Ice and flame

Раннее зимнее утро. Мрачноватое и холодное даже на вид, однако было в этом и что-то обворожительное, а, может, даже загадочное. Что-то неуловимое. СССР всегда любил эту пору. Ему нравилось просыпаться, ходить по дому, наслаждаясь тишиной и при этом зная, что на самом деле здесь полно его республик и все они всё ещё мирно спят, спрятавшись под тёплыми одеялами. У них, в отличии от него, не было причин вставать в такую рань, да и вряд ли они были бы этому рады, а особенно в это время года, но мужчину ждала его немаловажная работа, и почти каждый свой день он начинал задолго до того, как посыпались его дорогие детишки. Рутинная повседневность — утром на работу, вечером домой; однако, в это утро его, словно новогодний подарок, необычайно радовала одна мысль: теперь ГДР с ними. Не нужно больше заезжать в ту квартиру, думать о присмотре, отдельных счетах и прочих заботах. Теперь все они вместе. Как же приятно это для него звучало. Не девять республик, а десять. Тем не менее, оказалось, что за время, проведённое с Германией, он невольно выработал привычку к тому, что обязан его откуда-то забирать, однако теперь немец был рядом и ему стало даже непривычно от того, что с сегодняшнего дня он вновь будет ездить на работу совсем один. Он легко мог бы разбудить паренька и забрать с собой, но одна из основных его целей заключалась в том, чтобы ГДР действительно стал частью их семьи, а для этого республикам стоило как следует познакомиться друг с другом, и со своей работой он бы только мешал им. Конечно, ему было всё ещё тревожно, оставляя их без своего контроля, теперь уже, считай, на целый день, но у него есть обязанности и он не мог отказаться от них даже на какое-то время, потому, по-тихому собравшись и быстро справившись со своим незаморочливым завтраком, он сразу же направился к машине. Всё это являлось для него абсолютно привычным алгоритмом действий. Он делал всё, что и всегда, но мысли были уже не те, и чувство, с которым он ожидал, пока мотор прогреется, а затем выезжал со двора. Было невозможно даже просто отвлечь своё подсознание: оно чётко знало, что Союз изменил свою жизнь, расставил всё по новой и, глядя на давно знакомую дорогу, он понял, что, если бы не пошёл на такой риск вчера, то неизвестно, сколько бы ещё ждал. В любом случае, он стремился к этому и, как бы то не было, это пополнение семьи непременно радовало его. Так, без СССР начиналось почти каждое утро республик. Порой он задерживался дома, но точно не сегодня, и если его родня уже давно к этому привыкла, то новичку предстояло ещё с этим справиться, ну, а, пока что, он лишь открыл глаза. Не видя часов и опираясь исключительно на свои чувства, немец предположил, что сейчас около восьми часов утра. Вряд ли его новая семья всё ещё спит. Наверняка, все они уже давно повставали и делали что-то соответствующее своему распорядку дня, которого просто не могло не быть, а уж тем более под руководством СССР. По крайней мере, это не распространялось на самого триколора и, впервые за долгое время, тот, наконец, имел возможность нормально выспаться. Единственное, что он помнит, это то, насколько твёрдо он был уверен, что эта ночь выдастся для него одной из самых трудных, но, видимо, усталость была сильнее этого. Правда, толку от такого отдыха он тоже особо не получил: по ощущениям он бы не сказал, что взбодрился или стал чувствовать себя гораздо лучше. Его состояние оставалось таким же неуверенным и взволнованным, как и вчера, и казалось, что ночь он провёл просто в отключке, и отсутствие сна лишь служило тому доказательством. Под утро стало явно холоднее. Кто же, как не ГДР мог заметить все эти перепады температур. Подобное с ним случалось и в других местах его ночёвок, однако здесь это было намного контрастнее, такое, что невозможно увести от внимания. Ему стоило начать привыкать к этому, ведь отныне именно с этих ощущений будет начинаться каждое его утро, по крайней мере, зимой, а холод, как уже известно, он переносил с трудом. Парень укрылся тёплым одеялом, считай, с головой и был крайне благодарен за то, что оно здесь вообще есть. Учитывая это и многие другие причины, вставать не возникало совершенно никакого желания и пусть оставаться в кровати было очень приятно, наверное, самым обидным было потерять то сонное состояние и в полной мере осознать, что вся та поездка и знакомство случились с ним на самом деле. Теперь он был не где-то в стороне, скрытый в тайне практически от всех, он был в доме самого СССР, в его семье — доверие, которого заслуживает далеко не каждый. В этот раз частые переезды ГДР помогли ему хотя бы не так сильно беспокоиться из-за нового места: к комнате и к самому дому он привыкнет быстро, но, в отличии от всех предыдущих вариантов, где он бывал, здесь ему предстоит жить, находить общий язык с остальными республиками, постараться сдружиться с ними. Всё это был не какой-то сон, а самая настоящая реальность, и он невольно предчувствовал, как много ему предстоит перенести здесь. Думая над всем этим и нагружая голову с момента самого пробуждения, парень по-новой оглядывал свою комнату, что теперь красовалась в белом холодном свету, исходящем из так и незашторенного окна. Взгляд неспешно разгуливал по полкам, вещам, что он раскладывал вчера, однообразному узору на обоях, впрочем, по всему, что только попадало в поле зрения и что не перекрывало его тёплое укрытие из одеяла. ГДР почти не помнит, что оставил там, на своей территории, есть ли там то, за чем стоит скучать, но эта комната, дом, местность, как не старайся, — всё это уж точно было не его, ведь это не являлось тем, откуда он и с чего всё начиналось. Но осталось ли что-то его там, откуда он? ГДР будто бы и вовсе не знал, есть у него вообще отец или нет. Где-то втайне он был взаимен Союзу насчёт возникшей привязанности, он чувствовал в нём свою защиту, но всё же они не были родными и триколор хорошо это ощущал. Он, конечно, понимает: главное — это отношение, а не генетика, однако он не мог быть спокоен, зная, что где-то далеко в неизвестности он оставил своё настоящее естество. Он оставил себя. Сколько думай, не думай, прячься от холода, но пролежать в кровати весь день у него не получится, даже если бы он поставил для себя такую цель. Оставаться в своём убежище выглядело привлекательной идеей, однако бесполезной и местами нагнетающей. Он боялся показаться республикам чудаком и бескрайним трусом, а чтобы опровергнуть хотя бы что-то из этого, он был обязан выйти. И, пока эта мысль поддерживала его, триколор решил, что не стоит терять ни минуты, потому тут же принялся вставать. Как только нагретое им одеяло было откинуто прочь, тело вмиг окутала утренняя прохлада. ГДР слегка вздрогнул и сжал плечи, но всё же выдержать это оказалось не настолько трудно, как он предполагал, и ему не пришлось одеваться, при этом имея гусиную кожу и слабую дрожь, что делала бы его крайне неуклюжим и только замедляла процесс. Германия догадывался, что все республики давно уже на ногах, он это чувствовал и, в конце концов, он просто это знал. Он действительно был тем единственным, кто всё ещё, как многие считали, отсыпался в своей комнате. Этого уже достаточно, чтобы лишний раз подчеркнуть тот факт, какие они разные, а, в придачу, возможно, ещё и получить какое-то шутливое прозвище, чего немцу не особо хотелось. Пересилить себя и выйти к остальным было в его же интересах. «Стоило показать себя», — так подумал он, неспешно подходя к окну, чтобы напомнить себе, что находится за ним. Всё те же деревья, забор — всё тоже самое, разве что теперь он видел это в ярком дневном освещении, которое, к сожалению, будет с ними лишь до полудня, а затем всё вновь начнёт погружаться во мрак и только благодаря снегу, даже в самый поздний час, на улице было не так уж темно. Парня снова переполняло волнение. Это первый совместный день с их семьёй. Их, но, очевидно, не его, и проблема не в том, что он ещё не познакомился со всеми, не наладил контакт, проблема в первую очередь в России. Тот не принимал новенького, относился с подозрением и бесился даже по мельчайшим поводам. Он и не скрывал этого. Одного взгляда было достаточно, чтобы немец начал опасаться и знал, с кем здесь лучше вообще не пересекаться. Но кое-чего ГДР не понимал: почему тот так настроен? Триколор пусть и был необщительный, но очень любопытный и не мог просто так оставить без внимания какой-либо поступок, он пытался понимать их причины. Для него такое поведение России было ничем не обосновано: стоило ему здесь появится и тот сразу начал показывать своё «я». Республика не желал делить с ним один дом и всё, что в нём. Он и не думал о дружбе, однако Германия не хотел, чтобы так было и дальше, и, несмотря на опасения, ему стало интересно, есть ли у него хоть какие-то шансы поладить с ним. Закончив со всеми утренними процедурами, ГДР, наконец, нашёл в себе силы пройтись коридорами и, поддаваясь интересу, позаглядывать в некоторые комнаты, двери которых были приоткрыты. Он делал это почти крадясь, лишь бы избежать с кем-либо встречи, но в доме, где живёт ещё девять республик, это было просто невозможно и на своём пути он встретил Азербайджана. Тот как-раз выходил из комнаты и что-то сам себе обиженно бормотал, но когда он заметил триколора, его настрой мигом сменился, по крайней мере, так это выглядело. Особенно хорошо немец узнал его именно потому, что вчера они вроде как познакомились лично, когда тот «опоздал», и Россия принялся вкратце всё объяснять. Наверное, уже по привычке ГДР не ждал к себе никакой приязни, но то ли из вежливости, то ли по личной прихоти, проходя мимо, парень сказал ему: «Доброе утро». Германия тут же растерялся, но, приличия ради, всё же заставил себя ответить. Он не знал, какого отношения к нему Азер, однако спустя ещё пару секунд волнения он ощутил, насколько же это было приятно и даже слегка улыбнулся, продолжая свой путь. В ходе ещё недолгих похождений, триколор понял, что Союза в доме нет. Проснуться позже, чем в ту рань, в которую тот обычно поднимал