Ice and flame

Насилие и издевательства. Они во все времена были спутниками человеческой жизни. Наверняка, каждый когда-либо сталкивался с такими проблемами, даже если не на личном опыте, то точно видел со стороны. Но к чему это приводит? Конечно же, одна только боль… Нам всегда говорили одну и ту же истину: «Нужно уметь прощать». Однако иногда, когда раны слишком глубокие и болезненные, когда душа отемнена всей той печалью и скорбью за случившееся, а обида заседает на задворках подсознания, продолжая продумывать заслуженный обидчику ответ, выбор злорадно падает на месть, заставляя человека поступать отнюдь не лучшим образом, творить что-то невообразимое и, кажется, страшное, а особенно, когда обидчик не видит этой опасности, не останавливается и продолжает своё тёмное дело, что только сильнее побуждает к расплате. И для всего этого даже не обязательно долго презирать кого-то, насмехаться над ним или же систематически унижать перед остальными, ведь иногда, бывает, хватает лишь одного случая, одной ошибки, чтобы в голове страдавшего случился «щелчок», что больше не позволит вспомнить о прощении, даже если тот человек когда-то являлся ему товарищем. Одним из самых тяжких считается предательство дружбы. Обещания, клятвы, улыбки, «искренние» слова. К чему всё это было, когда тот человек вдруг неожиданно наносит удар? Зачем был весь этот обман? Вся эта боль… Это просто ужасно, когда друг оказывается врагом, ведь сначала в это даже невозможно поверить, но как бы не отрицал, всё равно от правды не сбежать. Обида словно сжигает всё изнутри или рассыпается на множество острых осколков, что особенно больно врезаются в сердце, но чаще всего и то, и другое происходит одновременно, даря своему обладателю мучения не только душевные, но и физические. Рейх шёл путём войны, продолжал идти и нарушил далеко не одно обещание, пытаясь уничтожить целые нации. Он предал и пошёл в бой в самый непредвиденный момент, и пусть первой жертвой оказался Польша, которого нацист взял обманом, это было ударом для самого СССР. Первые минуты, часы сильнейшая боль, казалось, просто разрывала Союза изнутри, заставляя оцепенеть и почти потерять дар речи от шока, что даже дышать было трудно. Всё произошло настолько резко, что он был просто психологически не готов к такому. Он не мог поверить, что это произошло на самом деле, вспоминал о том, сколько всего они друг другу гарантировали, и хоть Рейх изначально казался ему странным и непредсказуемым, он хотел, чтобы это оказалось лишь плохим сном. Однако ему грозила самая настоящая опасность, и нужно было действовать, бороться за себя, республик и за остальных. Союза вмиг охватила сильнейшая злоба, а где-то за ней и сама жажда жить, что вынуждали его прийти в себя и наспех отдать распоряжения отбивать атаки, а после беспощадно идти до последнего и действовать, как по лживому приказу, отданному когда-то по радио, когда якобы чистой польской речью было сказано: «Наступило время войны! Объединяйтесь и убивайте всех немцев!» — так это начиналось, так Союз и делал. В тот день Рейх разорвал не договор, а возникшую привязанность, доверие Союза, его веру в то, что тот может быть ему товарищем, сможет измениться и не повторит ошибок прошлого. Однако нацист всё время думал лишь о том, что обязан вернуть честь своей семьи, лидерство и установить свою власть, а в итоге сделал хуже всем, в том числе, себе и даже своему сынишке, которого так берёг, но из-за своего упрямства, принципов и идеологии, которых придерживался прежде всего, подверг опасности. Это было очень опрометчиво. Быстровозрастающий успех Рейха и его соратников, вероятно, вызывал какой-то азарт, веру в дальнейшие победы и он был более чем уверен в своих силах. Наверное, это его и погубило. СССР был вынужден поступать жестоко против него. Безжалостно уничтожать армию, убивать тысячи людей — отвечать всем тем же, что творил Третий Рейх, который словно в один миг озверел против всех, кто не желал ему кориться. Они так на что-то надеялись, каждый считал, что всё удастся и они нашли общий подход, а в конце концов лишились практически всего, что имели. Рейх поступал нечестно, но, конечно, СССР тоже был хитёр, творил свои махинации и стремился обеспечить себя договорами, пактами, обязующими определённых стран содействовать ему в трудных военных ситуациях, но всё это было направлено на самозащиту и взаимопомощь, по крайней мере, так говорил сам Союз. Пока длилась война за освобождение, СССР одерживал лидерство, в частности благодаря помощи других, и вскоре он показал нацистам, кто сильнее. Погубив практически всю армию и артиллерию, разрушив города и принеся множество утрат, Союз заполучил свою трудно заслуженную победу, а, как оказалось, лицемер и обманщик, но никак не друг, был свергнут. Сам Рейх ещё какое-то время оставался в живых, но этот последний, недолгий для него период, он провёл под частыми пытками, допросами, которые мало чего приносили, просиживал в холодных карцерах, раздумывая над всем этим, и так повторялось раз за разом, словно он проходил настоящие круги Ада за все свои злодеяния. Тем временем были свергнуты и его «друзья». Союз кровожадно желал мести, творил жуткие вещи, что даже на себя не был похож, а всё лишь из-за той одной ошибки. Мучения Рейха, у которого, считай, не осталось ничего, кроме любимого сына и тех, кто оставался с ним дружен, продолжались ещё какое-то время с невыносимой болью, криками, пока одной ночью он почти непредвиденно скончался. Смерть — вот чем являлось последствие столь сильного желания отомстить. В этом не было ничего ни хорошего, ни приносящего покоя или удовлетворения. Злоба… Злоба — всё что остаётся, а с ней гнев, утраты, сожаления и сильнейшая боль, что гложет, даже несмотря на победу. Союз выиграл эту войну. Но какой ценой? Он потерял того, кого когда-то считал своим товарищем. Все праздновали, восхваляли торжество, но лично СССР не был счастлив. А что же произошло с Германией? Это почти тайна. Союзу удалось его найти, но… Случилось почти невообразимое. Германия был не один: произошло что-то вроде раздвоения, в итоге чего появились ГДР и ФРГ, однако до второго Союзу не удалось добраться, ведь того скрывали и яро защищали от него, практически не объясняя причин. Но такого нельзя было допускать. Германия должен был быть один. Об этом особо провозглашали Британия, США и Франция, но СССР не желал возвращать ГДР, принимая его исключительно за свою собственность и своеобразную оплату-компенсацию за все те грехи его отца. Было лишь два варианта, чтобы вернуть Германии единство: либо добровольно объединить его обратно, либо убить одного из них. Но так как и объединение трёх стран, что до этого помогали в войне, и сам Союз берегли каждый свою «часть», пытаясь поймать в нём для себя какую-то выгоду, то и убивать «своего» подстав у них не было, зато пытаться забрать у другого или убить — это да, это они всегда готовы, уж не говоря о возникших постоянных спорах и отрицании существования другого Германии, ведь каждый говорил, что именно его должен иметь право на существование. Но! Как уже говорилось, то, что произошло с Германией, — тайна. Помимо всех странностей, был очень важный — а, может, и нет — нюанс: один Германия был более истинным наследником, а второй — так называемым «лженаследником». Убив «лже», логично понять, останется истинный, что практически равняется объединению и восстановлению рода, обратное же означало полную гибель его настоящей сущности (более того, ЛжеГермания подсознательно знал, что ради спасения, в противном случае, умереть придётся именно ему). Шло время, послевоенные разрухи постепенно восстанавливались, о Рейхе никто не желал и вспоминать, а от остатков нацистской идеологии старательно избавлялись. Пусть и были разногласия со странами, ссоры чуть ли не на ровном месте, тяганина с документами, наконец, можно было расслабиться и выдохнуть спокойно. Больше ничего нет. Ни обмана, ни боли, ни войны. С того ужаса прошло уже немало, но Союза, как назло, всё продолжали мучить всякие мысли. Он до сих пор пытался понять, почему Рейх так поступал, но ответов тому не находил. Его вообще было сложно понять, что при жизни, что теперь. Неопределённым остался лишь Германия. Именно смотря на своего ГДР, у Союза чаще всего возникали все эти мысли. Как и сейчас, он мог долго сидеть в своём кабинете в департаменте, посматривать на триколора, думать над прошлым и пытаться понять, что делать дальше. При этом оба молчали. СССР не создавал для ГДР образ заключённого. Он не давал ему свободы, но и, на удивление многим, не упрекал, а лишь пытался объяснить свою идею и то, что Германия должен принять социализм. Но чаще всего они вот так просто молчали, находясь наедине: парень был не особо