Ice and flame

Зимнее небо быстро набирается вечерней темени, — сонливой и местами загадочной. Плотное одеяло облаков простирается вдоль всего бескрайнего простора, потому, что внизу, что вверху — всё скрыто под белым покровом. Не нарушая этой идиллии, затих даже самый малый ветер, и скоро всё кругом замерло в немом ополчении колкого мороза. В такую пору желания прогуляться совсем мало, но никто туда и не спешит. Кто-то из республик читал, вспоминал былые летние деньки, кто-то строил планы на своё независимое будущее, пусть и считал его невозможным, а кто-то играл в компании. Каждый занимал себя, чем мог, а кому-то было достаточно и своего одиночества, в окружении которого созревали всевозможные идеи о том, как испортить отдых тому, кого на данный момент он, Россия, ненавидит здесь больше всего. В этот неприятный вечер даже Союз решил вернуться домой пораньше, и теперь уже не для того, чтобы проследить за поведением своих дорогих детишек. У него просто возникло желание быть дома. Разумеется, он мог отсидеться и в кабинете, но здесь он чувствовал себя гораздо комфортнее, а разбираться с личными госделами он вполне мог и не на рабочем месте. В конце концов, это ему не запрещалось. Он сам себе закон, что правда, несчастный и стоящий на краю собственной жизненной бездны. Пребывая дома, он, конечно же, значимо сокращал дистанцию между собой и побуждающими его к беспокойству республиками, однако дом есть дом, и иногда он вспоминал об этом. Теперь Россия не волновался даже насчёт присутствия отца: когда Союз уходит в свой кабинет — это было надолго и, что сейчас очень немаловажно, отвлекать его в это время строго запрещалось. И как же сладко звучал этот запрет. Раньше Федерация был ему совсем не рад, но ведь ситуация изменилась. Теперь даже если ГДР вздумается пожаловаться обо всём Союзу, прежде всего ему придётся оторвать его от работы, и когда это произойдёт, вместо сожаления немец рискует получить дополнительную порцию обвинений и замечаний, высказанных Союзом в наверняка рассерженном состоянии. «Прекрасно, — думает Россия. — Некоторые преступления вполне стоят своей награды.» Его тешили эти мысли. Наконец у него появилась определённая причина, тактика; и он считал вкрай неправильным не воспользоваться такой возможностью. Не завидовал Россия триколору. Всматриваясь во тьму за окном, Германия обдумывает прочитанные только что строки. Холодными пальцами он крепко сжимает книгу, лежащую у него на коленях. Сосредоточенность здесь была необходима и в этом ему никто не мешал. Он сидел в кресле той комнаты, где ещё утром Казахстан расставлял какие-то коробки. Как оказалось, большим спросом она не пользовалась. А зря. Места полно, есть где посидеть. Не мог парень понять, чем конкретно она является. Гостиной? Залом, как назвали большие комнаты? Хотя, по сути, это одно и то же. Заметный минус был лишь один — особенно заметный для ГДР — температура здесь была немного ниже, и получаса, проведённого за чтением, вполне хватило, чтобы остудить легко поддающиеся холоду ладони. Это происходило настолько часто, что он начал считать это своей нормой. ГДР чувствовал некую покинутость, время от времени слыша со второго этажа голоса республик, разбившихся между собой на компании, но, одновременно с тем, он нисколько об этом не жалел. Здесь ему было лучше. Здесь спокойно, и особую умиротворённость этому месту придавало знание того, что Союз сейчас дома. Единственное, что выбивалось из вошедшего в привычку образа, — внимание, которое коммунист с каждым днём уделял немцу всё меньше. В этом был смысл, ведь «Все равны!», но парню приходилось привыкать и не вестись на поводу предположений о том, что теперь даже СССР начинает терять к нему интерес. Это было не тем, о чём хотелось бы думать, однако мысли эти приходили к нему сами собой. «Делай вид, что проблемы нет, но она останется и будет расти и расти». Взгляд ГДР по-прежнему уставлен в окно. Фокус меняется то в даль, то на стекло, отражающее свет люстры. Он делает это почти не замечая и постепенно его мысли меняют направление: от приезда и контроля СССР до момента их встречи и… неизвестности, в которой до этого он начал своё существование. А что было за ней? До этого? Он бы не стал спрашивать — знает, это гиблое дело, — но ему казалось, что сейчас он, как никогда, близок к тому, чтобы что-то вспомнить. Хоть что-нибудь. Для него это было важно. «Брошенный» — именно это слово пришло ему на ум, когда он впервые очнулся в каком-то доме (тогда ещё на своей территории). Всего одно слово, служащее ему ключом, используя который, Германия усердно пытается открыть дверь собственной памяти. В большинстве случаев она оставалась неприступной, не поддающейся взлому преградой, об которую он бился, пока им двигал интерес. Раз за разом убеждаясь в том, что он не способен её открыть, он уходил и обещал себе, что не вернётся. Однако он снова здесь — в своей очередной надежде раздобыть хоть какое-то воспоминание, даже примерно не зная, что за той дверью. Теряя надежду, ГДР склонялся к тому, что за ней просто пустота, но, когда он чувствовал, что это не так, то снова принимался за дело. И сейчас он вновь возлагал попытку узнать, что было до того нуля, с которого начался отсчёт его полуосознанной жизни. ГДР вспоминает дом. Уже это даётся ему нелегко. Одноэтажный, вполне ухоженный, уютный, но явно не жилой — такой, будто его оставили в спешке, и, учитывая, что в то самое время вёлся захват и распределение немецких территорий, такое вполне могло произойти. Кто его хозяйва — было не столь важно, ведь напрашивался более интересный вопрос: как ГДР там оказался? Без сознания определить что-то сложно, и триколор уверен, что был в тот момент без него, но, если это не ложь его собственных мыслей сейчас, кажется, он помнит. Очень отдалённое чувство, будто его несли. Точнее, нёс… Впрочем, это ничего не меняло. Кажется ему и то, что он помнит чувство падения в обморок — видимо, того самого, после которого он очнулся в том доме. Он не уверен, но, возможно, в тот момент он был не один, и тот, кто был рядом, не спешил его ловить, словно для него в этом не было ничего необычного. Однако ГДР этому не верит. Не полностью. Ну не может он полагаться на то, в чём сам же сомневается. Да и будешь думать о прошлом, когда в настоящем творится ничуть не меньше странных вещей. Один РФ чего стоит. «Гиблое дело», — мысленно повторяет себе ГДР, опускает взгляд в книгу, находит оставленные строки, но не успевает прочесть, как отвлекается снова. Ему показалось, что он кого-то увидел и, посмотрев в сторону открытой двери, пожалел, что оказался прав: в проходе стоял Россия. Опёршись плечом и практически теряясь во тьме коридора, находящейся за его спиной, РФ смотрел на ГДР серьёзным и одновременно непринуждённым взглядом. То ли действительно зол, то ли просто пытается таким выглядеть. Понять, как всегда, было почти невозможно, но неожиданное обнаружение России здесь не столько напугало немца, сколько заставило смутиться и невольно задуматься, как давно тот за ним наблюдает, а главное — зачем? Пульс ускоряется сам собой, Германия старается его игнорировать. Он аккуратно закрывает книгу, смотрит, пытается подобрать слова, затем начинает: — Ты чего-то хотел? РФ недолго молчит. — Чего я хотел, увы, не одобрит мой отец. Ему не понять, с чего бы я вдруг вышвырнул тебя за дверь. Немец вздыхает, кладёт книгу на соседнее кресло и его вид не скрывает, как ему надоело. — Я