его, чтобы забрать с собой на работу, было, конечно, замечательно, однако, учитывая такое положение, он был бы уже и рад таскаться с ним по всем тем департаментам, но только не быть здесь, без него. Тут не спасало даже его привычное безразличие, которое, по-видимому, начинало его понемногу покидать. Тревога выражалась на его лице слишком заметно. А ведь были бы они детьми, всё было бы куда проще, были бы вполне взрослыми — договорились, как нормальные люди, однако в их ситуации всё было иначе. Они подростки и это, как считал ГДР, был самый странный и переменчивый своей непредсказуемостью возраст. Ему придётся действовать крайне осторожно. В любом случае, теперь он выглядел живым и имеющим эмоции. Где-то в мыслях парень благодарил СССР за то, что тот всё-таки нашёл вчера время и силы провести для него экскурсию по дому, но ещё больше за то, что без слов понимает его нерешительность. Семейные сборы прошли тогда не без своих трудностей, но всё же и это принесло свою пользу. После встречи с Азербайджаном ГДР уже не так боялся кого-нибудь встретить, пусть это будет даже Россия: им всё равно теперь жить под одной крышей; но он заметил ещё одну вещь. Выходя из комнаты и что-то бормоча, Азер держал в руках какую-то тетрадь, возможно, даже не одну, и немец прям-таки чувствовал, что это связано непосредственно с обучением. Их дом находится в глуши. Сейчас этим мало кого можно удивить, поскольку некоторым детям приходится преодолевать то же расстояние, если бы республики были вынуждены посещать одну из школ ПГТ, на окраине которого они живут, но, как Германия заметил, здесь явно никто не собирался никуда идти. Но ведь образование нужно получать всем. Насчёт этого долго думать не пришлось. У отстранённой жизни было отстранённое всё и обучение тоже. Наверное, из-за этого Азербайджан был недоволен, хотя ГДР не исключал и других возможных причин. Теперь немец уже намеренно искал встречи с республиками. Он хотел узнать их жизнь получше, однако это не значило, что он избавился от волнения и был готов заявить о себе. Быть незамеченным для него, всё же, более привычно. Тем временем всё в той же комнате, где вчера СССР впервые представил республикам ГДР, что привычно, не было тишины. В сей раз слабую шумиху создал небольшой спор между Узбекистаном и Таджикистаном, что начали вспоминать тот вечер. Именно они были теми, кто при первой встречи так и не появились в комнате. Конечно, на сборах они уже все увиделись, но до этого они были ещё и теми, кто подходил тогда к двери Германии и, так ничего не сделав, ушли обратно. Собственно, это и стало причиной для их перепалки. На самом деле, на ссору это мало походило, однако, обвиняя друг друга, напористый норов брал своё и это очень отвлекало тех, кто находился рядом, ведь, как ГДР и предполагал, все они были на домашнем обучении. Выполнение заданий, а особенно некоторых, требовало полной сосредоточенности, а какая она могла быть, когда рядом у кое-кого просто-таки рот не закрывался? — Ага, герой, — продолжал узбек, тихо постукивая ручкой по пальцам (одна из привычек) и всё глядя на брата, а не в тетрадь. — Чего же тогда сам не сказал? — Не сказал, так не сказал. Тоже мне. Нашёлся смелый. Особенно вчера, когда и до двери не дошёл. Стою, смотрю, куда делся, а ты где-то в коридоре застыл, ждёшь чуда. Россия, что всё то время сидел неподалёку вместе с Казахстаном, уже и не пытался читать задание, над которым без толку сидел около десяти минут. — Будто это что-то меняет. Ты бы одинаково не постучал. — Знаешь, может быть и постучал бы, если бы ты был рядом. — Ох, ну простите. Если ты такой храбрый, то почему же обратно пошёл? — Да замолчите! С самого утра устроили тут! — не выдержал русский. — Боже, голова болит уже… Как не крути, но среди республик он является самым влиятельным и, пока Союз на работе, он мог себе позволить давать другим указания, которые чаще всего они были направлены как-раз на то, чтобы кого-то утихомирить или помирить. У России был сложный характер, не каждый мог с ним нормально пообщаться, но сам он не терпел конфликтов в своём окружении и потому пытался их останавливать. Такой себе недобрый добродетель. Всё-таки, его слова имели весомость и спорящие республики вмиг замолчали. Парни переглянулись, но решили уже ничего не говорить. Россия получил то, чего хотел, однако легче ему от этого не стало и его действительно мучила головная боль. Казахстан, что, считай, всегда был с ним рядом, мог ему лишь посочувствовать. Он знал, как тот относится к домашнему обучению, и как иногда нелегко оно ему даётся. Помимо этого, Федерация часто жаловался на отсутствие каникул. «Они есть у всех, но только не у нас!», — бывало, слышал от него казах. Когда-то остальным тоже было это очень не по душе, но, со временем, они хотя бы попытались к этому привыкнуть, а вот Россия словно нарочно прокручивал одну и ту же пластинку, надеясь, что это что-то изменит. Они учились по специальной отдельной программе и не всегда она была удобна, а особенно, когда какая-то тема или задачка была непонятна и объяснить её было некому. Именно в такие моменты Россия чаще всего злился, хватался за голову, а теперь он постоянно думал ещё и о немце в их доме, что просто не мог игнорировать. Всё это явно выводило его из себя, и он начал жалеть, что вообще решил выйти к остальным, а не сидеть у себя и размышлять над проблемами хотя бы в тишине. Уже в следующий миг парень без всяких объяснений просто встал с места и, спешно собрав тетради и прочие вещи, направился к выходу. Казахстан и все, кто находились с ним в комнате, поняли, что лучше того и не останавливать. Его раздражённый взгляд знал здесь каждый, однако ГДР, который в то самое время шёл к той самой комнате, был с ним ещё мало знаком, но это лишь ненадолго. Казалось, сама судьба велела столкнуться республикам, чьи отношения были столь нелегки, и как только немец дошёл до порога, чуть не врезался в выходящего от туда Россию. И пусть остановиться он почти успел, это не уберегло их от небольшого столкновения, что по большей мере было на вине русского, который даже после того, как, считай, нарочно толкнул триколора плечом об плечо, не собирался останавливаться. Лишь в мгновении после столкновения парень глянул на новенького так, словно тот сам во всём виновен и в том, что он вышел из комнаты таким взбешённым, — тоже. ГДР успел уловить от него даже какое-то презрение, но, благо, это длилось не более секунды, ведь тот просто продолжил свой путь, лишь бы скорее скрыться от всех, пока удивлённый немец смотрел ему вслед и пытался понять, что могло вызвать такую реакцию, и связано ли это как-то с ним самим. Единственный способ узнать ответ — спросить об этом, но идти за Россией выглядело рискованно, и Германия решил, что лучше всё же продолжить путь и таки зайти в комнату. Честно говоря, его даже не особо задело то, что Россия слегка его оттолкнул: он не считал, что может быть в этом виновен, но теперь он был этим обеспокоен и первое же, что увидели Узбекистан и Таджикистан, когда вновь обернулись к двери, это то, с каким вопрошающим взглядом ГДР перешёл порог. Оба парня, а так же Казахстан, подумали, что причиной тому является всё ещё непривычная немцу обстановка, однако, когда на фоне произошедшего с Россией, триколор, позабыв о привычной себе застенчивости, спросил: «Что это с ним?» и указал рукой в сторону, куда тот направился, те поняли, что всё не так просто. Тем не менее, это послужило новым поводом для того, чтобы отвлечься от заданий, и Узбекистан просто не мог не воспользоваться такой возможностью, потому мигом принялся высказывать свои предположения. — Не знаю, но, думаю, ты тоже к этому причастен. С чего бы ещё вдруг ему стать таким раздражительным, а тем более ровно с того момента, как ты к нам приехал? Казахстан, что всё же пытался выполнить уроки, лишь иногда поднимал взгляд, молча следя за происходящим. — Я даже ничего не сделал, — невино ответил ГДР. — Ну, кто знает, что у него в голове творится. — Может, это из-за Рейха? — вдруг спросил Таджикистан и его товарищ добавил: — А это мысль. Попутно неприязни к теме о Рейхе, триколор невольно подумал о том, что сегодня общаться с республиками более менее проще. Ему показалось, что он всё же может рассчитывать от них на вежливость и дружелюбие, но, как назло, та картинка неожиданно начала рушиться, показывая, что здесь есть на самом деле. — Эй, немец, — позвал того узбек. ГДР глянул на того не с лучшим предчувствием. — Не советую тебе его злить. И кстати, если уж нам придётся выбирать, на чьей стороне быть, то знай, что за тобой мы не пойдём. Германия решил не воспринимать это слишком серьёзно и вроде как налегке ответил: — Да я и не рассчитывал. Всего на какие-то секунды комната пала в неловкое молчание, однако, заметив ту же фальшивую приветливость, Казахстан, присутствие которого было всё то время почти незаметно, не сдержался и первым разорвал тишину. — Лучше покажи ему, что ты здесь с хорошими намерениями. Не знаю, захочет ли он тебя слушать, но вам стоит наладить отношения. Посмотрев на казаха, парень понял, что тот даёт совет искренне: действительно хочет ему помочь, но и тут братья не могли не влезть со своими то ли предупреждениями, то ли запугиваниями. — Да уж, удачи, — начал Таджикистан. — Интересно сколько слов ты успеешь сказать ему до того, как что-нибудь произойдёт? — Да почему вы так уверены, что всё будет плохо? — Потому что мы хорошо знаем, какого он мнения о таких, как ты. Узбекистан вдруг спросил: — Скажи, а как ты относишься к евреям? Цыганам? — Причём здесь всё это? — сдержанно, но в тоже время напряжённо произнёс ГДР. К тому моменту к комнате подошла Беларусь. Девушка успела услышать лишь слова немца, однако это сразу же дало ей понять, что происходит что-то неладное. Шла она туда не потому, что ей могло быть это интересно — ей действительно нужно было пройти в ту комнату и, заметив её, Германия тут же освободил проход. Беларусь быстро зашла и окинула всех присутствующих слегка удивлённым взглядом, но ГДР это не отвлекало