общителен, точнее, смел, чтобы начать диалог, тем более учитывая непривычные ему новые обстановки, а сам коммунист не часто проявлял желания к разговорам и пока мог, наслаждался тишиной, ведь, что на работе, что дома, вечно был шум и гам, и в обеих местах возникали свои новые проблемы; а находились они вместе потому, что Союз повсюду брал его с собой, чтобы следить за поведением и быть уверенным, что ГДР не проявит каких-либо странных наклонностей, напоминающих былые воздействия Рейха. Сейчас где-то три часа дня. Союз с Германией, словно по привычке, сидят в небольшом зале для собраний, окружённые тишиной. Почти во всём здании царит спокойствие, из окон бьёт яркий белый свет, а на улице всё укромно спряталось под снежный покров. ГДР как раз вспоминает, как подходил ночью к окну посмотреть на метель, ведь до того земля была лишь немного усыпана снегом, а за ночь так намело, что теперь всё находилось под пышным белым одеялом, в котором, наверно, можно было утонуть по колени, а местами и выше. Это была далеко не первая ночь Германии, в которую он не спал. В сей раз он был отвлечён тихим и редким завыванием ветра, еле слышными ударами снежинок об стёкла окон, в общем, отвлекался на всё, что только мог, лишь бы не отягощаться и, в отличие от Союза, не пытаться предугадать или спланировать своё будущее. Он знал наверняка одно: от него сейчас мало, что зависит, если зависит вообще. Он ничего не решает. Печальнее СССР мог выглядеть только ГДР. Всякие кабинеты, гос-учреждения, другие жилые здания и даже этот департамент — они стали для парня на этот не лёгкий период своеобразной заменой дома, ведь ему доводилось оставаться в них, а в редких случаях даже на ночь. В других местах он почти и не бывал, не считая какой-то небольшой квартирки, в которую СССР приводил его в основном на ночёвки, а так каждое утро, даже на выходных, забирал с собой на работу. Тем Союз создавал кричащую несправедливость: он не обращал на ГДР особого внимания, но ведь получается, что проводил с ним довольно много времени, нежели со своими республиками. Чаще всего в учреждениях парень оставался, когда Союз куда-то очень спешил и у него не было времени с ним тягаться, а оставить его одного казалось ему лучше, чем доверить кому-то другому. Сейчас у ГДР что-то вроде испытательного срока. Потому Союз и таскал его по всем тем местам и оставлял как можно подальше от своей семьи, чтобы наверняка убедиться, что тот не принесёт им вреда и точно не являет угрозы. Это уже длилось чуть меньше месяца, не считая ещё одного, который парень провёл на родной земле, до того, как Союз обдуманно и полноправно переправил его к себе, — довольно долгий срок, как недавно начал замечать сам коммунист, и это всё чаще становилось для него по-настоящему главным вопросом. Союз не знает, как там обстоят дела с ФРГ (ему и даже ГДР вообще было мало что известно о его жизни), но ГДР с самого начала был нелюдим, не спорил, легко мирился с судьбой, практически постоянно молчал, отличался особой апатией и тому подобным. Его можно было бы понять. В его жизни резко произошло столько изменений и стресса, что в голове не укладывается, но несмотря на то, становилось ясным, что такой настрой у него не только из-за причин, а и заложен в его характере намеренно. Сидя, облокотившись о спинку стула с немного поднятой головой и смотря куда-то вверх, Союз раздумывал над тем, не пришло ли время, наконец, поменять что-то в их жизни. Все они долго ждали, когда настанет мирная обстановка, чтобы после проследить и убедиться, действительно ли всё так хорошо. Но сколько ещё будет это длиться? Сколько ещё можно проверять? Очевидно, что никаких угроз больше нет. Вся ответственность за ГДР лежала теперь именно на СССР, его обучение, обеспечение всякими необходимостями и так далее. Он забрал триколора себе, вполне осознавая, что теперь является его опекуном и был в ответе за каждое его действие. Союз в очередной раз неспешно перевёл взгляд на парня, пока тот так же сидел за столом, положив голову на сложенные перед собой руки и смотрел куда-то на стену, точнее, на стенд и что было на нём, видимо, пытаясь на расстоянии разобрать, что там написано. Перед ним лежала одна из книг, которые Союз приносил ему, чтобы было чем скоротать время, а заодно ознакомиться с местной культурой и правилами. Германия увлекался ими через раз: то читал, то не проявлял никакого интереса вообще, но в любом случае что-то, да и перечитывал, находя полезную информацию, которая могла бы помочь ему, раз уж он оказался здесь. Коммунист начал задаваться вопросами пуще прежнего: «Как? Как этот парень вообще может кому-то навредить?». Его порой даже пугало безразличие ГДР к положению, в котором он оказался, но потому и опасным его точно нельзя было назвать. Тогда сколько ещё можно с ним повсюду таскаться? Это не создавало особых трудностей, но и не делало легче, ведь в таком случае помимо работы нужно было ещё приглядывать за ним, несмотря на его спокойствие. Та же квартирка, чтобы держать его отдельно от всех, и многие другие нюансы. Это всё тратило время, нервы, деньги, замедляло решение личных проблем и отвлекало от того, чтобы проводить больше времени дома с республиками, уделить внимание им, а не, фактически, чужому ребёнку. В каком-то смысле, теперь Союз даже боялся появляться в собственном доме. Ему казалось, он не далёк от того, чтобы впасть в депрессию, причина которой заключалась в появившейся не так давно тенденции на независимость, что республики мигом подхватили. Одни начали — другие стремительно продолжили. Большинство из них просто с невероятной силой желали самостоятельности. Такое проявлялось и прежде, однако редко и малозаметно, а сейчас всё до ужаса усугубилось, и на этой почве начались частые ссоры и скандалы. Республики срывались даже друг на друге и практически выходили из-под контроля. Их общий дух, хоть какая-то дружба или взаимоотношения рушились на глазах. Они были вместе, но казалось, словно они все стали друг другу чужими (может, и не все, но большинство из них точно). Союз всё ещё имел на них большое влияние, но где-то глубоко чувствовал, что не всё так уж и хорошо. Что-то происходит. Что-то страшное. Он не хотел знать, что это, хотя когда-то ему уже об этом говорили, и наверное, потому он искал повод отвлечься на кого-то и просто помолчать. Размышляя над всем этим, в один момент Союза просто поглотила душевная боль и скорбь. Смотря на Германию, он вспоминал Рейха, но испытывал при этом не злобу, а спокойствие. Триколор отличался от отца, республик, особенно сейчас, когда они начали так себя вести, и, кажется, потому СССР был особенно им заинтересован. А ведь ещё недельку и настанет ровно месяц с того момента, как ГДР покинул свою территорию и попал под полное попечение Союза. Так коммунист мог хоть немного отвлечься на него, считать, что всё станет лучше и республики останутся при нём, пусть это всего иллюзия и он прекрасно понимает, что вот так, сидя молча и смотря на него, лишь пытается увести взгляд от всех тех проблем, что навалились на него вместо счастливой награды победителя. Это ли то, чего он заслужил за свои старания? Вряд-ли. Но боль как была, так и продолжала мучить его по сей день. Союз долго думал над тем, есть ли какое-то решение. Сделать что-то, чтобы облегчить ситуацию. С республиками дела не легки — ГДР отвлекает от этого. Что, если это объединить? Это вмиг показалось Союзу гениальной мыслью, но в тоже время опасной. Кто кого в итоге сможет переубедить? Конечно, ставить одного против толпы — это безумие, и появление подобного персонажа в их жизни может оказать как нулевое воздействие, так и масштабное. Союз полагал, что появление ГДР отвлечёт республик от их замыслов и послужит хорошим примером республики, которая не нуждается в независимости, а после переубедит и вернёт их к спокойной былой жизни. В любом случае, привести ГДР в их семью входило в планы Союза ещё очень давно, и рано или поздно это должно было свершиться, а сейчас это являло бы собой не просто объединение, а по-настоящему шанс, возможно, последний, чтобы спасти СССР и его семью от конечного распада. Он не знал, что будет дальше. Он просто хотел надеяться, что это поможет. Поможет всем им. — Вставай. Сейчас поедем, — неожиданно заявил коммунист, встав с места и забирая со спинки стула своё пальто. Иногда такая резкость и спонтанность была ему очень даже свойственна, что только подтверждало его разнохарактерность. Парень тут же взволновался и поднял на того непонимающий, слегка напуганный взгляд. До этого Германии уже приходилось слышать от Союза что-то непредвиденное или указания насчёт поездок куда-то, но тот всегда объяснял цель и место прибытия. — Что? Куда? — мигом выровнявшись в спине, спросил триколор. Эта