снова делаю что-то не так? Может быть, дышу? Существую? Занимаю место в этом доме или постоянно кручусь перед тобой? Вот только, заметь, ты ведь сам делаешь так, чтобы я попадался тебе на глаза. Германия замолкает в ожидании реакции. Он готовил себя к любым последствиям. Радовало хотя бы то, что страха с каждым разом всё меньше, но не мог он понять: осознавал ли сам Россия, какую путаницу создаёт? — Ну, мест здесь не так много, чтобы спрятаться. Я не виноват, что у меня чутьё на таких мерзких тварей, как ты. ГДР случайно замечает в руках России чашку. «Значит, на кухне был», — полагает он. — Странно… Вас так много, а жизнь, очевидно, скучная. — С чего бы это? — Ну, а почему же тогда каждый раз, когда я прихожу к вам, вы вспоминаете мне все те промахи прошлого? Причём, не мои. Неужели это действительно единственное и самое интересное, что происходило с вами за последние несколько лет? — Интересное? — неодобрительно переспрашивает РФ. Он выравнивается, заходит в комнату и оставляет чашку с ещё горячим чаем на неприглядной взору тумбочке — освобождает руки — плохой знак. Россия продолжает медленно приближаться. — То есть, война, смерти, издевательства, что терпели пленные, — это для тебя какое-то развлечение? Что-то интересное? — Нет. Но, судя по твоим… По вашим словам, больше, чем это, вам вспомнить нечего. Точнее, большинству из вас. Россия останавливается в паре шагов от кресла. Его голос прибавляет всё большей серьёзностью. Взгляд обвинительно уставлен на немца. — Так, может, нам оттого и вспомнить нечего, что вы нам всю жизнь испоганили. Всё детство! ГДР слегка вздрагивает. — Я не имею никакого отношения к нац… — Будто ты сильно отличаешься. Разве тебе можно доверять? Германия молчит, поднимает голову. — Тогда зачем? Зачем ты помог этой «мерзкой твари»? Тебя же не заставляли. — Я рассчитывал, что это поможет мне, — грубо отзывается Федерация. Его дыхание заметно углубляется. — Думал, что так моя ненависть утихнет. — Он качает головой. — Но этого не случилось. Я ненавижу, как и прежде. ГДР вжимается в кресло, когда Россия подходит и наклоняется, чтобы их лица были на одном уровне, однако теперь триколор выражал не только страх, а и желание воспротивиться ему. — Я терпеть не могу весь твой род, каждого немца и особенно тебя. Германия делает вид, что не слышит. Он смотрит куда-то вдаль комнаты, будто кроме него здесь никого нет, и такая реакция предсказуемо злит Россию. Тот продолжает: — Не удивился бы, если бы кто-то из твоих сказал, что ты позор семьи. Ты никому не нужен. Впрочем, никого у тебя и нет. ГДР молчит. Для РФ такое было чем-то странным, и, решив сменить тактику, скоро он поднялся обратно. — Конечно. Чего ещё можно было ожидать. Только и умеешь, что молчать. Видимо, выскочка Рейх забрал себе умение говорить ещё на несколько поколений вперёд. Либо ты знаешь, что я пра… — Спасибо, но нет. — наконец, отвечает немец. Его голос подчёркивает ту раздражённость, с которой он встал с кресла, в чём Россия не стал ему мешать. Прежде чем развернуться и уйти, триколор посмотрел на него с некой яростью. — Я буду говорить тогда, когда посчитаю это нужным, и Рейх или кто-то ещё на это не влияет. — Ну а как же. ГДР останавливается, хотя не успел сделать ещё ни единого шага. Он вновь поворачивается к Федерации. — Да что ты заладил с этим своим Рейхом? Знаешь, я думал, ты выше этого. Один раз обидели и всё? Теперь всю жизнь вспоминать будешь? — Парень переходит на внушающий, почти приказной тон. — Посмотри, наконец, вперёд и хватит оглядываться в прошлое. ГДР разворачивается, но Россия тут же хватает его за предплечье и возвращает к себе. — Не понял. Это ты о чём? Утром Беларусь, сама того не зная, пропустила весьма необычный момент — очевидно, тогда Россия проснулся в более хорошем настроении, раз помог немцу, — но сейчас всё снова встало на свои места, и в этот раз девушка уже не пропустила мимо внимания услышанные голоса. Спускаясь на первый этаж, было просто невозможно не заметить свет, исходящий из гостиной. Считать это чем-то странным причин не возникало, и Беларусь даже не стала заглядывать в комнату, однако, когда она уже прошла мимо наполовину открытой двери, до её слуха слабо донёсся знакомый своим недовольством голос. Лишь секунда, и она чётко знала: там Россия. Но зачем ему там быть? И с кем он? Девушка пыталась убедить себя, что это не её дело, напоминала, что спустилась сюда с определённой целью. Временами она считала свой интерес плохим качеством, потому старалась ему сопротивляться. Она не знала, как было бы лучше поступить, да и не сильно задавалась вопросами о нахождении там своего брата, но когда она услышала, как кто-то попросил его «Отпусти», все обещания относительно самоконтроля забылись в одно мгновение. Аргумент у неё был веским: если в одном месте есть Россия и тот, кто говорит ему чего-то не делать, — жди беды. Такие ситуации следует опережать и, учитывая, что не так давно в их доме появился немец, их возникновение могло увеличиться в разы. Коридор надёжно скрывал Беларусь в своей темноте. От девушки требовалась лишь тихая осторожная ходьба. Впрочем, республикам, что находились в комнате, было совершенно не до шорохов, звучащих где-то за дверью, и Беларусь убедилась в этом лично, как только увидела Россию, что крепко сжимал предплечье ГДР, не давая тому уйти. «Всё-таки Германия, — думает девушка. — Попался…» И она беспокоилась бы этим гораздо меньше, если не разъярённый вид Федерации, если не готовность действовать, в которой находились оба парня, и не раздражение, что накалялось в триколоре из-за болезненной хватки. Господи, да всё! Всё здесь, словно большая неоновая вывеска, ясно говорило: «Либо ты вмешиваешься, либо кто-то пострадает». Беларусь хорошо знала Россию, потому не сомневалась — так и случится. Она поддалась интересу и не пожалела об этом, но это лишь половина дела. Она знает, что одной ей не справиться, потому должна поспешить кого-то позвать, и это даёт ей причину мгновенно сорваться с места, чтобы вернуться наверх. ГДР сжимает губы. Взгляд мечется между Россией и наболевшей рукой. Его попытки освободится позволяют Федерации почувствовать себя ещё сильнее, а, значит, и увереннее. Немец понимает, что без ответа его не отпустят. Не факт, что и ответ на многое повлияет, но так хотя бы появлялся шанс. Однако имелась проблема: он не хотел подставлять Казахстана. В действие пошло быстрое мышление. Слова ГДР найдёт — должен, — и в его голову мигом приходит идея чем можно заменить известную ему историю о плене. Правда, зайти к этому с другой стороны и подать некий ненавязчивый намёк триколор желал не меньше, и он считал, что может себе это позволить. — Нападение нацистских войск было, конечно, коварным, но это было. Вот о чём я. Или есть что-то более личное? РФ сжимает руку сильнее и подтягивает ГДР чуть ближе. Тот практически рычит: — Россия. Оставь меня. — Хочешь знать? У меня есть личная причина тебя презирать. И, хоть ты бесполезен, я уверен: твоя гибель стала бы трагичным событием для немцев. А большего мне и не надо. Германия придаёт голосу холодности: — Теперь я правда сожалею. Сожалею остальным республикам, что у них такой брат! — Он начинает оказывать более сильные попытки освободиться. — И что? Что такого эти немцы сделали? Они правы! Вы не лучше! Обозлившись вкрай, Федерация резко отпустил парня и тот отшатнулся назад, чуть не упав. Восстанавливая равновесие, ГДР чудом успел заметить несущуюся