Ноль Овна: По ту сторону

      Владимир Сергеевич давно не испытывал такого потрясения. Он перебирал отчёты как мины, которые, сколько ни осторожничай, взрываются прямо в руках. «Саботаж и предательство!», − хотелось гневно воскликнуть ему, но здравый смысл подсказывал не торопиться. Здравый смысл советовал поговорить с богом. Давненько Владимир Сергеевич не беседовал с ним. Вот и результат.       Отложив коммуникатор, Розанов со страдальческой гримасой помассировал переносицу и посидел немного с закрытыми глазами, стараясь унять внутреннее негодование.       − Жан! — позвал он, стараясь, чтобы голос его звучал нейтрально и спокойно.       Жан-Симон явился мгновенно: с леечкой, с закатанными по локоть рукавами.       − Ты что-то хотел, Вольдемар? — промурлыкал он. И столько предупредительности было в его позе, столько обходительности в манерах, что хотелось немедля запить эту приторную сладость горькой микстурой.       − Присядь, мой друг. — Розанов поднялся из-за стола и жестом пригласил Жан-Симона перейти в кресла.       Тот покладисто пристроил лейку на подоконник, одёрнул жилет и присел, куда велели. Потом отчего-то вдруг насторожился. Приподняв локоть, вгляделся в розовый комок на сидении, хмыкнул, и с обаятельной улыбкой затолкал неведомый предмет между подлокотником и подушкой.       Розанов опустился в кресло напротив, сделал пальцы домиком и некоторое время вдумчиво наблюдал за лучащимся кошачьим довольством Жан-Симоном.       − Знаешь, я уже давно не совершал большей глупости, чем эта затея с отчётами, − душевным тоном признался ему Розанов. Царственно опустил руки на подлокотники и выпрямил спину.       − Врут? — сочувственно спросил Жан-Симон.       Розанов улыбнулся этой нарочитой душевности, которой столько раз верил, каждый раз оставаясь из-за своей доверчивости в дураках.       − Ну почему же сразу врут? — Он устроился в кресле повальяжнее и с иронией глянул на душечку Жан-Симона. — Сочиняют.       — Плохо сочиняют? — попробовал догадаться Жан-Симон.       — Наоборот. — Розанов резко вдруг перестал улыбаться и стальным тоном оборвал их милую беседу. − Но хватит уже об этом. Жан, чего ты хочешь?       Жан-Симон разве что не замурлыкал, услышав долгожданный вопрос. Правда, улыбка его вмиг сделалась сухой и словно бы отклеилась, но не до конца.       − Я хочу, чтобы ты отдохнул, мой дорогой Вольдемар. — Он взмахнул руками, будто дирижировал роем бабочек.– Отдохнул и дал порулить мне. − Жан-Симон помолчал, бесстрастно, как рентгеновский аппарат, сканируя собеседника, и как-то жутковато, по-маньячески склонил голову набок. − Ты мне, в принципе, и так не мешаешь. Уже давно. Так почему бы нам не оформить это официально?       Розанов вытаращился в ответ глупо, некрасиво и не интеллигентно. Простоватое это недоумение совсем ему не шло. Всегда присущие Розанову тонкость, живость и весеннее очарование подразумевали совсем другую простоту — классическую, античную. На крайний случай ренессансную, выстроенную на умело выверенных пропорциях и оттенках.       − Ты спятил? — придушенно просипел Розанов, подаваясь вперёд. — Я глава Ордена не потому, что мы так договорились! Без меня Орден существовать не будет! — Он вдавил свои длинные пальцы в грудь, как будто собирался разомкнуть обеими руками рёбра и обнажить своё сердце — сердце Ордена, который существует, пока сгусток Розеновской воли даёт ему жизнь.       Но видно было, что Жан-Симона не проняло. Он со спокойным интересом разглядывал нездоровый румянец на Розеновских скулах и как будто оценивал: хороша ли фигура, достаточно ли экспрессии в позе. Ни водички не предложил, ни успокоительного. Наконец, он вздохнул и вытянул ноги, устраиваясь в кресле ещё более томно и расслабленно, чем прежде.       − Ну что ты придумываешь, Вольдемар? — с укором сказал он. — Я предлагаю тебе отдохнуть, а не умереть. — Это значит, что напрягаться буду я, а не ты. Только и всего.       Розанов поднял перед собой ладони и страдальчески сморщился.       − Я тебя умоляю, Жан! Не нужно казуистики. У меня богатый опыт взаимодействия с твоей силой. Толпа, Жан, это страшно. Именно толпа вмиг растопчет всё наше знание, стоит ей только позволить. Мы — я, Орден − на другом полюсе, ты понимаешь?       Жан-Симон неожиданно подобрался, взгляд его зажёгся хищным пламенем. Он вцепился в подлокотники и тоже наклонился к Розанову, который инстинктивно отпрянул.       − Зачем же ей позволять? — вкрадчиво заговорил Жан-Симон. — Толпу можно повести на любые баррикады: можно за свободу, равенство и братство, а можно за истину. Или за тебя. Пойми, теоретик ты чёртов, знание должно работать! И в данный момент оно должно работать на нас!       − Оно и так работает на нас, − раздражённо нахмурился Розанов. — Для того мы его веками собираем и проживаем.       − Не в тех масштабах, mon cher! Оно должно стать частью общей повседневности. Перестать быть маргинальным.       − Никогда этого не будет, − ещё больше помрачнел Розанов. — Это противоречит самому принципу мироустройства. Если хочешь узнать истину, попрощайся с респектабельностью и всеобщим одобрением — так было всегда.       − Не всегда. Только когда штиль. А на гребне волны всеобщим безумием обыватель опрокидывает свою реальность и жаждет для себя противоестественного. Да, со временем (и даже очень быстро) духовная практика превращается в уродливую аскезу, стремление к чистоте — в отрицание жизни и бесчеловечную мораль, самопожертвование — в ханжество и лицемерие. Но важно то, что толпу обывателей в принципе можно приучить, хотя бы на словах, признавать маргинальные вещи основой существования, пусть даже переводя их в разряд банальностей: нестяжательство, самопожертвование, любовь. Вспомни, как коммунисты с помощью террора заставили всех отречься от своего и жить для будущего, стараться для коллектива. Это разве нормально? Нет. Или вспомни, как церковь заставила всех любить смерть и отвергать плотскую жизнь со всеми её радостями. И то и другое стало теперь частью общего мифа, влилось в коллективное бессознательное. А вот уранические ценности всё ещё неузнанными плавают в подсознании и пугают людей своей инфернальностью.       − Жан, − поморщился Розанов, − Ты хочешь бросить Орден в котёл, да ещё и помешать для верности половником, чтоб закрутило сильнее. Я этого не допущу.       − Кто ж тебя спросит-то, родной? − приторно-ласково разулыбался Жан-Симон. — Ты же отсюда просто не выйдешь, пока всё не закончится.       − Ты угрожаешь мне?! — не поверил Розанов.       − Ставлю перед фактом, − игриво возразил Жан-Симон.       Розанов гневно перевёл дыхание и окинул Жана с головы до ног оценивающим взглядом.       − Значит, война? — угрожающе уточнил он.       Жан-Симон легкомысленно пожал плечами.       − Что ж… − Розанов нервно размял пальцы. — Я напомню тебе, Жан, кто тут у нас главный. И для начала я выйду отсюда прямо сейчас. — Он решительно встал и направился к двери.       − А «отсюда» это откуда, Вольдемар? — весело бросил Жан ему в спину.       Розанов замешкался на секунду, осознал услышанное, развернулся и яростно прошипел:       − Вот же ты сволочь, Жанно́!       Жан-Симон с улыбкой развёл руками.