неизвестность заставила его взбодриться, что коммунисту понравилось, ведь он редко видел парня таким «оживлённым». Союз посмотрел на того, на удивление, спокойно и так, словно сам чем-то очень взволнован, но он всеми силами старался скрыть это, хоть и получалось не очень. Та же самая тревога предательски чувствовалась и в его голосе, когда, ответив Германии, он поверг того в ещё большее изумление: — В твой новый дом. Глаза республики расширились в исключительном неверенье в услышанное. Он даже не знал, как ему стоит реагировать на такое, однако, как всегда, принял решение промолчать и покорно выполнить указание. Не то, чтобы ГДР был спокоен в этот момент, как раз-таки наоборот: он вновь чувствовал страх перед неизвестным, он хотел знать, что происходит, но почему-то толком даже не знал, что спросить. — Почему так резко? — с осторожностью поинтересовался ГДР, быстро, но очень неуверенно задвигая стул, на котором сидел. — Уместнее было бы: «Почему мы не сделали этого раньше?». Это ввело парня в заблуждения и в край запутало, несмотря на то, что секундой ранее у него ещё были хоть какие-то предположения, но теперь они были развеяны. Не желая больше тратить время впустую, что они делали как минимум полмесяца, Союз направился к двери, попутно надевая пальто и заставляя этим парня поторопиться за ним. Каждый его шаг был чёток и самоуверен, о слабости не возникало и мысли, однако с каждым этим шагом в голове постоянно повторялось: «Ещё можно передумать», но он и слушать этого не хотел, ведь передумать — значит вернуться на исходную, а исходная — это дорога к его уничтожению, и как далеко или близко она заканчивается — неизвестно. Подойдя к двери, коммунист на мгновение закрыл глаза и тихо вздохнул: это было трудное решение. Он всё ещё сомневается, стоит ли, но больше за это ему всё же было прискорбно, за то, что он не осмеливался на такие изменения ранее, возможно, тратя драгоценное время и отдаляя себя этим от шанса на то, чтобы всё исправить. Он и сейчас не смел, но ему надоело. Потому это был шаг вслепую, шаг в неизвестность. Не такой уж он и храбрый, как всем казалось… Но это длилось лишь секунду, и он быстро вернулся к обычной серьёзности и некоторой холодности, за которой вечно скрывал боль. К тому моменту, Германия уже подошёл к нему и они обменялись взглядами. — Пошли. Нужно ещё зайти забрать твои вещи, — твёрдо сказал коммунист, проворачивая дверную ручку с готовностью покинуть кабинет для собраний, а вместе с ним и свою прошлую жизнь, и только для ГДР это было, пока что, полной загадкой. Стоило выйти на улицу, в глаза тут же ударил яркий белый свет. Первые секунды было даже больно смотреть, но совсем скоро зрение смогло адаптироваться, и ГДР сполна мог оглядеть всё вокруг у главного входа, тем временем, пока Союз с кем-то разговаривал. Парню уже довольно хорошо была знакома эта местность. Он помнит все эти многоэтажки, символику на некоторых зданиях, дороги и многое другое, но ему было непривычно видеть всё это под снежным покровом, ведь ещё вчера всё выглядело несколько иначе. Это была его первая зима здесь. Холод быстро пробирался к телу, несмотря на тёплую одежду. Германия сразу ощутил температуру, что уходила в минус, и это заставляло его думать лишь о том, как скорее хотелось бы оказаться где-нибудь, где тепло и уютно. Как это было бы замечательно. ГДР давно не испытывал тех чувств, если они вообще были ему знакомы. Пока взгляд парня блуждающе изучал каждую веточку, каждую деталь того, на что он смотрел, пар, исходящий даже от мельчайшего выдоха, клубился перед глазами, мешая обзору. Место это было не особо людное, но это пока что, ведь сейчас рабочее время. Долго стоять там, чтобы успеть слегка замёрзнуть, триколору не понадобилось. Его руки остывали до неимоверности быстро, из-за них мерзлота добиралась до самого тела и потому, как бы ГДР не был хорошо одет, если на улице мороз, он это чувствовал, как никто другой. Парень ненавидел в себе эту особенность, точнее, он бы назвал её недостатком, так как это добавляло ему лишь трудностей, а плюсов он так в ней и не находил. Но помочь избавить его от этого ничего не могло. Оставалось только в очередной раз смириться и стоять, надеясь, что не продрогнешь слишком быстро. Где-то на фоне, развёрнутый к ним спиной, Германия слышал голоса СССР и его собеседника. Те находились неподалёку и, при желании, парень легко мог бы подслушать их разговор, но у него не было никакого желания вникать в это дело, к тому же, он и без того хорошо слышал, что речь идёт о работе, документах, успевая зацепить речь о том, кто хорошо её выполняет и всё ли в порядке у них в семьях. При этом, диалог не выходил дальше, чем за стены департамента, то есть исключительно внутренние темы: о политике не было ни слова, ни одной оговорки, уж тем более со стороны Союза. Он ещё давно привык ловко избегать такие темы, если считал это нужным. Моментами, его голос звучал даже радостно, так, словно он был готов засмеяться, а на его лице, безусловно, сияла улыбка. Однако, в отличии от мужчины из департамента, собеседника Союза, ГДР точно знал, что тот притворяется. Это было так вежливо с его стороны. СССР не желал никого тяготить своими проблемами, наперёд пугать тем, что теперь он не в состоянии справится с упрямством республик, как раньше, и ему грозит нечто страшное. Он не желал давать даже намёка на то, что что-то не так, потому все кругом продолжали жить привычной жизнью, радоваться и верить, что после окончания той войны всех их ждёт исключительно замечательное, долгое будущее всё в этом же социалистическом объединении и более. А как же иначе? Союз — ответственный, действительно величественный и могучий, в его руках власть и сила, он победитель! Ну разве может что-то пойти не так? Вот и все вокруг так считали, в том числе, другие страны и республики. ГДР просто стоял, смотрел вдаль, слышал их голоса, смех, и ждал, когда СССР вернётся к нему. Вернётся и станет собой. Парень не хотел видеть того опечаленным, он не хотел, чтобы в печали был кто-то вообще, просто он считал, что притворяться тоже не хорошо. Если не воспринимать реальность такой, какая она есть, однажды можно вовсе потерять с ней связь. Если иметь с того корысть лично для себя, то ГДР просто хотел поскорее оказаться там, где тепло, а ещё больше — узнать, что же Союз имел в виду под «твой новый дом». Как и ранее, у парня были некоторые предположения, но учитывая даже свой личный опыт за то время, проведённое с СССР, он замечательно знал о том, насколько тот может быть непредсказуемым и даже, казалось бы, очевидные вещи могут оказаться на самом деле совсем не тем, чего можно было ожидать. Из-за этого ГДР почти не мог доверять своему чутью, точнее, он верил, но лишь на половину. Прошло совсем немного, однако Германия уже чувствует, как кончики его пальцев начинают слегка неметь. Собственно, его ладони от холода ничего не защищало, и всё, что он мог — спрятать их в карманы, что он и сделал. Ему всё не покоилось, куда же Союз его повезёт. Различные поездки всегда были для него очень волнующими, а после такого резкого подъёма — тем более. Что бы там ни было, хорошее или плохое, сердце парня билось одинаково быстро и сильно, не позволяя отвлечься и успокоиться, вслушиваясь в зимнее городское затишье. — Германия! — вдруг позвал того Союз, когда освободился и был готов продолжить путь. Триколор слегка вздрогнул от неожиданности и тут же повернулся, в каком-то недоумении глядя на коммуниста, но тот выглядел так же холодно и уверенно, какой была сегодняшняя погода. — Идём. Как триколор и предполагал, с уходом посторонних лиц, СССР сразу же вернулся к привычной серьёзности. Уверенной походкой мужчина направился к своей машине, вынуждая парня всё так же не отставать от него. Однако, несмотря на якобы суровый вид, даже в этот момент Союз нарочно шёл не очень быстро, чтобы республика с лёгкостью мог догнать его. В его глазах ГДР не заслуживал никакой агрессии в свою сторону. Парень практически ни разу не давал ему повода злится, за это Союз на сколько мог проявлял к нему хорошее отношение и старался не думать о том, кто же на самом деле отец этого парня, ведь, вдобавок к тому, не так давно коммунисту пришлось признаться себе: он полюбил ГДР как родного. Возможно, лишь из-за того контраста между вредными и послушными детьми, но факт оставался фактом: Германия ему как сын, пусть какая-то доля ненависти к немцам в нём всё-таки оставалась. Хотя и сравнение с сыном казалось слегка чрезмерным, ведь, несмотря на ту привязанность, всё-таки чувствовалась какая-то чуждость, от которой, наверное, вовсе не удастся избавиться. Открывая дверь у водительского места, Союз обратил внимание на то, что Германия снова остановился. Триколор