в его сторону — наверняка, чтобы ударить, — руку России, и успевает её перехватить. РФ применяет другую, но и здесь немец удачно борется за свою сохранность. Уже за мгновение обе руки обидчика оказываются зафиксированы, однако Германия в растерянности: надёжность подобного удержания просто ничтожна и он чувствует, насколько сильно напряжено его тело. — Надо же. Ты ещё и защищаться умеешь. — Да определись ты наконец! Сначала ты ведёшь себя так, потом — по-другому! Ты сам знаешь, что тебе нужно? — О, я знаю, — мстиво произносит русский. Он отталкивает ГДР, но, опёршись о быльцу кресла, тот снова старается выровняться. — И я помню, как просил перестать. Но разве кто-то слушал? — Германия не успевает встать, прежде чем получает новый толчок, вслед за чем Россия сам же хватает его, чтобы приподнять к себе. — Однажды мне пришлось повидаться с вашими солдатами. Не по собственной воле. И приём был далеко не тёплым. — Он крепко зажимает воротник ГДР левой рукой, чтобы освободить правую. — С тех пор я хотел отомстить, но у меня никак не появлялось возможности. Но не сейчас. — Плохая логика, — с некоторым трудом проговаривает триколор. В этот же момент слышится приглушённый звук — торопливые шаги, что преодолевали ступеньки на пути к первому этажу. Изначально целью Беларуси был Казахстан — как лучший друг России и республика, которую тот вероятно послушает, — но, когда Украина заинтересовался о причинах, от его инициативы отказываться она не стала: лишние руки будут лишь в пользу, думала она, хотя Украина и не спрашивал её согласия, и уже через секунду братья в спешке следовали за ней к гостиной. Девушка распахивает дверь и видит как в лицо ГДР прилетает резкий удар, от чего из её губ машинально слетает испуганный возглас: «О Господи!». Позабыв, как дышать, она отступает назад и в комнату забегают Украина с Казахстаном. Второй быстро находит своё место возле России, дабы поднять его и увести, но удаётся это совсем не просто. Россия сильнее, и сейчас он зол. С великим усилием парню удаётся заставить его отпустить воротник немца, взгляд которого затерялся в неожиданно наступившей боли. Словно не замечая пришедших, РФ восклицает: — А вот когда я попался нацистам, логики вообще не было! Смотря на эту картину, Украина растерян не меньше. Он видит, как казах пытается поднять брата, увести от держащегося за щеку триколора и решает, что в первую очередь следует устранить главного агрессора. Под совместными сопротивлениями Федерация сильно возмущается и всё же поддаётся, взводится на ноги, и послушно, так, что никто из присутствующих даже подумать не мог, что он воспользуется этим, замахнётся и нехило даст ногой куда-то в левый бок немца, мгновенно выбив из того болезненный стон. — Россия! — Тут же выкрикнула Беларусь. Взволнованная, дрожащая. Её глаза уже начинали блестеть от слёз, но и это не спугнуло обидчика, и он неугомонно продолжал обращаться к теперь уже стискивающему зубы триколору. — Если мало, могу ещё дать! Тот лишь прижимает место удара и отодвигается ближе к креслу. — Хватит, Россия! Достаточно! — приказывает ему Украина. Он не опасался федерацию так, как остальные: драки между ними стали чуть ли не обычным явлением, потому такой запал брата не стал для него удивительным. Вместе с Казахстаном он оттащил РФ. Казалось, с увеличивающимся расстоянием к тому возвращается и самообладание, но, возможно, оно было вызвано видом того, как мучился ГДР. Парень стонал от жгучей, пульсирующей боли, что, казалось, лишь усиливалась. Он согнулся в теле, а уже скоро упирался в пол обеими руками, надеясь, что не ляжет на него полностью. Щека и даже зубы уже не выглядели серьёзной проблемой. Куда более его волновали внутренние органы. Что, если Россия мог навредить некоторым из них? Германии не хотелось бы, чтобы это оказалось правдой, но РФ приветствовал другой вариант и то, что он сейчас ощущал, свидетельствовало о том же. Убрав с пути Украину, Россия вновь обратился к бедолаге: — Ты просил, чтобы я определился. Будь уверен, теперь так и есть. ГДР уже было всё равно вернётся ли тот, чтобы нанести последний удар, однако, когда Россия сдвигается с места, он невольно вздрагивает, чем вызывает новый укол боли. Украина и Казахстан напрягаются в очередной готовности. Но эта паника была напрасна. На свой страх и риск триколор вдруг тихо проскулил: — Brenn in der Hölle… (Гори в Аду…) Он произнёс это с заметной ненавистью, но для России этого было недостаточно, а в знании немецкого он совсем не отличался, потому и понятия не имел, что значили те слова. Он просто пропустил их мимо внимания, приняв за какие-нибудь мольбы на подобии: «За что мне так?». Федерация подошёл к оставленной чашке, взял её и равнодушно покинул комнату, попутно отряхивая руку от ноющей боли, которую, учитывая её причину, он на самом деле считал приятной. Поднимаясь по ступенькам, Россия испытывал некую лёгкость и не возражал, когда его догнал Казахстан, хотя понимал, что так разговора о случившемся ему точно не избежать. Обозлённому и вкрай ослабшему ГДР было уже не до дерзких фраз. Он хнычет. Сам не знает, есть ли у него желание заплакать. Места ударов забирают на себя всё внимание: ни посторонних, ни комнаты, ни чего-либо вообще, только боль — единственное, что сейчас для него существует. Бок больше не пульсирует, но внутри давит, ноет. С щекой же всё произошло в точности наоборот. Германия, скорее, напуган этим. Обеспокоен незнанием, что именно с ним происходило. И этот вопрос заставляет его забыть об окружающем, в том числе, об Украине и по-прежнему стоящей у двери Беларуси, присутствие там которой вылетело из головы даже самого брата. Несмотря на сострадание, Украина не знал, чем помочь немцу. Впрочем, тот ни о чём и не просил. Лишь переместив взгляд к двери и увидев встревоженную девушку, Украина решил, что для начала лучше помочь ей и просто увести её в комнату, где она сможет отойти от увиденного. Он сомневался, стоит ли оставлять ГДР, но всё же сказал: — Беларусь. — Та подняла на него взгляд и он осторожно направился к ней. — Я отведу тебя. Подойдя к проходу, Украина вновь посмотрел на триколора. Тот как раз пытался выпрямиться, но боль явно мешала ему это сделать. — Германия, я вернусь, только… Тот запрещающе поднимает правую ладонь и тут же возвращает её на пол. Левой прижимает бок. — Сам разберусь, — трудно отвечает он, всё-таки выравниваясь в спине. — Уверен? — Просто иди. В некоторой растерянности украинец оборачивается, кладёт на плечо Беларуси ладонь и, направив девушку к лестнице, пошёл вслед. ГДР не хотел, чтобы кто-то видел его попытки встать и не особо верил, что с чьей-то поддержкой ему станет легче. Он привык быть один. Теперь разве что Россия доволен. Может, это заставит его затихнуть на какое-то время и подарить хотя бы пару дней покоя. Германия лишь надеется, что так и будет, но его терзает предчувствие, что тот не остановится на этом, и абсолютно каждый день здесь будет складываться подобным образом. Опираясь на кресло, он в который раз думает о том, что единственный, с кем он был в безопасности, — Союз. Казахстан с подозрением смотрит на идущего рядом Россию. Он практически не может поверить в то, что, глядя на его лицо, не видит там ни одного признака, указывающего на чувство вины или хотя бы какого-то дискомфорта от содеянного. Раньше, по окончанию драк, РФ как-то каялся, осознавал свои действия, пытался их оправдать, и это выглядело правильно. Однако теперь