и парни продолжали, будто ничего и не изменилось. — Вообще-то это имеет значение. — Уймитесь. Союз мне доверяет. — Ну, знаешь… — уже и сам уставший всё это говорить, узбек начал поворачиваться обратно к тетради, давая тем самым понять, что это будут его последние слова. — Союз и Рейху поверил, и что? Тоже мне гарантия. Ещё пару секунд и на триколора уже никто не смотрел. Разве что Беларусь в недоразумении глядела на всё это и явно хотела спросить, что к чему, но, воздержавшись, просто вернулась к своему делу — она не могла найти одну книгу и подумала, что оставила её здесь, потому пришла искать. ГДР продолжал стоять у порога, призрачно осознавая, что здесь ему придётся ещё очень часто слышать подобные вопросы, а, может, даже обвинения. Больше всего парня удивил тот факт, что теперь республики не доверяли мнению Союза. По крайней мере, некоторые из них. Во всяком случае, это не его проблемы (так он считал). Сейчас для него важнее был другой вопрос: как расположить Россию к себе? Ответить на это было не так-то и легко, но самое интересное заключалось в том, что он и не хотел до этого догадываться, он хотел сразу перейти к практике. Ему одинаково не удастся предугадать реакцию России на ту или иную фразу, а сейчас, пока он действительно желает во всём разобраться, пусть тот, очевидно, не в лучшем настроении, стоило воспользоваться этой возможностью. Придя к этому, ГДР тут же решил: нужно идти к нему. Он хотел было спросить, где находится комната России, но быстро понял, что найти её самому будет и то безопаснее: так, вероятнее всего, он избежит новых вопросов и любителей пустить неправдивые слухи. Обдумав всё это, Германия молча вышел в коридор и, оглянувшись по сторонам, чтобы увидеть каждую дверь, опёрся лишь на своё собственное чутьё. Хотя бы примерно оно должно было указать ему верный путь, однако он неожиданно вспомнил: он видел вчера, как Россия заходил в одну из комнат и он был уверен, что та принадлежит только ему. Всё прокручивая в голове то воспоминание, в лёгком сомнении немец почти украдкой направился к, как ему казалось, нужному месту. Он даже не знал, что будет говорить, но он шёл, надеясь, что таки сможет что-то изменить в хорошую сторону. Насчёт комнаты он оказался прав. Россия был там и, пусть теперь он находился в одиночестве и тишине, а голова уже почти не болела, ему по-прежнему было сложно сосредоточиться на заданиях, да и вообще на чём-либо. За всё это время он только и сделал, что открыл тетрадь, а после пытался угомонить собственные мысли, но те всё лезли к нему без просу и всячески не давали забыть даже о самом образе ГДР. И ведь, если здраво думать, Россия понимал, что начать с ним общаться — лучше, чем вот так сидеть и мучить себя мыслями до той степени, что начинает давить в висках, но он просто не мог его принять. Не мог и всё. «Этот вопрос закрыт», — сказал бы он себе. С трудным вздохом парень оставил всякие попытки понять или хотя бы прочесть задания и откинулся на спинку стула, измученно потирая глаза, так, будто не спал всю ночь. Хотя пол ночи он действительно потерял в своих размышлениях и не отпускающих его эмоциях на этот счёт. Ему совсем не обязательно было видеть ГДР, ведь теперь он и без того практически постоянно думал о нём, даже когда не хотел. Сейчас его состояние отличалось немногим от того, каким оно было ночью, разве что помимо некоторой раздражённости, которая, к счастью, начала его покидать, недосып подарил ему ещё и усталость. Она-то его и успокоила. И это было необычайное везение для Германии, о намеренном визите которого Россия пока что даже не догадывался. Триколор всё ещё сомневался, однако его цель была ему столь важна, что, наверное, как никогда, он старался набраться мужества, чтобы, наконец, показать себя. Уже просто вслушиваясь в тишину, Россия глядел в окно, без всякого сопротивления размышляя об отце, ГДР, об Украине, с которым у них не редко случаются перепалки, что, на самом деле, ему никогда не нравилось. А ведь в детстве они прям защищали друг друга — приятные воспоминания. Внезапно всё это прерывает заметно неуверенный стук в дверь. Для России было бы очевидно предположить, что это кто-то из его родни, но одно было странно, и не успел он даже задаться вопросом, кто же это у них такой вежливый, дверь неспешно открылась и первое же, что он увидел — это крайне взволнованный взгляд Германии. Наверное, если бы не удивление, он бы не стал молчать и сразу же вернулся к агрессии, однако немцу снова повезло. Начать говорить оказалось куда сложнее: ГДР чувствовал, как тот настрой, с которым он шёл к двери, начал исчезать и он сильно переживал, понимая, что идти без плана было всё же не лучшей идеей. — Извини. Надеюсь, я тебя не отвлёк? Задумавшись на секунду, Россия вдруг вспомнил, что должен был бы выполнять задания. — Ну… Вообще-то мы сейчас все заняты, если ты не заметил, — всё же ответил он и, развернувшись к столу, попытался хотя бы сделать вид того, что что-то делает. Он явно не хотел грубить триколору, а тем более устраивать разборки на ровном месте, но прикрываться дружелюбием он точно не собирался. Россия по-прежнему старался проявлять свою холодность и ГДР это замечательно понимал. Он видел, что тот его избегает и, пусть все сейчас так заняты, он не мог вернуть себе покой, хотя бы не приблизившись к цели, ради которой пришёл. В борьбе с сомнениями парень опустил взгляд. — Слушай, может, я не вовремя, но я хочу сказать… — Ему было сложно подобрать слова. Россия не поворачивался к нему, однако понимал, что Германия не уйдёт, не сделав своего, и немец даже не заметил, как, таки решив продолжить, с той же осторожностью зашёл в комнату. — Не знаю, обидел ли я тебя чем-то или что-то в этом роде, но… Я надеюсь на то, что мы сможем поладить. Всё так же уставив взгляд в тетрадь, Россия вздохнул: множество фраз так и норовили вырваться наружу, но он молчал. Германия болван, если действительно считает, что у них есть шанс подружиться — так бы он это прокомментировал. Тем не менее, триколор не сдавался. — Думаю, ты доверяешь своему отцу больше всех здесь. Он привёл меня сюда, — немец замолк, ожидая какого-либо ответа, однако, не получив никакой реакции, почему-то ощутил себя более уверенно и даже начал понемногу оглядывать саму комнату. — Я не говорю о семье — велика честь для меня. Знаю, я здесь никто, но мы живём под одной крышей и нам стоило бы смириться с этим. Я потерял почти всё, что у меня было. Не одному тебе тяжело переносить такие перемены. — Если тебе так нужно покаяться, церковь в шести километрах от сюда, — неожиданно произнёс Федерация, равнодушно листая страницы учебника. — Я пришёл, чтобы сказать, что теперь я один из вас и мы должны держаться вместе. Тут Россия посмотрел на него. — Ты видел какого мы отношения друг к другу? Нас должно было быть пятнадцать, как минимум, но сейчас нас девять. Всем лишь бы уйти. Как тебе такое единство? — он словно ждёт ответ, но скоро продолжает: — А теперь извини, но у меня тут дела, так что шёл бы ты куда-нибудь. «Нас десять», — хотел исправить триколор. После, русский просто вернулся к своей тетради. ГДР необычайно удивляло то, что тот не прогонял его более грубыми методами. Он не мог этого объяснить, но это давало ему надежду и, чтобы уже не усугублять ситуацию излишними разговорами о «республиках-предателях», вместо ухода решил немного сменить тему. Он был просто обязан расположить Россию к себе и, в поисках чего-то, что смогло бы ему помочь, начал блуждать взглядом по всему, что его здесь окружало. — Вижу, у тебя есть медали. Участвовал в соревнованиях? Россия не заставил ждать, но его ответ был лишён энтузиазма. — Иногда Союз отправлял нас на разные соревнования. Раньше мы посещали всякие кружки и секции. — Значит, они здесь уже давно? Федерация вновь вздохнул, но после таки угукнул в согласие — не красноречиво, однако Германии показалось, что его шансы растут, и он малость пошёл на риск, когда решил сделать ещё пару шагов вперёд. — Ты говорил о секциях. Вы добирались аж к тому городку? — Нет. — А… Ладно, — ГДР хотел переспросить его, как же тогда всё это происходило, но он боялся достать Россию какими-нибудь глупыми вопросами. — Но вы ведь бываете где-то, кроме как этого дома? — Да. А Россия общительностью не отличался, по крайней мере, лично для триколора. В целом, несмотря на старания ГДР, этот разговор можно было бы назвать пустым — таким, будто Россия и вовсе не считает его чем-то стоящим, просто какое-то пустое место в его существовании, призрак, голос, которого он вынужден сейчас терпеть. — Я слышал, здешние любят активно проводить время. И что у вас много разных игр, — Германия снова замолк в ожиданиям реакции и это оказалось напрасно. — Таким, как ты, зима вовсе не страшна. Вы когда-то пытались сделать самодельный каток? Но после просьб оставить его в покое это всё же стало последней каплей терпения России. — Слушай, мы много чего пытались, но у меня детство в одном месте уже давно не играет и я не собираюсь до темна бегать на улице за братьями, швыряя им снег за шиворот или что-то ещё, о чём ты там слышал! И если ты пытаешься сейчас ко мне подлизаться, то знай — не выйдет. А сейчас, позволь, я всё-таки допишу это задание в полной тишине. — Германия хотел было что-то сказать, однако тот вмиг его перебил. — Просто иди. Больше говорить ГДР ничего не пришлось. Осознав ошибку со своей стороны, парень глянул на того более виновато, развернулся и, как было указано, покинул комнату. В придачу ко всему, он даже закрыл дверь — чтобы Россию уж точно ничего не отвлекало. И пусть тот не просил об этом, против также ничего не имел. Займётся он заданием или нет — это уже другой вопрос, но тишина была ему просто необходима и триколор больше не смел ему мешать. Внутри боролись смешанные чувства: он пытался быть вежлив и тот ему отвечал, а в итоге сказал о том, что «подлизаться» не получится. Федерация действительно был слишком упрям, но Германия всё же надеялся, что это изменится. В любом случае, стоять под дверью не имело никакого смысла. ГДР