стоял рядом с машиной, но продолжал смотреть на здание департамента. Коммунист находил это метафоричным и даже чем-то многозначным: парень смело шёл за ним, но в последний момент всё равно обернулся. Им обоим было не по себе идти в эту неизвестность, но они должны. — Не стоит медлить, ГДР, — позвал СССР и тот снова повернулся к нему, — поверь мне. Садись. Парень неуверенно кивнул и поспешил к заранее открытой Союзом двери заднего сидения «Лады». Часто Германии приходилось быть в ней, учитывая всё то количество поездок. Но как бы спокойно он не хотел вести себя, не мог скрыть страх. Когда двигатель уже был прогрет, и машина сдвинулась с места, он обернулся в последний раз. Выехав на дорогу, они быстро отдалялись от того места, и ГДР невольно вспомнился момент, когда его забирали с его территории, как он долго сидел, смотря вслед и многого не понимал. В отличии от того момента, теперь ему, по сути, и не было, что оставлять и из-за чего грустить. Он думал, что страшнее, чем тогда, ему уже не будет, однако сейчас он испытывал в точности то же самое чувство. Совсем скоро они проезжали всё ещё знакомые парню улицы и кварталы. Триколор не обходил без внимания ни один дом, точно, как в день своего первого прибытия сюда. Каждый раз он разглядывал окрестности, словно надеясь увидеть что-то новое, чего не замечал ранее, что-то неизведанное или чего обычно не замечали остальные, отвлекаясь на жизненную суету. Ещё немного и Германия действительно увидел новые для себя местности. Сомневаться не пришлось: его везут по другому пути. Сполна убедившись в том, что Союз поехал совершенно иной дорогой, парень, наконец, вернул взгляд в салон. Даже ему это казалось странным, ведь если он проезжает эти места впервые, то должен был бы уделить им наибольшее внимание, а получилось наоборот. Но этому было объяснение. Проезжая мимо незнакомых мест, триколора ещё больше начали тяготить мысли о новом доме. Он не мог противится собственному сознанию, которое желало обдумать проблему, а не любоваться видами за окном. Напряжения добавляло молчание. Оно просто нагнетало и создавало ощущение не радостной новости, а так, будто ГДР везут на какую-то казнь. Так длилось около десяти долгих, мучительных минут, и что парню, что мужчине — обоим было на равных неспокойно. Разве что второму приходилось следить за дорогой, однако и это мало чем помогало. СССР, конечно, уже привык к молчаливости ГДР, его это даже вполне устраивало: хоть кто-то в его доме не будет создавать шум. Но он всё равно был удивлён тому, что тот не интересуется происходящим. Его куда-то везут, толком без объяснений, они просто спокойно сидели и тут резко в путь, и куда — непонятно. Это ведь ненормально. Он должен испытывать страх, точнее, более явный, а не такой скрытный, в состоянии которого ГДР, наверное, находится постоянно. «Должны ведь быть хоть какие-то опасения», — рассуждал Союз, всё не находя себе покоя и частенько поглядывая на парня через зеркало заднего вида, но тут уже не выдержал: — Ты ничего не спросишь? — спокойно, с лёгким удивлением в голосе спросил коммунист. Германия тут же перевёл своё внимание на него, почувствовав, как с разрушением тишины, сразу же стало легче. — А могу? Союз слегка улыбнулся, придя в очередное изумление и даже повысил скорость, ощутив ту же лёгкость. — Можешь. Удивительным для ГДР являлось то, что СССР вообще с ним общается. Не приказами, не упрёками, а действительно нормально с ним разговаривает. В такие моменты Германии становилось спокойнее на душе и Союз не выглядел пугающе для него, ведь, как бы тот себя не вёл, он знал, какой СССР суровый, и парень беспокоился о том, что такой характер может однажды отразиться и в его сторону. Тем не менее, какая бы не была ситуация, всегда обращаясь к нему, триколор чувствовал, как сердце гулко отдаёт по всей груди. Он постоянно испытывал волнение, находясь перед таким сильным государством, и хоть Союз был к нему близок, считал чуть-ли не родным, республика привычно обращался к нему на «Вы» и иначе не мог. Скорее, это и был один из тех признаков, продолжающих указывать на их чуждость друг к другу. — Вы… везёте меня в Ваш дом? К республикам? — Именно так. Снова молчание, но Германия пересиливает себя и, взявшись за спинку переднего сидения, немного наклонился вперёд и ненавязчиво, скромно продолжил: — Думаете, уже можно? — Думаю, да. — Как же коммунисту было хорошо в этот момент. Стоило им заговорить, он перестал ощущать ненадёжность своих действий. Он стал уверен в том, что поступает правильно и так будет лучше. Но, жаль, сам ГДР этого ещё не ощущал и когда мужчина обернулся и глянул на триколора, то увидел всё ту же неуверенность. — Будь спокойнее. Улыбнись хотя бы. — Я… и не помню, как это… — ответил тот, откинувшись обратно на своё сидение. Фраза действительно прозвучала как-то печально и очень правдиво, но СССР всё же не покидал того мелочного оптимизма, что неосознанно даровал ему сам же ГДР. Тем временем они уже были недалеки от того, чтобы пересечь городскую черту и это уже никак не удивляло парня. Все страны предпочитали жить отдалённо, ведь так было безопасней, да и многие другие причины на это очень влияли, лишь при редких исключениях были уникумы, что выбирали противоположное тому, но так было редко. Всё же у многих в приоритете была спокойная, отгороженная от всех жизнь. Осталось ещё не так много и они прибудут на место. Об этом знал, конечно же, только Союз. Уже сейчас становилось заметным, что сероватое, затянутое облаками небо начинало тускнеть. Этот процесс очевиден, сейчас ведь зима, потому темнеет очень рано и быстро. — Я перевезу твои вещи немного позже. Если успею справиться с делами, может, даже сегодня вечером. Ладно? — Эм… Д-да, конечно. ГДР растерялся. Он не видел смысла в этом вопросе: его мнение всё равно никак не повлияет, найдётся у Союза время или нет. Сначала он, правда, не мог понять, к чему это было, но когда через несколько секунд в нём что-то «щёлкнуло», он осознал, насколько всё на самом деле просто и наивно. СССР всего-то хорошо к нему относится, Боже, да он просто пытается расположить его к себе и нет абсолютно никаких поводов ждать чего-либо плохого, по крайней мере с его стороны. Именно это и доказывало, что ГДР находится в постоянном стрессе и не ждёт к себе хорошего отношения, из-за чего толком даже не замечает его (а это уже какое-никакое, а психическое расстройство). Лишний раз напомнив себе о том, что СССР готов принять его в свою семью, триколор вернул себе покой и последующий путь предпочёл молчать, дожидаясь самого главного, волнующего момента. Тогда ему нервы и понадобятся, но не сейчас. Дом Союза был на самом деле не так уж и далеко от городской черты. Слишком долгого времени поездка не занимала, но зимнее небо темнело невероятно быстро, вынуждая включить фары. Не успел заметить, как меркнет — уже и почти ничего не видно. Это ведь довольно привычное явление, но почему-то каждый раз так удивляет, что, чтобы перейти от дня к ночи, зиме нужно всего-то немного. Белые горизонты окрасились в тёмно-синий цвет, лишь местами отделяясь подсветкой ярко-оранжевых или белых фонарей, которые лишь дополняли общую картину. Вместе с прибытием темноты вновь начал сыпать снег. Не такой, как ночью. Снежинки были очень мелкие и редкие, однако их всё равно можно было заметить. «Вот она, — подумал республика, чуть-ли не засыпая от той красоты и проводя пальцем по холодному стеклу окна, — полноправная зима». Теперь до весны потеплений точно не будет. Только снегопады, мороз и иногда завывающий ночами ветер. В этом была своя романтика. Германия хотел бы уже и уснуть, но тут его ждало очередное удивление. Спустя несколько молчаливых километров с самыми различными окрестностями, Союз делает крутой поворот на перекрёстке и заезжает на окраину какого-то ПГТ. Парень тут же проснулся от мыслей и выровнялся в спине, с настороженностью глядя то в окно, то на СССР. Видно, что место населённое и, как обычно, особенно в центре, но окраины точно не были такими. Это было бесшумное, холодное, скрытное место. Но и не сюда ехал Союз. Чтобы добраться «главного места», осталось совсем немного. Пока триколор внимал в сумерках каждое дерево и здание, коммунист разрывался между желанием оповестить о скором прибытии и молчанием, дабы оставить какую-то тайну, и в тоже время он не знал, радоваться ему или так же волноваться. Германию не пугала незнакомая местность, его тревожило то, что он понимал: уже скоро они доберутся до дома. Свет фар рассекал тьму, указывая дальнейший путь вдоль дороги, освещаемой редкими тусклыми фонарями. Дома́ вновь скрылись с поля зрения, уступив место такой же укрытой снегом посадочной полосе. С одной стороны, она служила лишь забором, отделявшим