Казахстан не видел ничего из этого, и, в какой-то мере, это начинало его раздражать. Он шёл в ожидании, что Россия что-то скажет или даже взбесится, что он увязался за ним, — принимался почти любой вариант, — но ничего так и не происходило, и тогда терпение казаха подошло к своей грани. Он решил, что не отпустит Россию, пока тот не объяснится. А что? Давно пора показать, что он так же способен дать отпор, если считает это нужным, но сейчас главное — правда. Давая брату возможность признаться просто так, Казахстан зовёт: — Россия, — тот словно не слышит, и казах повторяет: — Россия. Следует раздражённый выдох. «Ну всё, — думает Казахстан. — Надоел». Он не знал, каким будет окончательный результат, но не сомневался, что чего-то таки добьётся, и уже в следующее мгновение оттолкнул Федерацию к стене, куда после вжал его спиной. Русский только и успевает опомниться, когда, придерживая его за плечи, Казахстан, совершенно не беспокоясь нахождением в доме СССР, начинает допрашивать прямо в лицо: — Да, что с тобой?! Какой бес в тебя вселился? Россия слегка злится от такой спонтанности, но сдерживает себя из понятия того, что перед ним его друг. Это имело смысл, и тот хорошо это знал. — Единственное, что я делаю так, — это мщу. — Кому?! — с громким возмущением спросил младший. — А то ты не догадываешься. Я неоднократно говорил, как отношусь к этим монстрам. Я лишь пытаюсь исправить небольшую ошибку, которую допустил отец. — Ты хоть сам себя слышишь? Ты словно сломавшаяся пластинка, только и делаешь, что постоянно тараторишь одно и то же! — Приходится, когда никто не слышит, — грубо отзывается тот. — Они не все такие. Когда же ты это поймёшь? — И не собираюсь понимать! Они хотели уничтожить нас, а я хочу, чтобы исчезли они! И если уж ты не на моей стороне, так попрошу хотя бы не мешать мне, иначе… — Иначе что? — внезапно выдал казах. — Тоже ударишь меня? Будто по привычке, РФ уже хотел мгновенно ответить, но сказать ему было нечего. Он смотрел на парня, тщательно обдумывающего его очередные бестолковые объяснения и по-прежнему ждущего услышать что-то здравое, но, получая от Федерации лишь молчание и растерянный взгляд, Казахстан безнадёжно вздыхает: — В кого ты превратился… Россия. И всё из-за какого-то немчуги? — Это не просто «немчуга», ты знаешь, — спокойно поправляет тот. — А как же… Послушай. Из всех наших республик, я как никто другой терплю твои выходки и характер. В головы обоих парней тут же приходят воспоминания о случаях, где прощение казалось просто невозможным. Россия отворачивается, всем видом высказывая своё желание уйти, ведь знает, что сейчас скажет Казахстан. Он настолько хотел этого избежать, что даже попытался освободиться, но хватка брата оказалась на удивление сильной, поэтому России приходится слушать дальше. — У тебя есть право обижаться на Рейха, но не трать на это целую вечность. Начни, наконец, жить. Как бы там не было, я верю и знаю, что ты на самом деле не такой, каким пытаешься притворяться. Прошу, прекрати так злится на ГДР. Добродушность речи Казахстана отталкивает интерес России ко всему, о чём в ней говорится. Ему неприятно, ведь ему указывают на его ошибки, на его постоянные ошибки, и он даже не знал, вспыхнуло ли где-то глубоко, под сильной неловкостью, чувство облегчения, когда тот замолчал, заметив в коридоре неподалёку Киргизию, что с неменьшим удивлением, смотрел на стоящих республик. На первый взгляд, они находились близко друг к другу, но всё же это не выглядело, как что-то весьма неодобрительное Союзом. Это скорее походило на то, словно Казахстан угрожает России, хоть это и казалось весьма странным, и парень быстро пришёл к выводу, что между теми возник определённый конфликт. «Лучше, чем считать нас любовниками», — подумал бы РФ, но ни он, ни Казахстан не знали мнения Киргизии, поэтому второй поспешил отстраниться. Происходящее мало удивляло Киргизию и ради того, чтобы не встревать в чужие проблемы, делая их ещё и своими, решил просто пойти дальше, в то время, как на второй этаж уже поднимались Украина с Беларусью. Коридор был слишком людным местом. Это точно не лучшее место для разговоров и, задумавший над этим, Россия на пару с Казахстаном продолжили путь. Постепенно приближаясь ко времени отхода ко сну, ГДР немного восстановился: вернул контроль над телом, нашёл силы встать и более-менее нормально идти, не хватаясь при этом за живот, хотя боль всё ещё мучила его. Она была непостоянной: то держалась в пределах терпимого, то ненадолго усиливалась, однако и не думала затихать, и ГДР обеспокоился перспективой провести с этими ощущениями бессонную ночь, ворочаясь в постели и с ужасом ожидая рассвета. Проверив свою способность ходить, Германия сразу же побрёл в ванную. Возможно, из-за того, что там находится зеркало, — далеко не единственное в этом доме, но он считал это самым правильным вариантом. Каждый раз переставляя ногу для нового шага, живот изнывал об полученном ударе. Лицо тоже пыталось напоминать ему лично о своей проблеме, но парень радовался хотя бы тому, что кулак не прилетел ему в глаз и его зрение оставалось по-прежнему замечательным, в чём он точно убеждается, бросая взгляд на своё отражение. На всякий случай он замыкает дверь ванной изнутри и лишь тогда с опаской приближается к зеркалу. Первым делом замечает на щеке ссадину. Он прикладывает к ней пальцы, но не давит: и так знает, что ощутит взамен. Только теперь он замечает малую дрожь в теле — не та, что от слабости, — это был страх. Но не перед Россией, а перед тем, что тот сделал. Всё с меньшей смелостью триколор поднимает одежду и, повернувшись боком, взглянул в зеркале на свой живот. Разумеется, явных повреждений или прогнутых рёбер он там не нашёл, но видимое покраснение совсем его не успокаивало. На нажатие пострадавшая область отвечает ГДР всё той же болью, разве что усиливая её в соответствии с его действиями. Парень опускает вещи обратно и со смешавшимся отчаянием и растерянностью склоняется над умывальником. Он упирается руками об его холодные края, как вдруг замечает во рту странный привкус. Он подозревает, что именно таков вкус его собственной крови, однако, вернувшись к зеркалу, самой этой жидкости или причин её появления там он не увидел. Это всё просто ужасало ГДР. Его беспокоила перспектива обратиться к кому-то и что этот кто-то скажет ему, что там действительно может быть что-то серьёзное. Он пытался попросту не верить, что замах России был достаточным для таких последствий, однако, уже настроивший себя на панику, мозг не позволял ему расслабляться. Разве что пытаться игнорировать, как он всегда и делал. Внезапная вспышка боли вновь заставляет его взбодриться, но совсем ненадолго. Это, скорее, словно доламывало его и без того ненадёжную стойкость, и ГДР не знал, за что хвататься: то ли за живот, то ли какую-то опору, чтобы вовсе не свалиться. Ему страшно. И наново проснувшаяся в теле дрожь свидетельствовала о том же. У него нет желания говорить кому-то о случившемся, но кое-чего он таки хотел. Затея ГДР заключалась в том, чтобы пойти к Союзу. Цели пожаловаться у него не появлялось. Он не собирался даже намекать коммунисту на очередной конфликт. По крайней мере, не в этот раз. ГДР не наделён сильной гордостью или терпением, чтобы в случае ухудшения ситуации поскромничать попросить у него помощи, а тем более, если это станет настоящей необходимостью; хотя он знал, что правильнее было бы сделать это уже сейчас — остановить поезд, пока он только мчится к обрыву, а не ждать, пока вниз пойдут уже первые колёса и лишь тогда жать на стоп-кран. Возможно, России как раз и не хватает того самого воспитания, контроля. Вот только СССР далеко не всегда находится дома, и этим многое объясняется. А ведь был бы Россия почаще с отцом, жизнь в доме стала бы спокойнее хотя бы на несколько часов в день. Кому-то из них явно лучше оставаться с Союзом. Так будет лучше для безопасности всех республик. Мечтая о спокойных, полностью одаряющих чувством защищённости минутах, проведённых с Союзом, Германия пошёл искать нужную дверь. Где находится кабинет он знал лишь примерно: как-то видел его, проходя мимо, тогда ещё дверь была приоткрыта и не привлекла к себе особого внимания. Теперь же он надеялся на то, что Союз находится именно там, при этом не вздумав замыкаться изнутри. Хотя, по правде говоря, замок — не такая уж и проблема, ведь это тот случай, когда, постучав в дверь, можно смело рассчитывать на её открытие — при условии, что за ней кто-нибудь есть. Германии приходится прилагать усилия, чтобы не поддаваться вгрызающейся в бок боли и перебираться коридорами нормальными или, когда нужно, быстрыми шагами. Он шёл практически украдкой и не отступал от стены, что служила ему опорой практически каждые пару метров. Это бесило его. Как таковой, помощи в поддержке равновесия он не требовал, но его тело, как он считал, настолько свыклось с ролью несчастного, что по полной использовало любое повреждение для получения в свою сторону сожаления, пусть даже от самого ГДР. Однако он не щадил себя. Он либо впадал в отчаяние, либо добивал до конца. Потому он трудно выдыхал, мысленно проклинал всю полученную боль и почти без остановок шёл к предполагаемой двери, делая свой внешний вид максимально невозмутимым, когда кто-то из республик вдруг оказывался поблизости. Не хотел получать лишних вопросов. В случае неожиданного появления России он намеревался добавить в свой взгляд даже немного надменности, но, к счастью, тот находился где-то в одной из комнат. ГДР подозревал, что не сам, а в компании Казахстана, и, если это действительно так, — какое-то время новой встречи с Россией можно было не опасаться. От случайных взглядов Узбекистана и Таджикистана Германия скрывался особенно тщательно и прошмыгнул мимо комнаты, где они находились (дверь была открыта), словно серая, но уже знающая об опасностях мышка. Уж кто-кто, а эти двое завалят вопросами по самое не хочу. Так немец оказывается на финишной прямой. За этим поворотом коридор кажется особенно тихим. Всего-то две двери и ни за одной из них не слышно чьего-либо присутствия. В этом есть своя таинственность, и всё же она не пугает, наоборот, позволяет выдохнуть с облегчением. Даже та боль от ударов ненадолго угасла, словно понимая важность момента и уступая место для решающих мыслей. ГДР знает, что Союза лучше не беспокоить — не просто так ведь он скрывается, — но в подобной рабочей обстановке он был с ним не раз, и сегодняшний вечер мало что смог бы изменить. Склонившись над бумагами, СССР потирает виски и хмурится. Головная боль донимает его на протяжении практически уже нескольких месяцев. Она появляется лишь периодически и по вечерам, когда голова под завязку занята накопленными за день вопросами и прочими мыслями, потому её существование не особо беспокоит коммуниста, в отличие от проблем, которыми облачилась его жизнь теперь и ещё задолго до этого. И ладно бы только это, но в придачу ко всему его беспокоят воспоминания о прошлом, и приятного в них ничего не было, ведь связаны они были ни с кем иным, как с Рейхом. СССР думал о победе. Непременно, он хвалил себя и союзников за проделанную работу, говорил, что это на благо и как всё стало замечательно. Но это не то, чего хотело получить его сознание. Рейх, — говорило оно. Рейх был… А ты помнишь, как Рейх… Помнишь, что он… Как вы… От болезненного, жестокого конца и пронзаясь вглубь до самого момента, когда всё только началось, когда они познакомились, а у него, Союза, не было ни малейшей причины подозревать, в какой кошмар может обратиться появление этого монстра в истории стран. Ему по-прежнему не верится, что он доверился и не смог разглядеть опасность прежде, чем та настигла его врасплох. Всё это продолжало беспрерывно гложить СССР по сей день. Воспоминания врезались в его голову, словно осколки разбившегося повествования, больше не соблюдавшего своей верной хронологии, ведь чем чаще они появлялись, тем больше путались меж собой. Сегодняшний момент-осколок был из тех времён, когда его отношения с Рейсом успели изрядно покалечиться, и показывал их исключительную ненависть друг к другу. Не только Рейх бывал в плену Союза. Случалось и наоборот. И коммунист помнит это слишком хорошо, особенно, как для того, кто обещал себе забыть напрочь обо всём том безумии. А забыть нахождение в нацистском плену хотелось даже очень сильно: Рейх на банальности времени не тратил и не столько пытал его, сколько унижал и заставлял ощутить отвращение во всех смыслах (больше это касалось всё же части моральности). «Красный — это цвет борьбы, да?» — горделиво тогда спросил тот у привязанного к стулу Союза. — «Цвет в честь проливших кровь солдат?» Коммунист не стерпел: «Они борются за спасение от таких уродов, как ты!» «Тогда получай своих героев!» — вдруг воскликнул ариец и совсем неожиданно выплеснул на СССР красную жидкость из схваченного возле стола ведра, явно предусмотренного конкретно для него: Рейх не поскупился бы подготовить всё для качественного представления ради получения желанных им эмоций. И только ошеломлённый заложник открывает глаза, он вполне спокойно объясняет: «Кровь твоих героев-вызволителей», — появляется малозаметная улыбка. — «Двух или трёх. Всего-то.» Ошеломлённый таким действием пленник растерянно осматривает свою форму. Ткань быстро пропитывалась тёмной алой жидкостью и прибавляла в мокром блеске, но особенную противность принесло понимание того, что эта жидкость проходит и до нижних слоёв одежды, за которыми кожа остаётся уже беззащитной. По лицу и рукам СССР стекала самая настоящая кровь. Запах свидетельствовал тому, как неуклонное доказательство, в какой-то степени даже слишком. В один момент он подумал, что его начнёт тошнить. Около ног быстро образовалась лужа. Она становилась всё больше, но комната, где они находились, была рассчитана на подобные ситуации. Неподалёку в полу располагался слив, и образовавшийся поток, совсем не по случайности, с лёгкостью направился к нужному месту. Сначала СССР даже не верилось, что кровь настоящая. Он считал, что такое было бы чрезмерным, однако безумие Рейха уже показало себя сполна. Многие идеи и поступки казались бреднями его больной фантазии, но все они были правдивы, и это пугало Союза больше всего. Рейху попросту незачем лгать. Сказал, что захватил чью-то территорию, — так и было. Сказал, что готовится осуществить новый план, — так и будет. Сказал, что вылил кровь трёх убитых солдат, — так и есть. Да и чего ему стоят жизни каких-то нескольких людей, когда на его спокойно дремлющей совести уже насчитывались тысячи невинных и жестоко погубленных душ. Тот, кто когда-то был другом, стал безумным психом. И ведь у этого психа был сын. О парнишке-то Союз совсем позабыл, когда совершал последнюю расправу с Рейхом и, наконец, смог убить его. В его голове ещё несколько дней не могла уложиться мысль, что монстр убит. Что его больше нет. В