вновь оглянулся и решил, что вариантов чем заняться у него не так уж и много. Был бы здесь Союз, он бы непременно дал ему какое-то задание — так ему кажется, — однако Союза нет и варианта у него лишь два: сидеть в своей комнате или продолжить похождения по дому. Самое интересное для немца сейчас заключалось в том, что ещё вчера он был готов поклясться, что ни под каким предлогом не согласится выйти, а сегодня делает несколько шагов по комнате России — во что ему самому мало верится, хоть закончилось всё менее непредсказуемо. Всё-таки, чего ещё можно было ожидать от ненавистника Рейха по отношению к его сыну, или как назвать ГДР? Он и сам-то этого не знает. Сейчас он знает лишь то, что ему стоит куда-то пойти, и пока что его выбором стала его собственная комната. Спустя всего каких-то двадцать минут, Германия признал: сидеть в одиночестве порой даже для него бывает невыносимо скучно. Повторно перебрав свои вещи, которых было не так уж много, он нашёл пару блокнотов. Иногда он что-то в них рисовал. Зачастую это были птицы, которых он видел, но в этот раз время, проведённое над линованным желтоватым листком, не увенчалось никаким успехом. Он чувствовал, что хотел бы что-то нарисовать, специально смотрел в окно, выжидая какую-нибудь птичку, но всё безуспешно. Вскоре ему это просто надоело и, когда бесцельно уставясь вдаль, он раздумывал над тем, чего ему стоит ожидать от России с остальными республиками в дальнейшем, решил, что продолжать так сидеть не имеет никакого смысла. Можно было бы, но, как показывал немногий опыт, некоторые в этом доме всё-таки готовы относиться к нему с дружелюбием или хотя бы малым доверием, и он хотел доказать себе это снова, а для этого требовалось выйти. Собственно, это он и собирался сделать. Долго же Германия продержался. Всего полчаса и вновь блуждает по коридору. Теперь республики выглядели не такими занятыми: их голоса стали более слышными, появились разговоры на самые обычные темы, кто-то просто подшучивал или шёл, чтобы провести очередной день в компании своего единомышленника. Пусть практически у всех здесь возникали конфликты, по одиночке держаться они не могли и у каждого был хотя бы один друг или соратник. У каждого. Но не у ГДР. И пусть он мог считать себя слишком наивным, он всё же верил, что у него есть хотя бы небольшой шанс к кому-нибудь примкнуть. Каждая новая вылазка давалась ему всё легче, чего не скажешь о его настоящем состоянии: после слов, сказанных Таджикистаном и Узбекистаном, внутри всё словно стало не на свои места, и это вызывало неприятные ощущения, а когда Россия напрямую дал понять, что не собирается заводить с ним никакой дружбы он стал более настороженно относится ко всему, и, оказалось, не зря. Спустившись на первый этаж, где также находились различные комнаты, по большей мере, конечно же, общего пользования, ГДР решил провести более детальный осмотр — не такой, чтобы просто взглянуть на помещение. Теперь он хотел ознакомиться с каждой деталью, ну или большинством из них. Так триколор ознакомился лишь с одной комнатой: посчастливилось никого не встретить и он чувствовал себя относительно свободно. Заглянув по пути в приоткрытую дверь, он увидел, что Украина управляется с чем-то на кухне. Хотел бы он подойти к нему и, возможно, о чём-то поговорить. Вряд ли тот ему откажет, но немец боялся, что так же может ему помешать, а если тот что-то готовит, то отвлекать его тем более не стоит. Германия уже хотел было вернуться на второй этаж, начал взбираться по ступенькам, но тут его внимание привлёк шкаф, полки которого были заставлены всякой мелочью. Кто знал ГДР, легко бы сказал, что он чрезмерно спокоен и пассивен, но мало кто замечал в его характере любопытство: парень редко осмеливался о чём-то спросить и никуда не лез без просу, однако его взгляд всегда искал что-то такое, за что он мог зацепиться и долго раздумывать, ища ответ или объяснения. Сейчас спрашивать разрешения он не собирался, да и не у кого. Оглянувшись по сторонам, словно мальчишка, затеявший какую-то пакость, триколор спустился обратно и направился к тому самому шкафу. Свет попадал туда плоховато, но, впрочем, это не мешало увидеть предметы и некоторые изображения. ГДР с интересом оглядывал всё содержимое полок, однако больше всего его заинтересовали именно фотографии, висевшие на стене рядом. Подойдя ближе, он слегка прищурился, стараясь более чётко рассмотреть всех, кто был запечатлён на снимке. Там был Союз — не настолько уставший на вид, как сейчас, и не такой обезнадёженный — он стоял вместе со своими республиками. Германия посчитал. На фото было пятнадцать республик и все они, что неудивительно, выглядели моложе. На лицах большинства из них красовались улыбки — возможно, лишь ради самого фото, но все они выглядели столь дружно и по родному, что, если бы ГДР не знал, как дела обстоят сейчас, никогда бы не смог подумать, что эта семья однажды начнёт рушиться, и сменившие пушок на перья птенцы найдут смелость покинуть гнездо, которое, как и для него самого, всегда оставалось чужим местом. Неожиданно взгляд немца вновь притягивает одна из полок шкафа. На ней лежало что-то вроде книги — большой, тонкой, немного обшарпанной и уже укрывшейся небольшим слоем пыли, что легко смог бы выдать его в случае, если он соберётся взять эту книгу. С одной стороны Германии не хотелось бы лезть в чужие вещи, но его желание исследовать всё вокруг, оказалось сильнее, когда он убедил себя, что будет крайне осторожен. «Никто и не узнает, что я здесь был», — думает он и, слегка поддев край, приподнял часть твёрдой обложки. Ещё мгновение и парень понимает, что это фотоальбом. Сам не зная от чего, у него возникает ощущение, что подобный он где-то уже видел, но, учитывая, в скольких местах он успел побывать за последнее время, он точно знал, что уже и не вспомнит, где именно это могло быть (если такое действительно было — в чём ему часто приходилось сомневаться). Совершая, что ни на есть, самые аккуратные движения — так, чтобы и вовсе не оставлять следов, — ГДР перебрал все находящиеся там страницы, которых оказалось всего десять. Насколько он смог разглядеть, почти везде каждого фото находилась какая-нибудь надпись, а иногда просто дата. Почти половина листов пустовала, но на последнем из тех, что были заполнены триколор нашёл ещё одну надпись. Разобрать слова у него не получилось: на русском ему-то и книжная печать давалась не особо легко, чего уж говорить о чьём-то почерке, но чтобы понять цифры утруждаться не приходится. Там был указан год — 1971. Не то, чтобы Германии это о чём-то говорило или он знал, что тогда было, однако он пытался провести в своей голове хоть какую-то связь между Союзом и тем, что могло быть на том снимке. Само фото к которому относилась эта запись, разглядеть было практически невозможно: как минимум для этого стоило бы открыть альбом по нормальному — взять в руки, развернуть. Не отпуская приподнятых страниц, ГДР вдруг задумался: «Может, всё-таки взять? Ну, а что в этом такого? Хотели бы они это спрятать, то выбрали бы место понадёжнее». Сосредоточившись на своём, Германия, кажется, окончательно перестал замечать всё, что не имело отношения к его делу. Но он принял решение. Он возьмёт альбом. Здесь главное аккуратность. Единственной незначительной проблемой было то, что рядом стояли всякие вещи и, чтобы их не задеть, действовать пришлось ещё и не спеша. И, как только ГДР начал, вся его связь с реальностью, словно куда-то исчезла. Он перестал улавливать разговоры, доносящиеся со второго этажа, не слышал того, что происходило на кухне, хотя та располагалась совсем рядом, и уж точно не замечал шагов, пока кто-то спускался по лестнице, что была просто позади него. Россия, конечно, не крался (в собственном-то доме), но даже если считать его походку тихой, не обратить на неё внимание было сложно. Однако для немца сейчас ничего не существовало, кроме его затеи. Впрочем, и Россия не знал, что Германия рядом. Он лишь думал о нём, о том его приходе и словах. Он по-прежнему считал его ничтожным, был уверен, что тот засядет в своей комнате, и как можно подольше, но каково же было его удивление, когда, дойдя до середины лестницы, он увидел ГДР и его попытку достать из полки… Ему было всё равно, что он там пытается, пусть пройти мимо тоже не мог. Будучи явно не в состоянии проигнорировать новичка и его действия, Федерация остановился. Взявшись за перило теперь уже обеими руками, он молча наблюдал за тем, как триколор вытащил фотоальбом. Ему не нужно было беспокоился о фотографиях или о чём-то личном своей семьи: чтобы начать злиться или вроде того, ему было вполне достаточно просто увидеть Германию где-то там, где ему точно не стоило появляться, а по мнению России, такие места повсюду, проще говоря, это — всё, весь этот дом, вся территория, а, может, и вся вселенная. По его мнению, Мир не лишился бы чего-то важного, если бы Германия исчез, потому всё, чего заслужила эта встреча, — лишь недовольный вздох. Впрочем, воспринимая его, как новую республику СССР, Россия не мог промолчать. ГДР был для него слишком чужим. А ведь немец до сих пор не знал о его присутствии. — Ты всё ещё здесь, — будничным тоном констатирует русский, когда тот уже начал открывать фотоальбом. От неожиданности триколор вздрогнул, что чуть не выронил взятое. Он сразу узнал, чей это голос и у него не было необходимости поднимать голову, чтобы убедиться в этом, и его взгляд мигом забегал от шкафа к альбому и наоборот. Парня тут же охватила небольшая паника, которую от России не был способен скрыть даже тот полумрак, что его окружал. Германия замешкался, пытаясь понять, что ему теперь делать. Он хотел положить святое на место, но знал, что Федерация уже всё увидел, да и неизвестно, как давно он там стоит. Какие-то несколько секунд казались для него вечностью в поиске какого-либо оправдания. Понятно стало лишь одно — прятать альбом нет никакого смысла, и скоро он всё-таки поднимает голову. Виноватый и растерянный взгляд тут же пресекает холодный и равнодушный — взгляд с высока во всех смыслах. — Где же мне ещё быть? — осторожно спросил немец. Россия повернулся и продолжил спускаться. — Где угодно, — он задумывается, но после заканчивает: — Лишь бы не здесь. Была бы у ГДР улыбка, она бы мигом исчезла, но и без неё было видно, как эти слова его печалили. Каждый раз он рассчитывал, что «любимчик Союза» изменит к нему своё отношение и вот, что получал в итоге. Когда Россия добрался до подножья лестницы, Германия был уверен, что тот продолжит идти, куда собирался, однако он был изумлён, а, может, и слегка напуган, увидев, как тот пошёл в его сторону. Его вальяжная, неспешная походка действительно могла насторожить кого угодно, но сейчас по большей мере она была направлена лишь на то, чтобы вновь показать триколору, что он здесь не более чем пустое место, ради которого не стоит особо напрягаться. «И почему он не прошёл мимо?», — этим вопросом стоило бы задаться самому России. Против света он выглядел куда более угрожающе, но голос оставался неизменно спокоен. — Я вижу, ты ищешь поводы сдружиться со всеми. И со мной. — На последние слова он обращает заметно больше внимания, но Германия не растерялся. У него был ответ и он уже собирался начать говорить, однако стоило ему открыть рот, Россия намерено его перебивает. — Пока я добрый, хочешь, дам тебе совет? К тому моменту он подошёл уже достаточно близко, взял фотоальбом и положил на место. Из-за этого немцу стало ещё более неловко. — Не пытайся, — сказал Федерация. Германия почувствовал, как к щекам приливает кровь. С каждой новой секундой ему всё меньше хотелось находиться здесь, однако обойти Россию у него не было никаких шансов. — Почему ты так настроен против меня? — триколор направляет к нему свой взгляд, ждёт, но ответа так и не получает. Русский рассчитывает, что это загонит его в тупик, скроет то, что конкретного объяснения у него нет, но его молчание неожиданно заставляет ГДР проявить больше настойчивости, пусть давалось ему это с явным трудом. — Хочешь знать? Да, я пытаюсь найти способ подружиться с вами. А особенно с тобой. Но ты… Теперь Россия закрывает ему рот даже не перебивая: он просто делает жест рукой и, увидев всё то безразличие, с которым тот на него смотрел, Германия ловит на мысли, что спорить с ним — всё равно, что рыть себе могилу, а этого ему хотелось бы меньше всего, но, как выяснилось, его собеседник был не прочь и сам взяться за лопату, чтобы «помочь». — Меня не интересует, чего ты там хочешь, — он опускает руку. — И, кстати, не смей больше заходить в мою комнату. Знаешь ли, личное пространство на то и личное. — Но я же не… — То, что ты здесь, — лишь ошибка, ну, или чрезмерная милость. Рейх-то подох, и у тебя никого нет. — ГДР, что в подобных ситуациях обычно избегал визуального контакта, вдруг снова глянул на Россию, но на этот раз его вид выражал исключительно недоумение. — Что ты такой ступор словил, будто Рейха не знаешь? Совсем память отшибло, что ли? Германия чуть ли не краснеет от стыда, вот только за кого он испытывал этот стыд стоило ещё разобраться. И всё же, наверное, если бы ему однажды не рассказали о Рейхе, он бы ещё долго пытался вспомнить хотя бы само это имя и кому оно принадлежало. Что-то он таки помнил, но образ был слишком туманным, да и как он мог вспоминать его или кого-то вообще, если он, считай, забыл самого себя? Федерация уже боролся с желанием просто взять и уйти, но тут ГДР ответил: — Вообще-то отшибло… Я п-помню Рейха, но… Россия несколько удивился. Ему казалось странным всё — и согласие немца и то, что тот сказал после. Он смотрел на парня в таком неверенье, будто тот пытался его обмануть — будто России лучше знать о том, что осталось у Германии в голове, но, видимо, так он и думал, и он не выдержал, чтобы промолчать. — Стоп-стоп! Быть не может. Ты не помнишь Рейха и всего, что было? Как же часто триколору приходилось это слышать. Его, как говорится, уже тошнило от этой фразы. Конечно, такое невозможно! Конечно, Германия не мог разделиться! И, конечно, он не мог потерять память! Никто ему не верил. И лишь когда появлялись доказательства, те меняли своё мнение, однако смотреть, как на ничтожество, продолжали исключительно на ГДР. Немец вдруг задумался, выискивая в своей голове хоть что-то связанное с Рейхом, что-то, что в принципе могло быть связано с его прошлым, но скоро закачал головой, тихонько выдав своё короткое «нет». Как и всегда, он старался быть искренним и не секрет, что он хотел бы, чтобы Россия его понял, но вместо сочувствия он получил от того лишь новый недоверчивый упрёк: — Ты правда думаешь, что я в это поверю? — Я не заставляю тебя верить, я говорю, как оно есть. У ГДР появилось странное предчувствие — он словно знал, что кто-то их услышал. Прямо сейчас. Кто-то, кто находился ближе всего. — А как же, — отвечает русский, собравшись уйти, но его снова останавливают. — Но зачем мне вас обманывать? — Откуда мне знать? — более раздражённо спросил он, а после махнул руками по сторонам. — Чтобы показать, какой ты безобидный. Чтобы пожалели, как бедненького котёнка с улицы, — он указывает взглядом куда-то на лоб немца. — Но я не верю, что в этой голове нет ни одной потайной мысли, направленной тебе от Рейха. И уж лучше я постоянно буду начеку, нежели доверюсь чему-то вроде тебя. «Да у тебя явно фобия», — выплыло где-то в подсознании ГДР. Если это действительно так, то ситуация с Россией становилась всё более понятной. Лучшая защита — это нападение, да? — Ты просто лжец, как и твой отец. Вот и вся правда. Хотя, нет! Твой отец был хоть на что-то способен, а ты всего лишь нелепая пародия на Германию. Я даже не знаю, чем ты являешься на самом деле. Терпя издёвки русского, ГДР вдруг заметил, что дверь кухни (она находилась просто позади Федерации, на расстоянии нескольких шагов) открылась шире и из-за неё выглянул Украина. Сначала было видно, что он не знал, чего стоит ожидать, но скоро он понял, что к чему, и это точно его не радовало. Триколор возвращает взгляд к России, словно ничего не было. Сейчас он напоминал ему скорее надоедливого ворона, что неугомонно раскаркивал чёрт знает какие глупости, не давая никому покоя, а конкретно — ему. — Твоё везение, что Союз решил забрать тебя. — Назови мне хоть одну весомою причину, по которой ты так неровно дышишь к нему, — неожиданно сказал Украина, подходя к брату. Республика слегка даже вздрогнул, но его вид оставался слишком серьёзен, чтобы это стало заметно. Он оборачивается и тот становится рядом, кинув взгляд на оставленную им приоткрытую дверь кухни, где он сказал Беларуси сидеть тихо и не вмешиваться; к тому же, кто-то должен был остаться, чтобы следить за приготовлениями. Девушка не возражала, но в случае чего была наготове. Украина повернулся к парням и продолжил: — Ну так что? — Тебе делать нечего? — вздохнул русский. — Не игнорируй вопрос. Знаешь, я начинаю ревновать. Скандалы со мной уже не такие интересные? — его редко проявляющаяся шутливость помогает разрядить обстановку, что, правда, совсем немного. — Есть причины. — Только и того, что он сын Рейха? — в ответ тишина. — Россия, Союз хотел бы, чтобы все были дружны. Это касается абсолютно всех. Пусть даже немцев. А ГДР такая же республика, как и мы, так что он вообще ни при чём. — Да, только ты не учёл маленький нюанс: его отец со своими дружками устроил геноцид и несчётный ущерб, который пытались годами исправить! И я, по-твоему, должен мириться с тем, что теперь он здесь с нами? «Германия не виновен в том, что сотворил Рейх», — думает украинец, хотя в какой-то мере мог понять и эмоции России. Бывало, он и сам вспоминал то ужасное время, ему тоже было, на что злиться, однако ГДР и приблизительно не тянул на того, кого стоит опасаться, — скорее наоборот, он тот, кто станет под удар и не скажет ничего против и, кто знает, что сейчас было бы с ним, если бы на его стороне не появлялись защитники, роль одного из которых на данный момент исполнял Украина. — А Союз, по-твоему, святой? Уж не слишком ли ты обвиняешь Германию? Или тебе нужны хоть какие-то поводы высветлить репутацию отца на фоне того, что сделал Рейх? — Ох, ну да, я же забыл, что ты у нас не прочь нацизма. — Слушай! Я ни на чьей стороне не был и не буду! А если ты не в состоянии понять, что конфликтом вопрос не решается, — это твоя проблема. — Вот именно! Так что проваливай и не мешай мне разбираться с этой проблемой, — под последним он нескрываемо указывает на триколора, который тем временем в изумлении наблюдал за братьями. Казалось, они уже и забыли о его присутствии, но это было не так — до какого-то момента, — пока в споре внезапно не начала проявляться несколько другая тема, что была более личной для коммунистской семьи. — Да оставь ты его. Давай. Ты же всегда слушаешь папочку и согласен чуть ли не с каждым его словом. Я уверен, ему бы это не понравилось. Или ты больше не веришь мне? Я же «второсортный», да? — неожиданно для всех спрашивает Украина. Россия пытается выражать непонимание, хотя ему прекрасно известно, что значило то слово и откуда оно, но делать вид удивления у него получалось без проблем, ведь его брат, и вообще кто угодно, не должен был знать об этом. — Что? — Не корчи невинного. Думаешь, я не знаю, какого вы с Союзом мнения обо мне? — О чём ты? — возмущённо выдал русский и Украина мгновенно отреагировал, начав всё разъяснять, попутно просвящая ГДР о недавно происходящем в этом доме.  — Второсортный, не настолько полноценный, каким мог бы быть, так вы меня называете?  — И с каких это пор ты подслушиваешь чужие разговоры? И всё же, в отличии от брата, Украина был сдержан. Для него скандалы с Россией уже успели стать чем-то слишком привычным, но ещё никогда прежде он не говорил о том, чего ему и слышать-то не полагалось. Впрочем, не он виноват, что в тот день кому-то не стало ума закрыть дверь, мимо которой он обычно проходит по несколько раз за день. Спорящие республики не замолкали, но при всём этом явно старались не повышать голос: никому из них не хотелось бы привлекать излишнее внимание — вполне хватало и одного зрителя, с которого, собственно, это и началось, и пока ГДР молчал, в его голове возникал лишь один вопрос: «Что творится в этом доме?» Складывалось впечатление, что все они здесь прокляты — обречены на постоянные ссоры; но пусть даже так, просто стоять и смотреть на то, как понемногу изгрызались между собой оставшиеся республики, было невыносимо. Германия, наконец, решается их остановить, хотя в действительности никакой уверенности у него не было и его голос предательски это выдавал. — Ну, всё! Перестаньте! — его словно никто не слышит и это добавляет ему смелости (а, может быть, наглости. Невелика разница). — Парни, я сказал… — Заткнись! — резко пресёк русский, хотя к немцу одновременно повернулись оба брата. Украина даже руку приподнял, собираясь сказать… возможно, «не вмешивайся». ГДР видел по его взгляду, что плохого ему он точно не желал и это успокаивало его лучше всяких самоубеждений, пусть в тот самый момент Россия смотрел на него так, что в какой-то мере напоминал своего отца, когда тот бывал зол. Тем не менее, у него вышло. Такие простые слова и незаконченная фраза, а подействовало, словно щелчок, пробуждающий от действия гипноза. И иначе не скажешь, ведь после братья переглянулись, видимо осознав, что тратят время на что-то совершенно бесполезное, хотя у каждого из них были свои дела, позволение отвлечься от которых и привело их в итоге в это место. Ну, кроме ГДР. Триколор пришёл сюда по определённой причине — это тоже было своего рода дело. Он был занят и уж точно никому не мешал, и теперь, всё ещё испытывая искреннее удивление, он пытался понять, как его вообще угораздило попасть в такую ситуацию? И, если есть вероятность того, что это повториться, как скоро это произойдёт? Вот ГДР и узнал «местные обычаи». Точнее, это было лишь незначительным взносом на пути к тому, чтобы в полной мере начать понимать, что здесь творится, но до этого стоило ещё идти и идти. Убедившись, что Россия больше не несёт угрозы, Украина просто оборачивается и неторопливо уходит туда, откуда и пришёл. ГДР взволнованно поглядывает на оставшуюся рядом республику, но, когда тот взаимно окидывает его взглядом и так же решает уйти, выдыхает с облегчением, хотя внутри всё продолжало сжиматься. В дальнейшем он старался меньше попадаться России на глаза. Так проходит обычный день. Обычный в семье СССР. Где-то к половине шестого Союз вернулся домой — сравнительно с остальными днями, это можно считать ранним приездом. Как только он появился в доме, Германии стало гораздо спокойнее, хотя на самом деле присутствие Союза было не так уж заметно, поскольку он почти сразу же отправился в свой кабинет. Могло показаться, что его и вовсе нет, однако чутьё было не обмануть. Кроме того, во дворе стояла машина, а это являлось лучшим доказательством того, что его владелец где-то рядом, и сейчас триколор мог наблюдать за этим, как никто другой. Пока все были заняты своими делами, по большей мере, в надежде на то, что Союз не начнёт упоминать о школьных занятиях и их проверке, ГДР решил выглянуть на улицу. Он не спрашивал ни у кого разрешения, ведь не планировал ходить куда-то далеко, но когда он вышел из дома, то вдруг понял, что вряд ли сможет сделать хотя бы несколько шагов: для него и днём довольно холодно, чего уж говорить о вечере, когда температура становится ещё ниже. В итоге его вылазка на улицу ограничилась тем, что он просто встал на крыльце, рассматривая всё вокруг в свете фонарей. Немец скрепил руки на груди, обхватив пальцами плечи, но очень скоро сжал ладони, пытаясь сохранить в них хоть какое-то тепло. С молчаливым наслаждением он наблюдал за пляшущими в воздухе мелкими снежинками, что словно нарочно игнорировали силу гравитации. Он чувствовал, как мороз помалу пробирался по его рукам к телу, но здесь была столь умиротворяющая атмосфера, что оставлять её совершенно не хотелось: в доме тепло лишь его телу, но не душе, точнее, тому, что ему от неё осталось. Ей было лучше там, где есть покой. Каждый выдох клубился паром прямо перед глазами, что излишне подчёркивало отсутствие ветра — полное затишье. Даже ветки окружающих их дом деревьев не колыхались, создавая свой тихий шорох, но это позволяло уловить звуки, доносящиеся откуда-то очень далеко. Мороз начал слегка пощипывать щёки, но Германия упёрто игнорировал это и вслушивался в разносящийся по всей местности шум поезда, проезжающего где-то явно на внушительном расстоянии отсюда. Парень вдруг вспомнил, что видел вчера рельсы: какое-то время дорога, по которой Союз доправлял его сюда, проходила параллельно железнодорожным путям, они были расположены практически рядом, затем коммунист повернул и рельсы затерялись в оставленной ими стороне. Возможно, он слышит поезд именно оттуда. В этой окрестности — западной части территории окружающей ПГТ — всегда было не многолюдно. Здесь мало кто селился, сколько СССР себя помнит. Причины были разные и многим не известны. Многим, но не самому Союзу. Ближайшие сотни метров не было ни одного жилого дома, лишь те, что уже годами, а чаще десятками лет, заколочены досками, давно обросли кустарниками и диким виноградом так, что стали практически недоступны, некоторые из них и вовсе были разрушены, а проломленные, впавшие каркасы их крыш стали уютным убежищем для всяких птиц, а иногда даже животных. Такого соседства Союз был не против: он легко находил общий язык с людьми и странами, у него была действительно приятная улыбка, он не отвергал общения, но когда в его жизни начались личные проблемы, он не нашёл лучшего варианта, кроме как скрыться от всех напрочь и избавить себя от надокучливых вопросов о том, как там поживает его семья. Теперь он выглядел более замкнутым и молчаливым, и это беспокоило даже ГДР, пусть знакомы они не так уж и долго. Единственное, что могло его сейчас отвлечь и позволить не вспоминать об очередном и, наверняка, не последнем «припадке» агрессии у России, это особый запах — запах мороза, снега, запах самой зимы. У каждого времени года, месяца или даже времени суток он свой, и Германия любил это замечать. В такие моменты думать ни о чём не хотелось и это радовало больше всего: вряд ли ему бы понравилось грузить себя мыслями о происходящем в своей новой семье или о утерянном прошлом. Может, это и хорошо, что он его не помнит. Он сомневается, что восстановленные воспоминания смогли бы ему в чём-то помочь, а от этого морозного запаха было даже больше толку: от него будто бы возвращалось желание жить. — Здесь никого не бывает, — спокойно, однако с печалью послевкусия от ссоры, произнёс Украина, появление которого было для немца неожиданностью. Он крайне хорошо справлялся с тем, чтобы бесшумно открывать различные двери. Теперь ГДР это знал. Он нисколько этому не возражал, но его всё же слегка удивляло, что Украина совершенно не мешает той спокойной обстановке. Он скорее… по-своему дополняет её. Наверное, лишь с ним в этом доме, триколор может нормально поговорить (разве что, ещё с Беларусью, но даже в первый вечер он увидел, что у неё таки присутствует некоторый страх перед ним. Да, она с ним говорила, улыбалась, но это просто её вежливость. По крайней мере, она делает это не для прикрытия). — Что ты имеешь ввиду? — То и имею, — начал украинец, подходя к немцу. — Кругом этого дома сплошь только деревья. Союз запрещает брать эту территорию под чью-либо собственность. — Когда он вёз меня, я представлял всё иначе. И я думал, что мы останемся в городе. Обе республики направили взгляд к выезду, что уходил в непроглядную зимнюю синеву. По причине того же холода, Украина спрятал ладони в карманы своей куртки, однако было видно: низкие температуры ему не так страшны. ГДР мог ему позавидовать. — Когда-то мы жили в городе. Ходили в школу, на кружки, посещали всякие места, но потом Союз вдруг решил, что вдали нам будет безопасней. Согласись, глупо лишать нас, ну, скажем, той же школы. Но, знаешь, ведь так он делает нас менее самостоятельными, внушает, что без него мы никак и что нам стоит остаться. Пытается хоть как-то удержать нас при себе. Теперь Германии стало понятно, откуда те медали, что он видел днём. — Россия бы точно не ушёл. Ему это тоже выгодно. Наверное, он и сам не прочь заступить на место отца, — триколор заметил какое-то лёгкое удивление со стороны Украины и это заставило его немного растеряться. — Ну… Я подумал, он у вас, что-ли, главный. Держава усмехнулся. — Хм. Да, он тоже так считает… Где-то глубоко ГДР был рад: их разговор складывался довольно легко, но он хотел спросить ещё кое о чём, пусть догадывался, что это может быть нежеланной его собеседником темой. Он делает вдох и добавляет: — Почему Россия сказал, что ты… Ну… Связан с нацизмом? Украина даже как-то насторожился такому спонтанному вопросу. Он предполагал, что Германия не пропустит возможности об этом узнать, но надеялся, что этого не будет. Немец видел, как тот усердно пытается найти для него ответ и он ждал, ведь полагал, что это сможет прояснить ещё какие-нибудь его воспоминания, однако республика сказал только: — Долгая история. Но это один из тех моментов, когда наша дружба с Россией начала идти наперекосяк. ГДР уже собирался спросить его, что конкретно тогда произошло — ему действительно стало интересно узнать это, — но он быстро замолк, поняв, что, если бы Украина хотел об этом рассказать, то сделал бы это сразу. Германия задумался и скоро сменил направление своих мыслей. Хотя новый вопрос, появившийся в его голове, был, наверное, ничуть не легче предыдущего. «Раз уж начал — продолжай», — прозвучало где-то в подсознании. — Ты хочешь уйти? Как те республики. Просто оставить всё это. — С чего ты так решил? — Не знаю. Просто мне так кажется. Я… Я не утверждаю этого… Несколько секунд ответом служит тишина. — Ты прав, — слегка уныло протянул украинец и тот в некотором изумлении посмотрел на него. — Наверное. Сейчас многие говорят о независимости. Никто из нас и толком не знает, что делать, получив её, но все её так хотят, что готовы набрасываться друг на друга. — И ты её хочешь? — Не