ты не переоделся утром? — машинально спросил я. — Я думал ещё пойти потренироваться после того, как тебя провожу. Сделал пару кругов по залу. В раздевалке было много запахов, но вдруг запах волка перебил все остальные запахи. Какой-то он был. Приятный. Тень сомнения промелькнула в голове относительно моих собственных мыслей. Будто два сёгуна думали, что каждый из них и есть главный, но вдруг заподозрили, что может быть оно вовсе и не так? Мне это показалось забавным и снова пробудило интерес. Я внимательно смотрел, как Дима снял майку и его свалявшаяся, довольно короткая для зимней волчьей шерсть наконец-то увидела свет. Вскоре он снял и штаны и я еле сдержался, чтобы не присвистнуть. Пусть он и был ниже меня, но насколько же чертовки он был хорош телом. Будто высеченные из камня мускулы, но не слишком торчащие, как у каких-нибудь бодибилдеров. Скорее, как у хороших пловцов. Сколько же он тренируется? Нормально ли это для старшеклассника? Дима начал копаться в рюкзаке, выудил энергетический батончик и засунул его в рот, вскрыв упаковку. Начал одевать джинсы, которые были ему великоваты. Наверное, любит свободу. Я подошёл поближе, сделав вид, что опираться на стену в этом месте удобнее, вдохнул ещё раз. Есть, видимо, какой-то промежуток между запахом самца и вонючим потом, когда можно вот так вот приятно пахнуть. Я прикрыл глаза. Потом резко снова открыл, задумавшись над тем, что я делаю. Ну, нравится мне его запах, и что? Я ведь ничего предпринимать по этому поводу не буду. Буду просто стоять и наслаждаться. Смотреть и нюхать никогда не возбраняется. Зашёл бы я дальше, если бы мог? Разумеется нет. Да и куда дальше? Уверен, на следующий день мне уже это будет не так интересно. Так всегда происходит. Неожиданно волк протянул мне зелёное яблоко. Я непонимающе уставился на фрукт, потом на Диму. Потом снова на фрукт. Принял подарок и потерев в лапах откусил кусок. Тем временем источник приятного запаха оделся в чистую одежду, убрал грязную и двинулся на выход. Мы молча вышли из школы и как только миновали ворота, я закурил. Волк тут же кивнул на мою сигарету и спросил зачем я курю. — Успокаивает, — ответил я. — От чего? — От мыслей. — Что за мысли у тебя такие? — ухмыльнулся Дима. — Ну, — я задумался. Действительно, от каких мыслей я убегаю? — Ты не думал, что вокруг всё такое серое, что хочется застрелиться. Летом грязь. Весной грязь. Осенью грязь. Зимой всё просто белое, серое и холодное. Я думал долгое время в этом году, что самка может это исправить, но… — Но? — переспросил волк, подгоняя мои мысли. Я выпустил клуб дыма. — Я не понимаю, как можно трахать то, что тебе не интересно, — произнёс я в итоге. — Не в смысле, что самки не интересны, а те, что вокруг меня. Дима задумался и остановился у одного из подъездов. Выяснилось, что до школы ему идти раза в три короче, чем мне. Какое-то время он молчал, потом произнёс: — Наверное, ты просто чувствуешь возбуждение. И говоришь ей да на всё, что она там щебечет тебе. Ты изображаешь внимание, а она такая, вау он меня слушает. Хоть он один. И потом даёт тебе. А тебя и не парит. Ты просто хочешь засунуть в неё свой член. — Звучит как-то мерзко, что ли, — пожал я плечами, — это обязательно делать? — Ну, я так не делаю. Но я думаю, что это так происходит. — А как ты делаешь? Он скорчил гримасу, будто я должен был и сам догадаться и всё же произнёс: — Бегаю, бью грушу, отжимаюсь, качаю пресс, занимаюсь спортом. Каждый раз, когда хочу чего-то лишнего или того, чего не могу получить. Я выбиваю так это из головы. — Ничего себе у тебя желания, — присвистнул я. — Да нет на самом деле, — смутился волк, — я хочу обычных вещей. — Например? — Обычных, совсем обычных, — отмахнулся он. — Как и все. Деньги там. Секс. Чтобы родственники не болели. Как-то я совсем не почувствовал искренности в его словах. Но не стал давить. — Ты завтра придёшь? — спросил Дима. — У меня шесть уроков. — У меня пять, но я тебя подожду, — волк старался сделать свои слова будничными, но я почувствовал среди них волнение. Он хотел, чтобы я пришёл. Почему? Всё просто. Я тебя раскусил, боксёр. Я улыбнулся. У тебя нет друзей и тебе одиноко, а тут какой-то парень ни с того ни с сего заинтересовался твоим скудным, серым мирком, в котором ты живёшь. — Ну так что? — его слова выбили меня из раздумий. — Я приду, — пообещал ему. Просто закрою свой интерес к волку. Завтра уже пойму, что мне не интересно и больше никакой траты времени на своего нового знакомого. Двинусь дальше по этой самой дороге. — Тогда до завтра, — кивнул волк и открыл дверь подъезда. — Давай, — произнёс я. Вскоре волк скрылся в темноте, а я двинулся к себе домой. — Чёрт, завтра же Death Stranding выходит. Игра, созданная прямо для меня. И какого чёрта я согласился заниматься этой фигнёй в зале. Побеждает всё равно тот, у кого нож.