это не верилось до последнего, и СССР в сомнениях нёс его труп, чтобы тайно похоронить. В сомнениях накидывал сырую землю на неплотно завёрнутое в белую ткань тело. До сих пор в его сознании звучал отзвук былого задума перепрятать тело. Место было ненадёжное — сразу же за зданием его заключения, — и планировалось, как временное, из-за чего он не стал делать яму достаточно глубокой. В этом был риск, однако он верил в собственные обещания вернуться и перезахоронить гадкого арийца где и как следует. Так шли дни. Неделя плавно перетекала в другую. Позже, в третью… Но ничего не менялось. Союз решил попросту забыть об этом. Он отчаянно пытался избавиться от воспоминаний о событиях той ночи, но те преследовали его тяжким грузом. «Рейх недостоин нормального захоронения и моих усилий», — оправдывался тогда он себе. Все только и знали, что он его убил, а на вопрос, где теперь находится Рейх, получали невнятный расплывчатый комментарий о том, что его тело спрятано там, где уже никто его не найдёт. И только через время Союза осенило об упущенном пункте — он вспомнил о Германии. Контроль территории это одно, но СССР интересовала возможность уничтожить наследника. По итогу он нашёл ГДР. И наперекор всем ожиданиям, беспомощный парень лишил его желания совершать ещё одно историческое убийство. Коммунист кардинально изменил своё решение и, вместо лишения жизни, взял триколора под опеку; но каково же было его удивление знать, что Германии тоже нет. ФРГ, ГДР. Союз обнаружил лишь часть, и это влекло за собой определённые проблемы. А США всё говорил ему о бессмысленности его поступка, убеждал, что он поступил неправильно, забрав немца себе, и что он может пожалеть о своём выборе. Пока что Союз не жалел, но помнил всё слишком хорошо — именно так, как не хотел. Возможно, это и являлось причиной головных болей. Разложенные по столу документы больше не притягивали взгляд, и мужчина задумчиво смотрел на плотные тёмные шторы, что сдерживали холодок, тянущийся от разрисованного морозными узорами окна. Тем не менее, СССР не позволял себе забыть о работе. Или она не отпускала его до конца. Уже завтра нужно будет давать ответы, и он обязан успеть сделать всё не просто вовремя, а так, чтобы верность его решений не вызывала никаких сомнений; потому нужно спешить, и он с неохотой закрывает глаза, чтобы подготовить их к долгому продолжению однообразного изучения отчётов и заявлений. Он боролся с ленивым желанием оттянуть момент ещё хотя бы на пару минут, но процесс затягивал его сам по себе, и это длилось бы дольше каких-то двух минут, если бы безмолвную идиллию не прервал неожиданный стук — тихий и в то же время беспокойный. СССР мгновенно очнулся и направил взгляд к уже открывающейся двери. Дорожка света, рассёкшая полумрак кабинета, расширялась, затем остановилась и скоро в ней показалась тень. Коммунист с некоторым удивлением посмотрел на её владельца: триколор не осмеливался зайти и лишь выглядывал из-за двери, вцепившись в её край так крепко, словно не смог бы без неё устоять. Единственным источником освещения в кабинете служила настольная лампа. Это заставило парня задуматься о замечаемых ним привычках Союза, и они смотрели друг на друга всего секунду, прежде чем немец всё же нарушил молчание: — Простите… — начал он и тут же отвёл стыдливый взгляд куда-то в пол. — А м-можно здесь немного побыть? Я просто тихо посижу. Мешать не буду. Германия опасался, что просит слишком многого и ожидал скорее отказ, нежели одобрение, но, недолго думая, Союз всё-таки соглашается. — Ну, заходи. — Спасибо. — Только дверь прикрой. Шумно там у вас. ГДР сразу становится легче от этих слов. Он послушно выполняет просьбу и комната возвращается в прежний сумрак. Идя к креслу, он испытывал какое-то подобие радости, однако внешне этого не выдавал: обида и боль после неудачной драки с Россией всё ещё давали о себе знать, и, опускаясь на сидение, он глядел на Союза, словно дожидался от него вопросов, но тот на него даже не смотрел. Показательно вернувшись к работе, мужчина зациклился на бумагах. Хотелось ему этого меньше всего, но было слово «надо», и о его желаниях никто не спрашивал. Всё же он рад приходу ГДР. Это дало ему какой-то толчок или, скорее, пинок, чтобы наконец разобраться с ненавистными документами. Не любил он это дело. Возникало ощущение, что уже недалеко за полночь, но СССР точно знал, что это не так, а часовая стрелка едва ли достигла отметки десяти. К счастью, работа наконец пошла. Медленно, но уверенно, как говорится. И всё было замечательно, но СССР не мог игнорировать присутствие Германии. Парень и правда ему не мешал, сидел так, будто его и вовсе нет. Однако он здесь, и Союз нередко поглядывал на него, будто чувствуя, что тот пришёл не просто так. Сам же триколор больше не следил за его действиями и Союз был немного обеспокоен тем фактом, что немец в принципе не интересовался обстановкой, в которой оказался, не пытался её изучить. А ведь он впервые находится в этой комнате. СССР предположил, что у Германии должна быть причина, которая отвлекает его от всего окружающего, и, судя по необычной апатии, хорошего там было мало. Понадеявшись, что такое состояние, как и его головная боль — временное, он продолжал вчитываться в тексты, вносить поправки и раздумывать над завтрашним собранием, но, оказалось, это никак не уводило его от вопроса, который, похоже, не собирался убираться из его головы, пока не прозвучит напрямую к ГДР. Союз вздохнул. Реакции взамен на это не поступило. Германия словно его не услышал. И такое могло случиться, учитывая, с какой серьёзностью он думал над тем, как сильно бы ему досталось, если бы в гостиную не подоспели Казахстан и Украина. Удара в бок ему и без того хватит надолго, чего уж говорить о продолжении, которое им посчастливилось предотвратить. Ну вот и скажи он Союзу о случившемся, что изменится? В затаившемся молчании коммунист посмотрел на ГДР ещё раз. Затем опустил взгляд, вновь начал что-то писать. Пустая строка быстро заполнялась чередой слов и сулила такое же успешное продолжение, но тут процесс резко прекратился. СССР отложил ручку, собрался с силами и, выпрямив спину, сложил мучивший его вопрос самым что ни на есть простым образом. Через мгновение вопрос стал озвучен: — Что-то случилось? Раздавшийся с скрытой заботой голос разбудил республику и тот даже не сразу осознал услышанное. Парень повернулся, одаривая Союза непонимающим взглядом, а затем начал: — Случилось?.. — Сознание постепенно возвращалось к реальности. — Нет… Нет. ГДР покачал головой, словно пытался убедить в правдивости ответа самого себя, и прижался к спинке кресла, что уже нагрелась от его тела и нагоняла приятную сонливость. Для СССР подобная отговорка была, впрочем, ожидаемой. Отличались лишь использованные для этого слова. Однако получилось убедительно. Союз почти даже поверил в беспричинность его прихода, но это скорее для немца, ведь сам он по-прежнему оставался подозрителен к его ответу. Не может быть на новом месте всё хорошо, а с таким-то лицом говорить, что ничего не произошло — открытая ложь. Но он не собирался опрашивать парня, ведь был уверен: «Захочет — сам скажет» Осмотрев дверь, как вход в какой-то иной, полный беспорядка и шума, мир, мужчина вновь глянул на сбежавшего оттуда триколора. Он понимал его выбор. В конце концов, он и сам прячется. Здесь спокойно. — Ладно, — якобы согласившись, произнёс СССР. За недолгой паузой поступает новый вопрос: — И как тебе у нас? Думая над ответом, Германия неуверенно пожал плечами. Союз явно не ожидал поощрительных комментариев о своей… семье, но высказать прямое недовольство не поворачивался язык. — Нужно время, чтобы привыкнуть. Наверное… Союз слегка кивнул. — Они далеко не подарок. Не все, по крайней мере. — Поднятое настроение вмиг пало обратно, как только вернулась головная боль. — С другой стороны, это ещё нормально. Я так вообще ненавидел своего отца. Коммунист приложил пальцы к вискам, и, помимо сказанного, это явно заинтересовало Германию: он уже видел подобные действия, будучи с ним в рабочее время, и знал, что это означает; неожиданным оказался лишь факт ненависти. Впрочем, он знал и о тотальном искоренении Союзом практически всех упоминаний о правлении РИ. Хорошие признаки в итоге он приписал себе, убеждал, что лучше. Это было логичным объяснением его поступков, но, судя по нынешнему состоянию, в недалёком будущем его идеи уйдут вместе с ним. — Голова? — осторожно спросил ГДР. — Сегодня перепады давления. С самого утра болит. Теперь триколор не сомневался в причине своего падения. Плюс, это значило, что версия России оказалась верной, угадал он или нет. И всё же основной интерес Германии привязался к другому — простой и, вроде как, неважно сказанной Союзом фразе. — А… Вы правда его ненавидели? Не меняя положения, мужчина поднял на того взгляд. Потом выровнялся. На секунду ГДР даже пожалел, что спросил, но тот спокойно ответил: — Да. Не всегда, но да. Триколору стало немного неловко. — Знаю. Лучшие года, реформы. И всё же мы… не сошлись взглядами. — С Рейхом тоже. — С Рейхом тоже… С этими словами они не смотрели друг на друга, но, кажется, думали об одном: им есть что сказать, но вслушаться и в действительности понять их могут только они же. На какое-то время парень забыл, почему пришёл сюда. Забылась и боль, и кто её причинил, и что вокруг. Он словно оказался в тумане, что ненадёжно скрыл и отгородил его от преследующих отовсюду проблем. Германия оглядел кабинет, насколько это позволяло освещение. Однако в центре его внимания оставался сам Союз. Когда взгляд вернулся к коммунисту, он опустил голову. ГДР сомневался, стоит ли продолжать диалог, тем более, Союз уже взял какой-то лист. Он бы не удивился, если бы промолчал, но решил сказать быстро — пока сомнения не переросли в привычные скромность и страх. — Вы… хорошо относитесь ко мне. — Это вопрос? — не отвлекаясь от письма, поинтересовался СССР, и триколор признал: — Вряд ли… Узнав в этом некое подобие комплимента, Союз позволил себе снисходительно усмехнуться и на секунду глянуть на ГДР — просто, чтобы убедиться, что он всё так же в кресле и не собирается никуда уходить, — но и эта улыбка растаяла, как только на смену его малой утехе пришли давно знакомые мысли о том, что каждый новый день лишь приближает его к неминуемому исходу. Хорошо, если бы большинство из этих дней хотя бы были счастливыми, а не такими, какие есть. А пока что он просто продлевает своё существование, как может, и даже не знает, известно ли это его республикам. Одно Россия усвоил хорошо: Союза нельзя отвлекать от работы. Правило это было очень простое и он с лёгкостью его соблюдал, иногда использовал в своих личных целях, однако новость, которую он хотел сообщить сейчас — короткую, но стоящую внимания, как он считал, — претендовала на звание хорошей вести и, вероятно, смогла бы взбодрить нагруженного заботами отца. Все уже готовились ко сну и он шёл к двери кабинета без страха столкнуться с кем-нибудь неожиданно выскочившим из своей комнаты. Шёл уверенно и немного даже по-собственнически. Он считал себя важным для СССР, исключительным, тем, кому могло уделяться особое внимание, потому оставался уверен в том, что лишь для него двери кабинета открыты практически всегда. Никакой тревоги насчёт нарушения правил. Парень тянется к дверной ручке и на его лице появляется улыбка, с которой он уже готов засиять перед отцом, тянет и взгляд по привычке сразу же направляется в сторону стола. Открывшаяся дверь заставила повернуться тех, кто находился в комнате, и заметив это движение боковым зрением там, где быть не должно, Россия вмиг понял, что всё далеко не так, как он себе представлял, и, что более ужасно, причина тому — незваный в дом немец. Он смотрит на ГДР и, перешагивая порог, приходит в недоумение, а затем чувствует, как глубоко в груди всё сжимается и болью подбивает его к большей злости, обиде, за такую насмешку судьбы. Триколор глядел на него виновато и, не выдержав, опустил голову, словно виновник, сотворивший страшное предательство, а точнее, привёвший к этому Союза, — ведь именно так Россия это и видел. Всякий блеск в его глазах погас. Он сердился, полагая, что хоть какая-то доля правды о его действиях относительно этого гадёныша станет известна. Не знал, боится ли этого, но сочинять целый список оправданий начал в ту же секунду. Около плеч окатило жаром. Острое словцо непременно прервало бы их молчание, однако присутствие СССР мешало этому и в пределах кабинета Германия ощущал себя под защитой. РФ сдержанно перевёл внимание на отца, совсем позабыл о том, что хотел ему рассказать и слегка растерялся, осознал, что тот ждёт его объяснений. Россия не смог передать ему ту улыбку, с которой должен был заявиться сюда, и по привычно серьёзным, уставшим глазам понял: не сидел бы здесь ГДР, Союз бы уже напомнил ему, что перед тем, как тянуться к ручке, стоит постучать, (улыбка так же уберегла бы его от этого). Перед Германией раскрывался редкий момент иного обличия РФ, — кроткого, послушного. Он не знал, насколько это странно, но он желал видеть или быть неподалёку оттуда, где СССР наказал бы сына за те удушения, надменное поведение и относительную вседозволенность — что для советской республики просто невообразимая роскошь. Хотел бы он взглянуть на Россию после этого. «Да, спасибо, что поднял, — думает ГДР. — Поднял, чтобы потом снова столкнуть». Смотря на Союза, РФ начал подбирать затерявшиеся среди сотен мыслей слова: — Эм… Пап, я тут… В общем, звонил Фин. — Парень мгновенно вспоминает, как отец упрекает подобные сокращения и тут же исправляет: — Финляндия. Он сказал, что готов поговорить с тобой насчёт… Он сказал, что ты сам знаешь насчёт чего. СССР не возмущён, но слегка хмурится из-за возникших в голове вопросов. — Удивительно, что ты понял его речь. — Ну, немного русский он-то знает. Коммунист ненадолго задумывается (не о том, что они решают с Финляндией), а затем спрашивает: — И почему это он позвонил на домашний телефон? — Подозрительный тон смутил Россию, и зря. Ответ был. — Он сказал, что звонил на твой уже четыре раза, но ты не брал. А этот номер якобы запасной. Сначала спросил, в порядке ли ты вообще. Всякие подозрения отпадают в ту же секунду и Союз изумлённо тянется к своему телефону, не веря в то, что мог пропустить столько звонков, однако текст на тусклом экранчике это подтверждал и оповещал об оставленном голосовом сообщении. Он оставлял телефон с прочими вещами, пока сам был где-то на совещании, посещать которые ему доводится довольно часто, тогда-то он и мог пропустить все те вызовы. Союзу становится даже не по себе от такой бестактности. Он поражён, что Финляндия не взбесился таким отношением и не передумал относительно деловой встречи, на проведении которой так долго настаивал. Меж тем, Союз всё же вспоминает, как давал ему эти номера. Свой — чтобы известить лично, домашний — просто на