знаю. Это ответственность. Не уверен, готов ли к ней, но я давно мечтал о свободе. Слишком давно… Союз боится, что мы все от него уйдём, как уже сделали некоторые. Думает, мы не знаем, что он врёт, говоря остальным, как у него всё замечательно, лишь бы никто не знал, что здесь на самом деле. ГДР почти незаметно кивнул: кому, как не ему, было известно, каким СССР прикидывается, находясь с посторонними, и каким он оставался наедине. Парень молчал, вспоминая те редкие моменты, когда тот со скуки начинал с ним о чём-то говорить. После этого всегда возникало чувство, что они становятся чуть ближе друг другу. Триколор всегда старался понимать его эмоции, и теперь он видел, что он не единственный здесь, кто не верил Союзу, когда тот делал вид, что всё хорошо. — Тебе его жаль, — осторожно произнёс немец. Украина вновь окинул его взглядом, что легко давал понять: Германия снова оказался прав. Парень вздохнул, пустив более заметное облако пара, но чего уж тут скрывать? — По-человечески, — тихо ответил он и повернулся, смотря куда-то вдаль — что ГДР повторил. Оба молчали: Украина невольно вспоминал разворошенное прошлое, а Германия думал о будущем, и… Он не мог его себе представить. Разрывая тишину, триколор добавил: — Надеюсь, я смогу продержаться здесь хоть какое-то время. Скрываясь в своём кабинете, СССР размышлял о прошлом, однако в будущее заглянуть даже не пытался. Это он на виду у общества составлял планы, рассказывал о своих грандиозных идеях, говорил, что завтра станет ещё лучше, хотя сам-то не знал, настанет ли то «завтра» вообще. Порой он жалел, что его убедительная речь не действует на него самого. Хотел бы он, чтобы всё было так замечательно, как в его словах, а не сидеть, по приезду домой, в своём сумрачном кабинете, пытаясь обо всём забыть и простить себя за то, что ему снова пришлось соврать. Обычно он включал свет, но в последнее время он прекратил делать даже это и оставался находится во тьме, полагаясь лишь на слабое свечение уличных фонарей — его было достаточно, чтобы суметь увидеть, что где находится. Союз уже давно не в том возрасте, чтобы бояться темноты. Теперь он всё более дружен с ней и порой ему кажется, что это совсем неспроста. Возможно, он делает так, ведь знает, что скоро для него всё закончится, знает, что скоро он окажется во тьме и очень надолго. Теперь ему, так сказать, нужно привыкать к ней. Сложно представить, насколько он сомневается в своём дальнейшем существовании, раз уж доверяет спасение своей семьи какому-то немецкому пареньку, которого и приблизительно не ставили в известность о всём этом. Союз то и дело готовил себя к наихудшим вариантам, и даже, если он исчезнет, а Рай существует, он уверен, что ему туда не попасть. В такие моменты он, бывало, думал: «Жди, Рейх, скоро снова встретимся» и он произносил это в мыслях не со злобой, наоборот, скорее, с какой-то надеждой. Поступок Рейха до сих пор заставлял его злиться, но он, бывало, скучал по нему. Однажды он поверил ему, и ужасно то, что ничего не менялось, даже после стольких происшествий. В комнате царила нагнетающая атмосфера. Другой Союзу было и не нужно. Правда, поддаваясь такому настрою, у него возникало желание выпить, однако он старался держать себя в руках. Он не хотел вновь утопать в алкоголе, ведь не так давно, прилагая немалое количество усилий, заставил себя бросить это дело: чувствовал что-то неладное. Да и сколько ему уже говорили, что хорошего от этого ждать не стоит, а он всё махал рукой, думал: куда уже хуже? Но, как оказалось, такое могло быть, и подкидывать выпивкой лишних проблем выглядело отнюдь не привлекательной перспективой. Всё-таки, жить Союзу хотелось. Кое-как переборов пагубное желание, мужчина подошёл к окну и аккуратно увёл ладонью часть шторы, чтобы увидеть, что за стеклом. Выходило это окно как раз во двор, отчасти было видно даже вход в дом, и СССР сразу же заметил две протягивающиеся по снегу тени, а затем уже и тех, кому они принадлежали. Его слегка удивила компания Украины и ГДР, хотя, с другой стороны, такую реакцию можно было ожидать абсолютно независимо от того, какие республики там находились бы. Во всяком случае, кажется, те нашли общий язык. Это не могло не радовать Союза: наконец хоть кто-то из ребят сдружится — это, стоит отметить, может являться первым звоночком, первым признаком того, что план начинает действовать и вскоре к ним присоединятся остальные. «Неужели и правда сработало?», — мысленно спрашивает себя коммунист, но поверить не может. — «Слишком уж это хорошо, чтобы быть правдой…» Свою веру во всё хорошее он растерял ещё очень давно. Это началось даже ещё до встречи с Рейхом, но именно тот ариец стал причиной его окончательного убеждения в том, что отовсюду только и стоит ждать подвоха, а жизнь заключается, если не в попытках его предугадать, то в умении отбиться и идти дальше, — что делала большая половина выживших после геноцида. И вздумалось же Рейху устраивать весь тот кошмар; видимо, его идея была ему важнее всего на свете. После подписания договора Союз относился к нему с сомнениями и подозрением, но он всё же надеялся, что ничего плохого не случится. Он уверял себя, что его «друг» готов меняться, что он поймёт, как всё это выматывает и решит остановиться, да и кроме того, взаимный пакт о ненападении был слишком соблазнительной приманкой во время практически постоянных войн. СССР, можно сказать, даже расслабился: думал, что на этом его проблемы сократятся впятеро и ему больше не придётся беспокоиться о спонтанном нападении нацистов. Но беспокоиться стоило. Это было столь коварно, что у Союза возникло желание уничтожить абсолютно всё, что было связано с Рейхом, ликвидировать всякую, даже самую малую возможность того, что его идеология воскреснет и продолжит нести всем одни лишь страдания. На почве своего гнева в тот момент, Союз был готов поклясться, что лично это проконтролирует и точно убьёт Германию. Чтобы наверняка. Однако, когда вместо ожидаемого триколора ему довелось встретить ГДР, его словно что-то отговорило от этого преступления. Он и сам не знал что, но в тот миг, когда их взгляды встретились и он увидел всю его невинность и мольбу о пощаде, он просто не смог выстрелить — так и прошла их первая встреча: сказав лишь какую-то короткую фразу, Союз спешно подошёл к уже взятому в заложники немцу и приставил к его голове дуло револьвера. Он хотел разобраться со всем максимально быстро, но когда он заметил тот взгляд, а после и некоторые отличия — желание убить исчезло само собой. Германия, — его Германия (ГДР), — точно не такой, как Рейх. О жизни ФРГ не поступало почти никакой информации, однако СССР уверен: тому парню не стоит доверять, его нужно убить. Только когда ГДР останется един, он сможет успокоиться, а до тех пор он беспрестанно будет вспоминать Рейха как врага всему живому. Самое отвратительное заключалось в том, что тот каким-то образом умел располагать людей к себе, заслуживать доверия, и он пользовался этим, пользовался всеми теми людьми, а когда-то и Союзом. И где Рейх теперь? Лежит, зарытый абсолютно без всяких почестей, там, где его никогда бы не подумали искать? — Ну, и что? Доволен?.. — почти безэмоционально произнёс коммунист, тоскливо глядя на те два силуэта республик и понадеявшись, что хотя бы их дружба станет настоящей и это приведёт к чему-то хорошему. Скоро он отпустил шторы. Хоть кому-то в их семье должно посчастливиться с верным другом. СССР вдруг спросил себя о том, а доволен ли он сам тем, что сейчас имеет? ГДР должен был спасти их итак уже неполную семью от распада — это давало надежду, но истинную радость Союз одержал бы, увидев, что он действительно нужен своим республикам и что они его ценят. В том и заключалась миссия ГДР, но остался вопрос: кто кого? Теперь он мог лишь надеяться, что его план сработает до конца. Хотя и США, отношения с которым складывались довольно неоднозначно, со своими недалёкими советами, в этот раз был прав: приводить, пусть даже частично, сына своего врага в семью — наверное, самое безумное и опрометчивое, что он мог сделать. Но у СССР было своё мнение и причины так поступать. Он не рассчитывал на понимание остальных, он просто пытался спастись. Однажды он уже совершил ошибку и не одну, однако ничего не делать было для него чем-то равным тому, чтобы сидеть на рейках и ждать поезда. Сама судьба подкинула ему ГДР! Иначе он и не считал. И, если на то пошло, он был обязан схватиться за этот шанс. Почти с самого момента решения о пощаде триколора, Союз чувствовал это. Его появление важно, в нём был какой-то смысл и мужчина был рад забрать парня к себе. Пусть Россия и верный ему, родной, но послушание ГДР не могло не вызвать некой приязни, и если для отчаявшегося Союза это стало хорошим признаком, некоторым из его окружения это явно не нравилось. Немного позже, сумев временно погасить свои сожаления о прошлом, Союз вышел из кабинета. Безусловно, больше всех этому был рад никто другой, как Россия. Он оставил республик и пытался составить отцу компанию, поговорить о чём-нибудь: с ним ему было гораздо комфортнее, однако он ни разу даже не подумал спросить его о том, почему он начал скрываться от всех по приходу с работы. Россия был одним из тех, кто верил его словам, думал, что СССР держится и у него всё ещё полно решимости для новых достижений, потому он всегда считал, что, уходя к себе в кабинет, тот просто продолжает свою работу и размышляет над всякими идеями. Это звучало очень убедительно, но, по-правде, всё было не так и парень был крайне удивлён, когда его отец впервые за долгое время отказался от общения с ним. Сказал что-то вроде: «Голова болит. Тяжёлый денёк выдался», но, по мнению России, он не выглядел уставшим или измученным болью, разве что… грустным. И как же он был изумлен, услышав следом за этим не «Как у тебя дела?» или «Как там остальные?», а «Как там ГДР?». Федерация чуть ли не прокричал это имя в возмущении у себя в голове, но он должен был ответить и ему пришлось применить некоторые усилия, чтобы сказать несчастных несколько