Ноль Овна: По ту сторону

      Тома оторвал взгляд от коммуникатора и тут же чуть не выронил его. Сердце забухало, причём сразу где-то в горле. И всё из-за того, что в гостиную вошёл Ли Вэй и пошёл здороваться с Родольфо. Раньше, в прежней жизни, змеиная пластика китайца скрывала нечеловеческое напряжение, что выглядело очень сексуально. Тома понял это, когда познакомился с обновлённой версией Ли Вэя, в каждом движении которого читался небывалый покой. Разница была колоссальной, но память коварная штука: Тома смотрел и не верил, не верил в эту безмятежность! Но всё равно хотел в неё провалиться, как в перину, и нежиться в пуховой мягкости с идиотской улыбкой на лице.       Тома был в отчаянии от противоречивости своей натуры. Ведь с Жаном он в последнее время маялся как раз таки от законности и стабильности их любви, которая в глубине души стала казаться ему пресной. Потея от тревоги, Тома влез в своё прошлое, разложил свои карты, и пытал их, пока не понял: он привык желать и не получать, поэтому теперь ему не хватает надрыва! Вожделенный некогда Жан весь, целиком принадлежит ему, а счастья это не приносит!       Тома в сердцах обозвал себя больным неблагодарным ублюдком и для верности отхлестал себя по щекам. Он даже порыдал над своей старой картой, беззвучно сотрясаясь всем телом и кусая костяшки пальцев. И поклялся себе больше ничего и никого — никогда! − не желать с такой страстью, которая пронзает века. И приказал себе не привыкать − не привыкать, чёрт возьми! — ни к кому и ни к чему, как привык когда-то к лёгкой дозе абьюза. Ведь когда Ли Вэй только появился на горизонте, Тома при мысли о нём ломало, как конченого торчка, ломало без привычных объятий — собственнических и ревнивых, без жгучих маньяческих взглядов, без хамского вторжения в свои мысли и сны.       Тома предобморочно пошатнулся от бури эмоций, нахлынувших на него при виде Ли Вэя и с такой силой впился пальцами в тёплый синтетический корпус коммуникатора, что едва не погнул его: экран опасно мигнул и, кажется, даже заискрил, затрещал где-то внутри контактами. Тома тут же устыдился самого себя. Каким рассудительным и спокойным он был совсем недавно, в прошлой своей жизни! Почему сейчас он превратился в истеричку? Ответ Тома знал: и в этом виноват Ли Вэй. Он раз за разом искусно вскрывал душу прежнего Тома, вытаскивал на свет божий любую, не успевшую созреть, обиду, всякое недоумение, смутившее его сердце. И вот, пожалуйста! Новая привычка: выплёскивать всё и сразу обильным, мутным потоком. Ни тебе подумать, ни тебе накрутить себя как следует!       Тома, обмирая, ждал, когда Ли Вэй подойдёт поздороваться с ним, но, едва тот нашептался с Родольфо, распахнулась дверь кабинета и яростным божеством в гостиную шагнул Розанов. Он окинул всех слепым от гнева взглядом и очнулся, только увидев Ли Вэя. Молча поманил его за собой и, не оглядываясь, вышел в коридор. Вэй, смиренно вздохнув, отправился следом. Родольфо тоже подхватился и выскользнул из комнаты.       Тома поник и даже не сразу заметил, как рядом присел Жан.       − Больше не теряй, − проворковал тот с улыбкой, вкладывая в руку секретаря аккуратно сложенные розовые трусы.       Жан-Симон притиснул тонкого как тростинка Тома к себе и чувственно потёрся носом о его щёку. Тома вздохнул и умостил голову на его плече.       − Скажи, Жан, − со страдальческим надрывом в голосе спросил он, − почему человек такая скотина, что не может чистосердечно радоваться, получая то, что сам же давно хотел и выпрашивал?       Жан-Симон нежно прижался губами к его макушке и ответил серьёзно, но всё равно ласково.       − Потому, мой хороший, что человек меняется, а желание не может исполниться быстро. Пока шестерёнки закрутятся, пока тяжёлый механизм придёт в движение, пока вселенная обработает твой запрос и выстроит алгоритм его реализации, ты проживёшь уже столько всего, что прежние желания покажутся тебе смешными. К счастью, не всякое желание находит отклик у вселенной.       − Вроде мечты стать продавцом мороженого в детстве? — попробовал пошутить Тома, вжимаясь в своего драгоценного Жана сильнее.       − Да. — Жан в ответ обнял Тома покрепче. — Но и детские мечты исполняются, если умеешь хотеть.       − Даже если ты уже перехотел?       − Так, дорогой мой Том, ну-ка отвечай, ты всё ещё любишь меня или уже «перехотел»? — строго спросил Жан-Симон.       − Люблю, − жалобно протянул Тома, − Но теперь всё не так как раньше. Я же помню, как я любил. Я умирал! А теперь принимаю нашу близость как должное. Я не хочу так!       − Ну вот что, дружочек. − Жан-Симон отстранил от себя разнесчастного Тома и заглянул ему в глаза уже безо всякой ласки. — Хватит рефлексировать. Вся эта сентиментальная чепуха не имеет ни малейшего значения. Наше взаимодействие в прошлый раз было очень интенсивным и очень плотным. Тебе казалось, что секс был бы эффективней. Ты у нас всегда был маньяком: тебе вечно кажется, что напора и страсти недостаточно. На самом деле наше телесное родство дало тебе гораздо больше. Пока ты рос, мы были вместе каждую минуту. Я, можно сказать, вскормил тебя собой. На словах столько не передашь, сколько через пуповину и общее дыхание. Я носил тебя как вечнобеременная женщина в своём чреве и никогда не оставлял. Мы были одним целым, поэтому ты стал тем, кем стал. И никакой секс тебе этого не заменит. А любовники мы теперь потому, что ты сам это насновидел с невероятной хтонической страстью. А томишься и изнываешь ты оттого, что силы в тебе теперь слишком много и ты не знаешь, куда её девать. Вспомни, зачем она тебе, и тебя сразу отпустит.       Тома встрепенулся, резво оседлал Жан-Симона, притёрся пахом, прильнул всем телом, прижимая Жана к спинке дивана. Заметил, что до сих пор сжимает в кулаке злосчастные розовые трусы и с досадой отбросил их подальше. Он обтёрся как кот о лицо Жан-Симона, о его волосы, прижался лбом к его лбу.       − Точно, − жарко шепнул Тома с блаженной улыбкой, − Я вспомнил, какие желания исполняются: которые совпали с божественной волей. — Он чувственно-влажно чмокнул Жан-Симона в губы. — Ну и для чего мне твоя сила, которая скоро из ушей у меня польётся? Чего ты хочешь, Жан?       − А чего хочешь ты? — интимнейше низкой вибрацией поощрил его Жан-Симон. Забрался руками под рубашку, положил горячие ладони на поясницу своего юного любовника.       − Я хочу, − между жаркими поцелуями, отрывисто роняя слова, забормотал Тома, — Хочу, чтобы Розанова оставила в покое Ли Вэя. Хочу, чтобы Родольфо перестал хорохориться и отдался Матье. Хочу, чтобы русский инженер начал вести себя как мужчина. Но больше всего я хочу похоронить Сен-Жермена. Пусть покоится с миром! Хочу новую историю, а эта пусть уже кончится!       − Аминь, − жарко выдохнул Жан-Симон. Он жадно присосался к губам секретаря и уронил его на диван. Тома не увидел, как завихрилось вокруг пространство, которое словно пулю выплюнуло его страстное пожелание в будущее. Он снова хотел Жан-Симона и раздирал ему спину ногтями, совершенно не думая о том, что в квартире полно посторонних. Пусть смотрят. Пусть дышат этой вакхической силой. Она им нужна, чтобы обновиться для нового цикла. Потому что стрелки космических часов снова приближаются к нулевому градусу Овна.