дорогу, а с другой — превращалась в самую настоящую рощу или что-то такое. Республика вновь уселся, создавая спокойный вид, однако сердце его колотилось от жуткого волнения. Может Союз не обратил бы на то внимание, но тихий вздох выдал парня. — Тебе не плохо? — Спорный вопрос… Коммунист почти незаметно покивал головой в знак понимания, делая это скорее для самого себя. — Ещё немного. Парень уже и не следил за тем, где они. Он лишь чувствовал, как машина совершает очередные повороты, одолевая последние метры заснеженной дороги, и приближает их к цели. Было очень волнующе, но им никуда не деться. ГДР и примерно не представлял, как будет выглядеть эта встреча и как его примут, однако не успел он даже задуматься об этом, как почувствовал, что машина начинает тормозить. Вот и всё. Поставив «Ладу» на её уже давно привычное место стоянки, коммунист заглушил мотор и в один миг всё поглотила практически полная тишина и лишь снежинки продолжали разбиваться об окна, отвлекая внимание тем тихим звуком. Не сказать, что СССР был очень уверен, но сидеть в машине он точно не собирался. Это был спорный момент, однако Союз решительно настроился идти вперёд. В конце концов, это ведь его дом, его республики и, как бы с теми не было трудно, он правит ими, а не наоборот, и кому-кому, а ему там точно боятся нечего (пока кто-то злосчастно не напомнит ему о желанной независимости). Недолго ожидая, мужчина открыл дверь и вышел из машины, успев сказать парню, чтобы тот сделал то же самое. ГДР робко последовал указанию и уже через пару секунд ступил на землю, точнее, на снег. Теперь ему представлялась возможность увидеть, ради чего были преодолены те километры, увидеть место, где однажды он должен был оказаться. Больше никаких постоянных поездок, кабинетов и вопросов насчёт ночлега. Теперь его место здесь. На улице было уже довольно сумрачно и, кажется, стало ещё морознее. Союзу на температуру разница была невелика, но ГДР с его «особенностью», понятное дело, было сложно. Перед парнем предстал довольно обширный частный дом, что красовался какой-то пышностью, а одновременно с ней простотой и неприхотливостью. На фоне сумерек его фасад казался тёмным и сонливым, но из некоторых окон лился яркий желтоватый свет, внушая о том, как в самом доме тепло и, должно быть, уютно. Находилось это всё в действительно скрытной, нелюдимой местности. Высокий забор лишь частично отгораживал территорию. Неподалёку было продолжение той самой рощи, а до ближайших жилых многоэтажных домов, школ, гастрономов и прочих составляющих небольшого «городка» нужно ещё постараться дойти, но, впрочем, это вполне возможно. Несколько частных домов всё же имелись и поблизости, но они были пусты. Спорно было утверждать, на какой они территории: ПГТ или в какой-то глуши на его окраине. В любом случае, эта «глушь» явно была обустроена для жизни и оборудована всем необходимым. От осматривания нового для себя дома ГДР отвлёк грюк двери, которую Союз резко закрыл. Мужчина сразу же направился расчищенной дорожкой к зданию привычно спокойной походкой, с которой всегда возвращался домой. Обычно триколор не нуждался в особых приглашениях, но даже видя, как тот шёл к зданию, не мог сдвинуться с места, не зная, что ему делать и как унять или пересилить тот страх перед чем-то новым. Лишь пройдя несколько метров, Союз понял, что снова идёт один. — Ну? Ты идёшь? — спросил он, обернувшись к триколору. Тот вновь переместил на него полный сомнений взгляд. Он чувствовал, как его тело слегка дрожит от холода, а тревога только усиливала это неприятное ощущение. Однако, не найдя слов, спустя всего мгновение ГДР молча поспешил к мужчине, оставляя за каждым своим шагом новый след и издавая тихий хруст на́ново выпавшего снега. Быстренько догнав Союза, парень стряхнул с воротника снежинки и дальше они пошли уже вместе. Добравшись двери, СССР более ясно начал понимать, что чем ближе они к знакомству с республиками, тем меньше у ГДР срабатывает смекалка о том, что он должен идти рядом с ним. Правильнее было бы сказать, что парня туда ничего не тянуло и без дополнительных усилий и слов, его было трудно завлечь в дом. Впрочем, Союз не видел в этом ничего странного. Вступать в новый коллектив — это всегда очень волнующе, и он понимал, каково это, когда твои ноги сами собой отказываются идти навстречу к цели. С лёгкостью открыв входную дверь, коммунист сделал шаг назад, освободив тем проход и, заведя руку за спину немца, слегка подтолкнул его, заводя в прихожую первым. За ним последовал и сам мужчина. Попутно закрывая дверь обратно, он сразу включил свет и сказал триколору разуваться и снимать верхнюю одежду, а после принялся делать тоже самое. Теперь уже Германию резко бросило в жар. Нет, в доме не было до такой степени тепло. Это всё его нервы, которые словно издевались, удручая и без того сложное положение. Разобравшись с вещами первым, парень стал ровно, дожидаясь, что с ним решится дальше, и продолжал держать в руках свою куртку. Совсем скоро СССР так же выпрямился и глянул на ГДР. Ничего не менялось, всё та же нерешительность, на которую Союзу оставалось лишь смотреть с пониманием. Он взял куртку парня и повесил рядом со своим пальто, что определил на вешалку, как только справился с дверью. Некоторое Союза и немного даже самого ГДР удивляло: обычно хотя бы кто-то из республик спускался поздороваться с отцом, когда тот возвращался. Триколор лишь догадывался, что так должно быть, и он был полностью прав. Когда-то так и было, и довольно часто, но позже, с приходом тех изменений, это происходило всё реже и реже, и сегодня, видимо, тот случай, когда никто не спустится. Тем, может, и лучше. СССР только и надеялся, что причина этого не заключается в том, что его дорогие детишки могут сейчас снова грызться между собой. Но, кажется, всё тихо. Спокойный вид СССР высказывал о том, как родная обстановка делала его ещё увереннее. Это действительно был вид владельца, человека, которому нет чего боятся и кому обязаны подчиняться. Так он старался выглядеть почти везде и постоянно, в том числе и дома при республиках, но ведь не всегда он был таким. Нижний этаж пользовался меньшей популярностью, потому как, привычно для Союза, там никого не было, точнее, может, кто-то где-то и расхаживал, но это было неизвестно. Поставив перед собой конкретную задачу, мужчина решительно настроился выполнить её, во что бы то ни стало, тем более, что после этого ему предстоит ещё одна поездка: как он и говорил, у него намечены ещё дела на этот вечер, затем ему ещё предстоит забрать вещи ГДР, если у него, конечно, останутся на то силы. Время его не подгоняло, ведь ограничений никто не ставил и он мог появится, где ему нужно в любой удобный для себя момент, однако Союз хотел справиться со всем как можно скорее, дабы после всех своих дел пораньше вернуться сюда, а не так, как это бывает, когда после тяжёлого дня он добирается своей кровати лишь поздно ночью, уже не имея ни сил, ни желания на что-либо ещё. Тем более, что он был просто обязан проконтролировать то, как они проживут этот первый совместный вечер. Будь его воля, он бы вообще не оставлял ГДР с республиками без присмотра дня три точно, но обстоятельства, частично вызванные разногласиями с США, вынуждали его покинуть парня, практически как только он приведёт его к остальным. И это то, что он должен сделать прямо сейчас. СССР вновь сказал тому идти за собой и направился к ступенькам, ведущим на второй этаж. Коммунист даже не мог представить, как ему сообщить такую новость оставшимся в семье республикам. Мысли так и не шли в голову. Единственное, о чём он думал, это: не остановится ли Германия снова, и о том, как за это время сократилась его родня. На самом-то деле, несколько республик добились своего. Теперь их было уже не пятнадцать, а всего девять. Не мало, но сравнительно с тем, что было, это звучало ужасно, особенно для СССР. Остались, конечно же, те, кто менее смел в своих заявлениях и те, что были действительно родными. Однако именно между вторыми чаще всего происходили все те конфликты, и Союзу нередко приходилось разнимать их в словесной перепалке, а то, бывает, и в драках, потому как и одни, и другие, обязательно находили, чем не порадовать своего отца. Притихнув в ожидании, ГДР шёл за коммунистом, словно в тумане, так, будто совершенно не понимая, что происходит. Находясь в страхе и предвкушении, парень с осторожностью оглядывал всё, что окружало их на пути, в особенности обращая внимание на двери. За ними было темно, как и в коридоре, по которому они сейчас шли, некоторые из них, по догадкам парня, были не просто закрыты, а действительно заперты на замок, как комнаты, что уже никому толком не пригодятся. В определённой степени так и было, а объяснялось