всякий случай. Однако он и подумать не мог, что такой случай действительно произойдёт. «Позор, — думает он. — Позор». И какого теперь мнения будет о нём тот псевдоскандинавец? О каких доверии и надёжности может идти речь, когда он не снял ни единого вызова за целый день? После стольких скандалов наладить отношения с Финляндией и без того кажется невероятно тяжёлой задачей, а теперь ещё и это. Встал на свои же грабли, так сказать. И удар немало его встряхнул. Мужчина кладёт телефон на место, лишь предполагая, чем смог бы оправдать такую слепость, но решает, что правдивое признание всё же будет лучшим вариантом. Тот должен его понять. И звонить нужно срочно, не завтра — сегодня. Время у них сходится, так что возможность ещё есть. Союз смотрит на сына. Непривычно послушный парень молча дожидался новых указаний, и на какое-то время ГДР поверил, что стал незаметным, что он призрак, не существующий для тех, кто стоит рядом; однако он знал, что это не так, и с опаской ловил на себе редкие взгляды России, который, казалось, что-то замышлял. Тишину прерывает Союз: — Он что-то ещё говорил? Что перезвонит? — Он не перезвонит. Он ждёт, что это сделаешь ты. «Логика присутствует, — думает коммунист. — Если бы я вовремя взял…» Он надеется, что Финляндия действительно готов его выслушать, даже если в итоге это не будет иметь никакого смысла. Им следует договориться о личной встрече, и связанные с тем вопросы вмиг начали занимать оставшиеся свободные полки в его голове, нагружая мозг окончательно. Столкнувшись со всем этим, СССР решает, что парней пора разгонять по кроватям. Даже тихий ГДР отвлекал бы его своим присутствием, уже не говоря о том, что, следуя графику, сейчас они должны были бы находиться, как минимум, в своих комнатах, а не в кабинете, дверь которого позволялось открывать лишь по важным причинам. Но Союз не прогонял их вместе: чувствовал, что это может к чему-то привести, и успел заметить, как опасливо ГДР смотрел на Россию, как в его глазах читался вопрос и желание держаться на расстоянии. Вероятно, Союз занялся бы решением проблемы с их совсем несхожими характерами, но свои приоритеты он уже определил, и сейчас для него было важнее всего — остаться в комнате один на один с телефоном. Первым он отпускает ГДР. Сначала, думал поступить иначе, но затем решает, что лучше дать немцу фору и возможность успеть добраться до своей комнаты прежде, чем Россия выйдет в коридор. Не нужно даже знать их лично, чтобы понять, что это правильно. Выходя из кабинета, ГДР оглядывается, смотрит на Союза затем на Россию. Мужчине он напоминает лису, боящуюся, что на неё вот-вот спустят пса, — РФ. Ещё секунду лиса думает, потом разворачивается и бесшумно спешит в своё укрытие на другом конце того самого коридора. Утеряв его из виду, Россия заметно успокаивается. Казалось, только теперь он вновь позволил себе дышать. Союз полагает, что он — единственная причина, по которой парень всё ещё не сорвался в погоню, и его радует, что его влиятельность не погибла окончательно. Впрочем, его сын никогда не был в числе нарушителей. По крайней мере в его присутствии. Спустя недолгое ожидание СССР говорит: — Можешь идти. Погружённый в мысли Россия слышит голос, но не слова. Вопросительный взгляд смещается на Союза. — Что? Мужчина не отвечает. Лишь взмахивает концом ручки, что держал в руках, в сторону открытой двери, доступно указывая покинуть кабинет. С тем же молчаливым послушанием РФ сходит с места. Вслушиваясь в столь необычную тишину, он ощущал тревогу из-за мыслей о том, что мог наговорить его отцу ГДР, хотя знал, что будь это так, вряд ли бы он мог сейчас так просто уйти. У него было много мнений на этот счёт, но какое из них самое верное — ни имел и малейшего понятия. Он обманывает себя, что этого всё-таки не произошло, верит и тут же замирает на месте, когда за шаг до выхода Союз ровным тоном произнёс: — Россия. Но Россия не хочет казаться запуганным, как ГДР, не хочет пасть в подозрения или показать слабину. «Прими последствия гордо», — говорил он себе, говорит вновь и, стараясь держать спину ровно, оборачивается к отцу. Надеется, что выглядит уверенно, но что-то подсказывало, что это не совсем так. К его же счастью, Союз не ждал ответного «Что?» или «Да?», а продолжил сразу с прежней интонацией: — Следи за порядком. Слова звучат, скорее, как просьба, нежели указ. РФ думает, что это добавляет фразе ещё большей важности, и по правде это его беспокоит, однако спрашивать ещё о чём-то не рискует. Редко когда ему доводилось быть настолько взволнованным, находясь в этой комнате и каждый из таких случаев оставлял неприятные воспоминания. РФ страшно не любил это чувство и, чтобы поскорее избавиться от него, завершил несбывшийся диалог утвердительным кивком. Оставшись в кабинете наедине, СССР наконец берётся за телефон, первым делом слушает голосовое сообщение с предсказуемой просьбой выйти на связь. Судя по речи, Финляндия был слегка обеспокоен такой пропажей и в то же время не верил в неё: говорил, что это не серьёзно и вовсе не смешно. Если так пойдёт и дальше, на договоры или встречи можно больше не надеяться. Союз колеблется, смотря на часы и пропущенные звонки, долго составляет в голове план того, с чего начнёт разговор, как будет извиняться, а затем терпеть и выслушивать всё, что Финляндия вспомнит ему о недалёком прошлом, и лишь потом они перейдут к главной теме. СССР просто это знает. Спустя полминуты он нажимает на вызов. Отпуская ГДР, Союз делает верный выбор: триколор успевает скрыться в своей комнате практически в тот час же, когда Россия выходит из кабинета, но прежде, чем Союз разрешил ему уйти, ГДР не бежит, а бредёт к своей комнате, даже не зная, какие эмоции должен при этом выражать. Внутри всё словно перемешалось и спуталось в один тяжёлый клубок. Он не торопился, ведь был практически уверен, что пёс угонится за его лисьим хвостом, независимо от скорости бегства, схватит и продолжит начатое в гостиной. Он напоминал себе об этой безрадостной перспективе, считай, каждый новый шаг, но того, как назло, всё не было. Точнее… Отсутствие РФ являлось очень даже хорошим признаком, но Германии с трудом верилось в такое везение, и всё его тело оставалось в особо неприятном напряжении. Поначалу ГДР даже не замечает насколько кругом стало тише (не идеально, но всё же), глубоко вдыхает, и боль снова вспыхивает в боку. Однако ему на неё всё равно. Он хочет одного: закрыться в комнате, выключить свет, скрыться от мира и самое главное — отключить разум, связь с миром. Даже кошмарный сон — отличный способ сбежать от реальности, но ему хватит и обычной тьмы. Поток мыслей прерывает неожиданное осторожное «Эй», донёсшееся уже где-то позади проделанного немцем пути. Германия оборачивается, и долго искать не приходится: высунувшись из своей комнаты, он увидел смотрящего на него Украину. Беспокойно и в то же время пристыженно. Незамедлительно поступает вопрос: — Как ты? — Могло быть и лучше… Украина задумывается, представляя, каково это — попасть под гнев РФ, и скоро говорит: — Мне жаль, что так случилось. ГДР глядел на него, желая сказать, что не в обиде и что тот точно не виноват в случившемся, однако произнести это вслух затруднялся, и, поняв, что не в силах даже открыть рот, неспешно продолжил путь. Он надеялся, что его взгляд сказал республике куда больше. Когда он открывает дверь, в комнате на противоположном конце коридора, СССР говорит России, что тот может идти.