слов с более менее вежливой, совсем не обозлённой интонацией, после чего Союз явно дал понять, что на этом разговор окончен. Россия мог выдержать игнорирования многих из своего окружения, но чтобы его отвергал собственный отец — это было слишком. Для него это являлось чем-то столь странным и неправильным, что он просто не мог выкинуть это из своей головы. Ещё и тот вопрос о ГДР. Зачем это Союзу? Он волнуется о нём? Поводы беспокоиться действительно есть, и Россия не скрывает, что главные причины заключаются в нём самом, однако, как бы плохо он не относился к Германии, сейчас это и приблизительно не несло всей той угрозы, что он мог ему предоставить в случае большего количества злости, которого у него не было, но после того, как он увидел, что ГДР и Украина вместе заходят в дом, говоря о чём-то таком, что явно их веселило, злость появилась. Россию волновала не столько ревность к Украине, сколько невыносимость видеть их хоть немного счастливее себя. «Весело вам, да?», — думал он, стоя возле лестницы на втором этаже, что делало его незаметным для вернувшихся с улицы республик. Он не прятался, он бы и не дёрнулся, если бы те его увидели, но выходить к ним он точно не собирался. Ему был нужен лишь немец и он перестал в этом сомневаться, как только услышал, что внизу произнесли его имя, вслед за чем незамедлительно раздался тихий сдержанный смех (вряд ли это можно считать насмешкой, оскорблением, но Федерации было всё равно. Теперь у него был повод). Ещё какое-то время при возможности Россия поглядывал то на брата, то на триколора, когда кто-то из них попадался ему на глаза. Он делал это, словно выжидая момент нападения, однако кругом было слишком людно. Большинство республик непременно будут на его стороне, но пока что он желал действовать без свидетелей. Для начала. И вот, дождавшись поздней поры, пока все собираются ко сну, Россия ждал его — ГДР. Пусть никого в коридорах почти не было, стоял бы он у двери триколора — это было бы слишком показательно, потому он держался в стороне. Повезло ему, что комната немца за углом: было, где спрятаться. Он знает, что уже давно смог бы успокоиться и оставить Германию в покое. Он точно это знает и такой вариант был бы неплох, но с чем сил справиться у него не было, так это с тем, чтобы перестать думать о том, как же тот его бесит и как он ненавидит себя за то, что позволяет подобным мыслям овладевать собой. Что не удивительно, хоть Россия и имел больший доступ к информации, чем любая другая республика, он не знал очень многого и точно не был посвящён в подробности об отношениях своего отца с ГДР. За всё то время Союз и приблизительно не проговорился о том, что опекался триколором. И это злило Россию ещё больше. Он не знал, можно ли назвать это ревностью, но это одинаково не меняло сути того, что он не понимал, почему его отец так это скрывал. И как давно он это делал? Он был с ГДР чаще, чем с ним? Да, он точно был, — Россия уверен. Вот почему однажды СССР начал так стремиться на работу, а после задерживался там, вот почему стал ещё менее общителен и почему теперь его внимание было обращено к кому-то другому, что задевало самолюбие России и привязанную ему самим же Союзом убеждённость в том, что он особенный. Где? Где теперь его особенность? Где внимание и забота отца? Куда делось всё это, когда в их жизни вдруг появился этот никчёмный немец? Абсолютно бесполезная «вещь» в их доме, которую России то и дело хотелось поскорее выкинуть обратно. Но он не мог. Парень стоял, опёршись плечом об стену за тем самым поворотом. Держа руки сложенными, он почти всё время смотрел куда-то в пол. Он и сам не знал, стоит ли ему вообще ждать ГДР или оставить это дело на потом. Он уже хотел было уйти, но злоба держала его на месте и спустя всего несколько секунд он услышал шаги. Он был точно уверен, что они принадлежат триколору и потому, когда тот зашёл за угол, даже не удивился. Немец тут же остановился, вздрогнув от неожиданности. — Боже, Россия, напугал! — в полуголос сказал он. Наверное, впервые Германия был рад обнаружить, что это именно он, но радость длилась совсем недолго. — И правильно сделал, — равнодушно ответил тот и, не рассоединяя рук, отстранился от стены. Здесь — за поворотом, где располагалась комната ГДР, — постоянно была темнота. Лампа находилась лишь в основном коридоре, да и та тусклая, и её свет еле-еле добирался до этого места, что делало его укромным и одновременно пугающим — каким сейчас выглядел Россия. ГДР насторожился, но к двери не спешил. — Что с тобой? Я ведь не лез к тебе после того, как вышел из твоей комнаты. Я сделал, что ты хотел. Федерация медленно направляется к триколору, слегка кивает, а затем бросает на него холодный взгляд. — Да, ко мне ты не лез. Молодец. — Россия ясно подразумевает его разговор со своим братом, однако думает, в основном, лишь о своём отце. Он сжимает воротник рубашки ГДР и так же неспешно начинает тянуть его за собой во тьму. — Я смотрю, ты нашёл себе компанию, и вам, — он делает паузу, — очень весело, — с этими словами республика резко тянет немца вперёд и отпускает воротник, отправляя того прямиком в стену. Германия не удерживается на ногах и мигом валится, ударившись больше плечом, чем головой, на что русский и рассчитывал: он хотел пригрозить, а не покалечить его, и с этим пока что всё получалось. — Россия, что ты… — Скажи мне одно, — он присаживается перед ГДР и тот оставляет свою попытку встать (из-за резкого выброса адреналина ему становится жарко, но он ловит себя на мысли, что так он хотя бы не испытывает ненавистный им холод). — О чём вы таком говорили, что вам вдруг стало смешно? Что там насчёт меня? — Господи, неужели всё лишь из-за этого? — Германия вновь пытается встать или хотя бы удобнее сесть, но Россия несильно берёт его за горло и тот вновь сдаётся. — Нет, причина не только в этом. — Да успокойся же ты. Никто о тебе плохого не говорил. Просто назвали тебя здешним царём, потому что всем указания даёшь. Скажешь, что это не так? Звучало это действительно не столь обидно, но России было интересно кое-что проверить. Не дождавшись никакого ответа, ГДР вдруг почувствовал, как пальцы на его шее начали постепенно сжиматься и ничего шутливого в этом не было. Немец заметно занервничал и, даже когда воздуха перестало хватать и он схватился за руку русского, его взгляд оставался по большей мере непонимающим и вопрошающим. Неожиданно из основного коридора послышался скрип двери, вслед за чем раздался голос кого-то из республик. Федерацию это слегка спугнуло, но он по-прежнему сжимал горло ГДР, который всё пытался убрать его руку, а их взгляды были направлены исключительно друг к другу, и так до того самого момента, пока они не услышали, что двери снова закрылись. Несмотря на темноту, Россия видел, как тот мучается, закрывает помокревшие от слёз глаза, из-за того, что внутри всё сдавливает и бьётся в надежде спастись. Он чувствовал, как Германия пытается вдохнуть и как ему это нужно. Но не понимал он одного… — Слабак, — заключительно говорит он и отпускает шею немца. Тот мигом наклоняется, начинает шумно дышать, меж чем слышится приглушённый кашель, что длился совсем недолго, и когда он прекратился, Россия продолжил: — Почему ты молчал? — Что? — Ты мог попросить о помощи. Если бы ты хотел, ты бы и сам смог убрать мою руку. Ты мог толкнуть меня ногой. Почему ты не сделал ничего, чтобы я прекратил? ГДР кажется, что Россия нарочно ждал от него самозащиты, и ему становится стыдно, когда он понимает, что так оно и было. — Это бессмысленно… — Так ты ещё и дурак. — Россия, — хотел было возразить триколор, но берётся за шею, снова ощутив какую-то дряблость, но от кашля сдерживается. — Меня никто не защитит. А сделай я тебе хоть что-то, ты можешь безнаказанно спровоцировать всех против меня. Да и кому Союз поверит, мне или тебе, если ты пожалуешься?  — Я не жалуюсь ему, — он вновь берёт того за воротник, заставляя посмотреть на себя, лишь бы подчеркнуть серьёзность своих слов. — И не смей говорить о моём отце. Разве что… Как давно вы знакомы? — При чём здесь… — Отвечай! — голос звучит грозно, но не громко, чтобы не привлекать лишнего внимания, и Германию это не пугает, он растерян. — Месяца полтора — точно. Н-но, клянусь, мы толком даже не общались с ним. Он просто следил за моим поведением, постоянно брал с собой, — последнее ГДР говорит зря и понимает он это, когда его сильнее прижимают к стене и он видит, как глаза России сверкают от злости. — Ох, какое горе. Ну, не волнуйся. Больше «таскаться» с ним тебе не придётся: теперь я о тебе позабочусь, уж будь уверен. А сейчас слушай сюда. Ты не часть этой семьи и не станешь ею никогда, ибо я этого не позволю. Немцев в нашем доме я точно не потерплю, а тем более таких ничтожеств, как ты. Так, что, чтоб без выходок, — толкнув того вдобавок, Россия отпускает ткань рубашки и встаёт. — Знал бы Рейх, как унизителен его сын. Смотреть на триколора с высока было приятно, но Федерация не желал больше здесь задерживаться: он сделал, что хотел, потому просто разворачивается и уходит, без всякого доброго намерения пожелав парню спокойной ночи. — Я ведь не Германия… — тихо, скорее сам себе, сказал ГДР, продолжая сидеть на полу. Стресс начал отступать, но вместо него появилась печаль, которая ощутимо остудила весь его пыл и холод снова начал накатываться на него, словно какими-то волнами, что только добавляло неприятности этому моменту. Даже самая призрачная надежда на хоть какое-то приятельство с республиками, а тем более с Россией, покинула его и, кажется, безвозвратно. ГДР уже говорил себе, что явно здесь лишний, но слышать это от кого-то оказалось куда мучительнее. А ведь ещё вчера он считал, что слова, сказанные Союзом с самого начала о том, чтобы «не обзывали, не били», — это был просто такой себе инструктаж, привычное семейное дело, чтобы напомнить о том, как себя нужно вести. Но теперь он понимал. Не зря были все те слова. Союз не напоминал, он просил их перестать это делать. Вот куда он привёл триколора. «Меня никто не защитит…»