это тем, что с уменьшением количества республик, между оставшимися из них появилась своеобразная политика и движения: становилось просторнее, освобождались места, и они желали отделяться друг от друга и владеть каждый лично своим. В частности, именно родные стремились разобрать каждый себе по комнате и не потому, что ссорились, а потому, что так они брали себе собственность. Даже такие, казалось бы, простые действия указывали на их стремление к самостоятельности. Что поделать? Детишки растут, перестают быть покорными, становятся самоувереннее, а чтобы доказать свою правоту, приходят к агрессии, и домашние ссоры становятся всё чаще. Что ситуация в мире, что сложный возрастной период у республик — всё совпало не лучшим образом и взвалилось на Союза одновременно. Лишь приёмные продолжали держаться вместе, полагаясь на поддержку друг друга и не осмеливаясь перечить в открытую. Так комнаты и перераспределились по личным предпочтениям. Наверняка, некоторые республики сейчас спрятались по своим укрытиям и что-то делают, но, конечно, главнопосещаемой комнатой была та, где находится телевизор. Таких сборов никто не отменял. И не важно: родной, не родной, всё хорошо или в ссоре, будешь ты смотреть, что идёт по выбранному каналу, или нет, вечером все, как по привычке или даже традиции (оставшейся ещё с времён, когда республик было пятнадцать и все были дружны) собирались в большой комнате просто для свободного времяпровождения, чтобы как-то скоротать свой досуг. Занимались, кто чем: кто рисовал, кто читал или что-то записывал, кто-то что-то изучал, кто-то играл, а кому-то счастливилось занимать почётное место того, кто выбирает, что смотреть по телевизору. Легко догадаться, кто чаще всего занимал то место. (Стоит напомнить, что возраст республик всё же отличался и меньше четырнадцати уже никому не было. Самым старшим со своим не так давно наступившим семнадцатилетием считался Россия. Германия лишь несколькими месяцами уступал ему в возрасте, но сейчас они полноправно являются ровесниками) Нет сомнений, что и в этот вечер почти все соберутся там, потому с самого начала Союз намеренно шёл к одной единственной двери. В отличии от коммуниста, в голове триколора было просто неимоверное количество мыслей, но всех их в один миг словно рассекли на части, оставляя за собой лишь одну пустоту, когда он увидел нужную дверь и свет, еле заметно очёркивающий её контур. Она была открыта лишь на несколько миллиметров и пускала во тьму тоненькую полосу того света. Они подошли к ней и дело осталось за немногим. Это было очень волнующе, однако, когда ГДР услышал голоса, не важно, с телевизора это или всё-таки республик, он действительно запаниковал и, сделав шаг назад, посмотрел на Союза заметно напуганным взглядом. Тот обернулся, но не из-за страха парня. Мужчина подошёл к Германии и, встав сбоку, немного наклонился и указал в конец небольшого коридора с множеством дверей, в начале которого они находятся. В указанном месте была ещё одна дверь, а так же резкий поворот налево. СССР тихо сказал: — Видишь там в конце поворот? — ГДР лишь покивал в ответ, смотря прямо с той же тревогой, — По правую сторону будут ещё две двери. Самая последняя — твоя. Я утром успел кое-что перевезти, потому разложишь, как тебе нужно. — А… Вы меня не проведёте? — Я не могу, — Союз выровнялся в спине и вернулся к двери. — Увы, времени нет, так что сейчас познакомлю вас и снова поеду. Отвлекая внимание своим оправданием, коммунист слегка взял парня за предплечье и подтянул к себе, проявляя всё те же «дополнительные усилия», чтобы притащить того к цели. Тут уже триколор полностью осознавал: никуда ему не деться. Союз положил ладонь на дверную ручку, уже полный готовности, но тут неожиданно, тревожа покой тёмного коридора, открылась совсем другая дверь. Ещё секунда и из-за неё выглянула Беларусь, которая явно собиралась пойти туда же, где все. Девушка подняла взгляд и первым делом увидела в полумраке отца, что вздохнул, ведь всё сорвалось, как только он был готов. — Ой, пап, ты уже вернулся, — с улыбкой говорила она, подходя. — А почему не заходишь… Улыбка исчезла, а последнее слово лишилось той начальной бодрости, когда, проделав полпути, она заметила позади Союза приведённого им гостя. Девушка словно оцепенела от изумления, замерев на месте и не зная, что делать, куда идти и как вообще это понимать. Собственно, ГДР был с той же эмоцией. Зато вот СССР это уже не удивляло, а только вызывало недовольство: ведь время идёт, а ему нужно ехать, и пока каждый постоит, открыв рот, так и до утра можно дотянуть. — Ох, да что вы все такие перепуганные? — нетерпеливо сказал он с обычной громкостью и, наконец, открыл эту дверь. — Давай уже, заходи бегом. Коммунист пропустил девушку и та с тем же изумлением, словно в трансе, быстренько зашла в комнату, села на быльцу дивана и обернулась к двери. Даже Россия, что сидел, удобно раскинувшись на кресле, отвлёкся, не понимая, что происходит и только подумал спросить Беларусь, почему отец её торопил и она так удивлена, на пороге появился и сам Союз, точнее, не сам. Тут уже сердце стало не только у немца, а и у остальных, но в особенности у России. Кажется, на какой-то момент он вообще забыл, как дышать и моргать. И только когда СССР заговорил своим полным уважения голосом, он смог вернуться к жизни. — Так, слушаем сюда, — сразу же начал он, попутно оглядывая, все ли здесь (оказалось, всего шестеро), и снова держа руку за спиной парня (и ведь не зря. Союз чувствовал, как тот упирался, инстинктивно пытаясь отойти назад). — Это Германия. ГДР, если быть точнее. Теперь он будет жить с нами. — Некоторые из республик глянули друг на друга в недоумении: Беларусь с Украиной смотрели больше с беспокойством, и только Россия, сидевший дальше всех от выхода, просто сверлил пришедшего взглядом, но ГДР был так растерян, что замечал лишь тех, кто был ближе, не видя задний план. Союз продолжал: — И, пожалуйста, с этого дня республик не девять, а десять. Все понимают, что это значит? — В ответ тишина. — Это значит, что мы одна семья. Никто никого не обзывает, не унижает, не устраивает драк и не подставляет. Вы все должны быть дружными. Все до единого. Тут Россия не выдержал и первыми заявил о себе. — Но, пап! Разве ты не говорил, что немцам нельзя доверять? — это было сказано именно с той интонацией, с которой на самом деле должно было бы прозвучать: «Папа, ты сошёл с ума! Уведи это отсюда!». Тем не менее, его слова заставили обратить внимание ГДР непосредственно на него. Точнее, увидеть, что он здесь есть. Русский был довольно холоден на вид и, в отличие от отца, явно вспыльчивее. Возможно, та же сдержанность придёт к нему лишь с жизненным опытом. — Я знаю, что я говорил, Россия. В ГДР я уверен, уж поверь. — Но он ведь… СССР перебил того: — Я знаю. Все знают. Можешь не напоминать, и вообще, сядь ровно! — Парень тут же выполнил указание, после чего коммунист выдохнул и вновь вернул себе покой. — Поверьте, нет причин для беспокойства. — Тут он уже обратился к ГДР. — Что ж, Германия. Думаю, ты знаешь, кто есть кто. В любом случае, сейчас познакомитесь, а мне уже пора идти. Мужчина легко похлопал того по плечу, собираясь разворачиваться к двери. Он не делал этого быстро, ведь знал, что кто-то из республик обязательно его ещё остановит, но все сидели, словно оцепенев и, если бы не включённый телевизор, комната оказалась бы, наверное, в гробовой тишине. На самом деле, Беларуси очень хотелось проявить своё дружелюбие, представить их семью с лучшей стороны, однако она никак не могла решиться и придумать, с каких слов стоит начать. В такие моменты она оборачивалась к сидящему рядом Украине, что-то тихо говорила, на что тот либо коротко отвечал, либо просто пожимал плечами. Ещё двое — Киргизия и Туркменистан, тоже шёпотом обменивались, так сказать, по одному слову и лишь Казахстану, сидевшему в сторонке, не было, с кем пошушукать, и он просто смотрел, продолжая держать в руках какую-то книгу. Первым, конечно же, не выдержал сам ГДР. Он сразу остановил СССР, взяв за руку, которую после так же быстро отпустил и тихо уговаривал: «Нет. Пожалуйста, Союз». Но мужчина, лишь высказывая сожаление, легко улыбнулся и, намеренно не делая голос тише, ответил: — Всё будет хорошо. Мне жаль, но мне правда нужно ехать по работе. Так что знакомьтесь. Только никаких ссор! — напоследок напомнил он всем. Услышав о работе, Россия вдруг вспомнил и шустро взял с находящейся рядом тумбочки письмо, которое сам и принёс. — Пап! Пап, стой! Тут почту днём приносили, — захлопотал он, вмиг подхватившись с кресла и поспешив к отцу. — Вот. Ну, как днём, я бы сказал, что утром. Коммунист взял протянутый ему конверт, глянул на адрес и, не медля, достал письмо, не зная, чего ему от него ожидать. Пока он читал, Россия остался стоять рядом, сложив руки, и в один момент, как раз, когда ГДР решился рассмотреть его, глянул на парня. Вмиг их взгляды встретились и триколор тут же скромно опустил взгляд, будто вовсе на того не смотрел. Россия только и хмыкнул в ответ, к тому времени Союз понял, о чём идёт речь и обе республики перевели своё внимание на него. — Пф, Господи, тоже мне новость. Мне сегодня в департаменте уже говорили об этом. Ладно, спасибо, — сказал коммунист, сложив конверт с письмом в карман, и направился на выход. — Теперь я точно пошёл. Надеюсь, скоро буду. Германия, улыбнись! Последнее Союз воскликнул, уже когда подходил к лестнице, но его голос всё равно было хорошо слышно. Парень лишь выдал незамеченный никем нервный смешок, продолжая стоять у двери, как вкопанный. Россия закатил глаза и без какого-либо интереса к новенькому собирался уже уйти, но тут в комнату пожаловал Азербайджан и только он перешёл порог, сразу остановился. — Эм… — всё, на что хватило его изумления, но Россия равнодушно и быстро «объяснил»: — Тебе не кажется. Ты всё пропустил, узбеку и кто там ещё не в курсе, можешь сказать тоже самое. Теперь он живёт с нами. Я закончил. После этого Россия всё же обернулся и пошёл обратно на своё место у телевизора. — Что ж, я — Азербайджан, — неуверенно произнёс паренёк, кивнув головой — эдакий знак приветствия. Германия так же растерянно кивнул в ответ, сказав от «приятно познакомиться» только первое слово, но они поняли друг друга, глядя слегка напуганными взглядами, после чего опоздавший поспешил к друзьям, оставив того. Вновь раскинувшись на кресле, как ему вздумается, Россия продолжал в открытую проявлять своё безразличие, но частенько поглядывал на этот, как он бы назвал, цирк. Беларусь и Украина с интересом наблюдали за этим. Они понимали, что вряд-ли кто-то подойдёт к немцу, однако и сами никак не могли решиться, всё подталкивая друг друга и шёпотом указывая: — Иди к нему! — Почему я? — Ну ты же хотела! — А ты должен быть смелее меня! Ты иди! Тут Украина неожиданно встал с дивана, взял сестру за руку и повёл вместе с собой. ГДР стоял, застенчиво смотря в пол, но заметив, что кто-то идёт, выровнялся и поднял полный надежды взгляд. Республики подошли к триколору и хоть Украина тот, кто решился приблизится, начать говорить осмелилась именно Беларусь. — Привет. Меня зовут Беларусь. Хэх, думаю, мы и так знаем, кто есть кто, просто при знакомстве так принято, потому я и… говорю. — Да, я понимаю. На лице девушки была стеснительная, однако достаточно приветливая улыбка, которой не могла помешать даже неуверенность. Беларусь знала, что кроме неё никто этого не сделает, потому любезно перечислила для Германии имена республик, что находились сейчас с ними в комнате, а после и тех, что отсутствовали. Её брат сначала был очень взволнован, но после её слов, он также встретил гостя тёплой улыбкой. Казахстан смотрел на это, сидя от двери практически на том же расстоянии, где и Россия. Он был бы не прочь присоединиться к Беларуси с Украиной в этот момент, но, поглядывая на Россию, боялся туда пойти. Их отношения были довольно странными: это была вроде как дружба, но сопровождалась частыми упрёками, указаниями и серьёзным контролем со стороны России, а, как видно, он явно относится к ГДР с недоверием или даже презрением. Потому казах более чем уверен, что если он только пойдёт туда, это вызовет у России сильное недовольство, а там мало ли… Неожиданно превратишься для него из друга в врага и даже не заметишь, как это произошло (и ведь даже не подумаешь, что они одни из тех, из-за кого Союз крайне обеспокоен своим будущим). Украина сделал шаг вперёд и, протянув к триколору правую руку, представился. ГДР с неким удивлением перевёл взгляд на него. Ему даже не верилось, что кто-то из республик всё же решается с ним заговорить, пусть большинство осталось на своих местах или делало вид, что его приход не является чем-то значительным. Это заставило вызвать на вечно грустном лице улыбку с какой-то надеждой, и немец пожал руку. Беларусь была рада. (Где-то глубоко в душе они ощущали тревогу, невольно вспоминая, сколько вреда нанёс Третий Рейх, но они всеми силами подавляли эти воспоминания, уверяя себя, что такого больше не произойдёт) — Германия, — произнёс триколор, всё с той же взаимной улыбкой глядя на республику, пока они продолжали держать руки скреплёнными, пусть уже и не двигали ими. — Да мы поняли! — вдруг разорвал их идиллию Россия. — Ладно тебе. Он ведь только пришёл, — тихо сказал тому казах. Россия лишь молча глянул на того, выражая всю свою невозмутимость, а затем повернулся обратно, подумав о том, что ГДР мог бы тут вообще никогда не появляться. Безразличие и игнорирование — это лучшее, что Россия мог сделать для его безопасности и, зная его характер, Казахстан понимал это так же хорошо (однако Россия никак не осознавал то, что не так уж безразличен к новенькому, на что указывало то, как он бесился лишь от его присутствия в их доме). В его понимании это была самая настоящая ошибка. Россия искренне считал, что этому немцу здесь не место. Парни расцепили рукопожатие и все трое, что стояли у двери, глянули на русского. Только Германия был слегка удивлён. Совсем скоро Украина повернулся обратно и успокаивающе сказал: — Не обращай внимания. Он всегда такой. Просто нужно найти подход. — Или он просто мне не рад. А может и не только он, — безоптимистично ответил немец, словно констатируя самую очевидную вещь. — Просто всем нужно время, чтобы привыкнуть. — Наверное, это очень пугающе — оказаться в новом месте, — добавила Беларусь и тот робко ответил: — Не то слово… Но вдруг Россия снова не смог умолчать. Ему даже не нужно было слышать, о чём те говорят, было достаточно и просто того, что они стояли вместе и это почему-то не давало ему покоя. — Может, хватит стоять на пороге? — Россия, — тихо упрекнул того Казахстан. — Что? — Сам бы хоть поздоровался. Тут парень задумался на самом деле и первое же, что пришло ему в голову, это «добро пожаловать» — наверное, самая распространённая фраза. Однако он мигом понял, что даже при сарказме она звучала бы слишком доброжелательно, а ему эта гостеприимность была совершенно ни к чему, ведь не то он хотел ею передать. Но замена ей пришла довольно быстро. — С прибытием, — со странной улыбкой и интонацией произнёс он, обратившись конкретно к немцу, словно делая одолжение, и даже в таких простых словах умудрившись показать свой настоящий настрой. Такое себе проявление искренности с не лучшей стороны. И ведь Казахстан не мог придраться, тот же выполнил его «просьбу». Беларусь была ничуть не удивлена поведением брата, хотя и надеялась на какую-то долю понимания с его стороны. Ничего не сказав, девушка почему-то пошла обратно, будто вдруг о чём-то вспомнила и хотела это забрать, однако она просто пошла на место. Она не злилась на Россию, но горела сильным желанием вручить ему детскую книжонку о правилах хорошего поведения за этот и многие другие случаи, учитывая которые те же книжечки можно было раздать ещё другим братьям. Слова России были не болезненны, но всё же выражали далеко не дружелюбие и это, конечно же, вызывало у ГДР отнюдь не позитивное мнение о нём и том, как его самого здесь «рады» видеть. Парень вздохнул, вернувшись к оставшемуся собеседнику. — Думаю, мне лучше пойти к себе. А то… Мало ли. Пугаю кого-то, — безрадостно говорил он, показательно разведя руки по сторонам в знак своей невинности и неспешно делая маленький шаг назад. ГДР сказал это без какого-либо подтекста, он действительно считал, что ему лучше уйти, пусть, по сути, никто ещё его не прогонял, однако Украина принял эту фразу под свой смысл и посчитал, что боялся здесь именно тот, кто хоть и был рядом — не поздоровался с ним, тот, кто огрызнулся, когда Германия назвался. Украина глянул на старшего брата. Да, он и правда находил в реакции России какую-то настороженность, как бы странно то ни было. Как говорится: «Собака гавкает, когда боится». Тем не менее, немец был настроен покинуть комнату. Может, остальные республики и хотели бы поздороваться, но их страх заметно превышал то желание, из-за чего получалось так, словно они смотрели на того с осуждающим взглядом, и пусть так всего лишь казалось, чувство было не из приятных. — Уверен? Ещё не все республики знают о том, что ты здесь, — сказал Украина, но триколор, слегка помотав головой в отказ, вышел обратно в коридор, да с таким видом, словно он в чём-то виновен и сильно сожалеет об этом. — Мне всё равно нужно прибраться в комнате, так что… Лучше предупредите их, может, хоть тогда я не буду вызывать такую реакцию. Парень оглянулся, вспоминая, в какую сторону ему идти, а после, посмотрев на украинца в последний раз, пошёл в нужном ему направлении, оставив того перед открытой дверью, выходящей куда-то в темноту. Украина продолжал стоять, наконец, пытаясь осознать, что только что происходило. Он не был удивлён, но испытывал какое-то странное, непонятное чувство. Знакомство и знакомство, подумаешь! Даже если ГДР и кажется чудаковатым, просто все застенчивы, потому так и сложно. Но он ощущал действительно что-то необъяснимое, словно что-то во всём этом не так. Он не знал и был словно в тумане, из-за чего не замечал, что продолжает стоять на месте, что наверняка выводило Россию из себя. Федерация уже ничего не говорил, он молча глядел на того, желая отдать очередное указание, но всё же сдержался. У него теперь была совершенно новая проблема, над которой он будет постоянно мыслить, хочет он того или нет. Думать будут и другие, но он особенно. ГДР было плохо и он выглядел очень подавленным. Душевная боль просто разъедала его изнутри, и он спешил, проходя по мрачным коридорам, чтобы скорее скрыться от всех. Хотелось уйти, спрятаться, сбежать отсюда. Хотелось домой… Вернуть всё, как было, снова стать собой (после раздвоения в памяти оставалось не так уж много воспоминаний о себе настоящем, а тем более у ГДР. Он помнил совсем немного моментов из прошлой жизни, но воссоединение могло бы вернуть все воспоминания). Это был особо сложный для него момент. Оказаться в новом коллективе — это не пугающе, первое время это кажется просто ужасно и мучительно, особенно, когда ты один и тебя некому поддержать. Единственный, кто мог найти между ним и республиками общий язык, заставить быть вежливым каждого, ушёл, оставив их и заставляя полагаться лишь на собственные силы. И вот что из этого вышло. Хотя чего ещё можно было ожидать? Остаётся лишь надеяться, что дальше будет легче, но на Союза триколор точно не был в обиде: не его вина в том, что он ушёл; парень хорошо это понимал. Республики так вообще привыкли к тому, что он часто где-то пропадает, несмотря на давно закончившуюся войну. Они не считали это нормальным, просто поздние поездки и командировки на несколько дней, а то и месяцев, не были для них чем-то удивительным, потому они реагировали так спокойно. Парень с лёгкостью нашёл дверь своей комнаты. Сначала он спешил, но после замедлил шаг, уже подходя к ней и волнуясь перед очередной неизвестностью. По крайней мере в этой тайне он испытывал не тот страх, он находился в приятном предвкушении попасть в своё личное пространство, в своё укрытие, в котором он просидит до тех пор, пока сам СССР не вернётся домой. И он даже не сомневается, что коммунисту вновь придётся заставлять его выйти к остальным. И пусть парень выражал сейчас мало эмоций, в его голове была просто уйма всяческих мыслей вплоть от трагических и до тех, что готовы вызвать у него приятную улыбку. Парень смело оттолкнул ладонью нужную дверь, давая ей возможность самостоятельно открыть перед ним дальнейший путь. Немного проскрипев, та распахнулась, демонстрируя за собой лишь ещё более глубокую темноту, в которой с трудом проглядывались черты окна и синевы неба за ним. Помимо тьмы от неё исходила, казалось, такая чистейшая тишина, что даже можно было услышать то тихое биение мельчайших снежинок об стекло и слегка начинающий бушевать ветер. ГДР боязно сделал шаг и, переступив порог, осторожно провёл ладонью по стене в поисках выключателя. К счастью, тот нашёлся быстро и парень поспешил нажать кнопку, глядя куда-то во тьму. Щелчок — и всё то чёрное полотно с синим силуэтом окна вдруг превратилось в самую обычную, довольно уютную комнатку. Правда, несмотря на чистоту и порядок, её вид явно указывал на то, что в ней или давно, или вообще никто не жил и она немало времени тосковала, дожидаясь своего нового постояльца. В целом она и так была хороша собой, в ней стоило лишь обустроиться. Лицо Германии всё также оставалось немного обречённым на вид, ведь он продолжал ощущать какую-то неприязнь, особенно от России, но душевно ему явно стало легче. Он спокойно вздохнул, понимая, что теперь это — его комната, и он действительно может сидеть здесь, сколько ему вздумается, пока Союза нет дома. Придя в практически безмятежное состояние, если не в прострацию, что как не сходится, так в чём-то и походит друг на друга одновременно, триколор уже почти не ощущал того ненормально ускоренного стука сердца. Тихо прикрыв дверь, он, оглядывая всё вокруг, не спеша направился к центру комнаты. Пройдясь взглядом по мебели, ГДР быстро заметил ту самую коробку, о которой говорил Союз, а после и лежащую на кровати белую стопку сложенного постельного белья. Он был рад своей новой комнате, но это не лишало его того дискомфорта из-за проблем с знакомством и сильного чувства подавленности, ведь мозг было не обмануть, и он всё равно знал, что много вопросов остались нерешёнными. Единственное, что он мог — не задумываться над этим. Однако это было лишь временное «лекарство». Рано или поздно ему всё равно придётся выйти, а помимо этого ещё и начать нормально общаться. Ну, а сейчас он может отвлечься на то, чтобы продолжать оглядывать всё вокруг, обустраиваться здесь и привыкать к новой обстановке. Отдельная комната доставалась не каждому, считалась везением и даже после сокращения республик продолжала считаться таковой, однако, так как ГДР всё ещё находится под вопросом, несмотря на то, что Союз решил, что его уже можно привести к остальным, для него отдельная комната являлась чем-то вроде изолятора. Но это звучит слишком грубо, сравнительно с тем, что есть на самом деле, единственным доказательством тому была отдалённость — считай, самая крайняя комната, ещё и за поворотом, но это было только плюсом одновременно для обеих сторон. Так действительно было для них лучше, несмотря на то, как бы хорошо или плохо прошло их первое знакомство и всё, что за ним. Так ГДР и провёл дальнейшее время, сидя в комнате, конечно же, не без дела. Помимо разборки вещей и застелания постели, он много над чем думал, а около получаса потратил лишь на любование вида из окна, выходящего на небольшую часть, так сказать, когда-то давно посаженного здесь сада, за которым находился забор, а уже за тем начинался край тёмной заснеженной рощи. Сбоку немного был заметен свет, исходящий от фонарей, установленных на выезде на переднем дворе, откуда по прибытию триколор впервые разглядывал этот дом. Парень долго сидел, замечтавшись, глядя за окно, не обращая никакого внимания на то, сколько тратит на это времени. В один из таких моментов он услышал в коридоре голоса каких-то республик. Те о чём-то общались, а совсем скоро разговор перешёл в спор, но при этом они всё равно продолжали пытаться говорить потише. ГДР не слышал, о чём именно их спор и не вникал, однако интуиция беспрерывно убеждала его в том, что он и есть та самая причина. Кого же ему, как не себя сейчас винить в чём-либо или считать поводом для насмешек? У него ещё толком не было никаких оснований так думать, но значительная разница, сказывающаяся даже на внешности, вынуждала видеть его «странным» для республик и он говорил себе о том, что явно здесь лишний. Совсем скоро, после донёсшегося из коридора спора к двери кто-то подошёл и немец взволнованно обернулся к ней, однако снова издалека послышались какие-то возмущения, а за тем и шаги — тот, кто подошёл, вернулся обратно. Напряжение ГДР тут же спало и он вновь повернулся к окну то ли со страхом, то ли с надеждой, что кто-то всё-таки придёт, но никого не было. После он дождался Союза. Коммунист вернулся домой к шести часам и первым же делом, пропуская мимо внимания всё на своём пути, принёс парню обещанные вещи с квартиры. Мужчина ничуть не удивился тому, что тот был в комнате и немного позже, после того, как снова вывел его ко всем, провёл небольшую экскурсию, а также общий сбор, которому явно были рады не все. На нём Союз более понятно разъяснил роль и характер всех республик друг перед другом, какими он их знал лично со своей стороны. Были, конечно, разногласия, малое недовольство и большое количество вопросов, но под контролем СССР семейные переговоры «за одним столом» прошли успешно. Точнее, как положено. На том и разошлись. Поужинали, занимались своими делами, а там ещё немного и настало время готовиться ко сну. Республики быстро заняли свои комнаты, кровати, рассчитывая на привычно спокойную ночь, но буквально у всех них возникла проблема. Они долго не могли успокоиться из-за такого резко наступившего новшества в их жизни. Кто-то злился из-за этого, кто-то не понимал, но один за другим, сами того не замечая, они всё же проваливались в сон. Только ГДР проворочался дольше всех. Время перешло за полночь, а он все еще думал над тем, как же теперь сложится его жизнь. Но вскоре отключился и сам.