Ice and flame

Испытывает ли Россия жалость к ГДР на самом деле? В целом… абсолютно нисколько, хоть как бы тот не рассказывал о своей нелёгкой судьбе. Но, по серьёзным причинам, совесть напоминала о своём существовании, и тогда Россия испытывал какой-то дискомфорт. Желание убрать Германию с видного места было для него более менее понятным, однако объяснений тому, почему он решил лично помочь ему добраться до комнаты, а после вернуться с целой коробкой лекарств, так и не находилось, и это заметно его раздражало — будто это являлось основной ошибкой, допущенной им за время их сожительства. Именно в таком состоянии его застал Украина, когда они проходили мимо друг друга. Не то, чтобы вид Федерации слишком отличался от обычного, но было сложно не заметить, как его что-то гложет. Он не смотрел прямо в глаза, словно бросая вызов, не двигался напролом, показывая, кто главный. Он просто куда-то шёл и, что самое удивительное, держал взгляд где-то в стороне, явно желая не привлекать внимания. Однако такое поведение было для него слишком несвойственно и украинец вопрошающе обернулся ему вслед. Куда шёл Россия — парень не знал, но сам он направлялся к Германии. Его слегка беспокоил тот факт, что за всё утро, — а уже было начало двенадцатого, — они ни разу не встретились, но причина пойти к нему заключалась совершенно в другом, потому он не стал зацикливаться на старшем брате. (А ведь раньше, будучи мальчишками, они могли полдня, да что там, весь день гулять вместе, создавать Союзу лишние заботы, находить себе приключения. Теперь великое дело — если они сядут на один диван). Впрочем, Украина этим утром тоже передвигался довольно немного, но что-то ему подсказывало, что присутствия ГДР в доме стало сравнительно меньше. Беларусь успела рассказать ему об оказанной немцем помощи. Она говорила об этом почти с улыбкой и некоторые могли подтвердить её слова, а вот что было дальше практически никто не знал. Комната — это первое, что могло прийти на ум: куда же податься, как не в собственное убежище, и Украина подумал, что в для начала стоит проверить именно её. Вообще, он не стал бы беспокоить ГДР своим визитом, но повод был и, подойдя к нужной двери, — куда до его приезда обычно не приходил, — тихо постучал. Почему-то ему казалось, что в комнате Германию он тоже не найдёт, тем более, реакции на стук не поступило, однако для надёжности решил проверить и, когда дверь открылась, звук защёлки окончательно разбудил триколора. Это Украина понял, когда заглянул в комнату, и сразу же обнаружил, что сделал правильный выбор. Ссылаясь на сонный вид, он сказал бы, что ГДР только что оттащили от подушки, хотя, судя по позе, он на ней даже не был, ведь сидел, опёршись об коробку, — ту самую коробку, ради которой Украина его и искал. Немец поднял к пришедшему взгляд в ожидании каких-либо слов и поначалу даже не придавал особого значения тому, кого видит. Внезапно вырвавшись из сна, он в принципе мало, что понимал, однако восприятие реального постепенно возвращалось. — Я зайду? — осторожно спрашивает Украина. На ответ он не рассчитывает: видит, что ГДР слишком не собран, чтобы что-то сказать, но причин, чтобы тот отказал ему, так же не находит. Войдя в комнату, он аккуратно прикрывает дверь обратно. Лишь теперь Германия осознаёт происходящее должным образом и понимает, кто к нему пришёл. Украине приходится немного постоять, прежде чем тот замечает, как он на него смотрит. Слегка непонимающе, взволнованно. Не просто так ведь эта коробка очутилась здесь, думает двухцветный, к тому же, внешне ГДР оставлял желать лучшего — в отношении здоровья, конечно же. Сонный вид это одно, а вот когда с человеком что-то неладное — этого уже не скрыть. Когда взгляд немца проясняется, Украина вспоминает, зачем пришёл и, неспешно направившись к нему, начал объяснять: — Я искал пластырь. А все, кого я спрашивал, говорили, что в аптечку даже не заглядывали. Последним в списке оставался ты. — Он осторожно присаживается на край кровати. — Что-то случилось? Вопрос Германия слышит особенно ярко: лишь Союз говорил ему подобное, и это всегда вызывало у него непривычное чувство того, что он может быть кому-то небезразличен, хотя, по правде, относился к таким мыслям довольно скептически, и даже время, проведённое с Союзом, не принесло положительных изменений. Сейчас ГДР было неважно: внимание это или обычная вежливость. Он думает над ответом и устало смотрит на Украину, словно надеется, что тот сам прочтёт по его глазам всю правду. Ему хочется рассказать о России, его поступках и странных решениях, но он не сомневается, что тот и сам прекрасно знает, каково быть в компании РФ, и знает даже больше. Они, как никак, братья, всё время вместе. А, может, ГДР на самом деле и не желает этого говорить? Как Россия и предполагал. Неужели предупреждения и угрозы таки дали о себе знать? Единожды он уже оказался прав и станет прискорбно, если это повторится вновь. Сам не зная от чего, триколор всё же пропускает этот момент. — Да так. Давление. Ну… Мне так сказали. — Высокое или низкое? — Без понятия. Украина замечает в его ладони один из блистеров, который наверняка находился там всё то время, пока Германия спал. Он почти не замечает, как таблетки исчезают из его руки, когда Украина забирает их, возвращается на место и внимательно всматривается в название на обратной стороне. — Это никак не связанно с давлением. Ты этого не принимал? — Нет, — отвечает тот и выравнивает наболевшую от полусогнутого положения спину. — Я ничего не принимал. Видимо, мне нужно больше книг читать. Я знаю слишком мало, чтобы понимать, что там написано. — Там одни только названия. Их не нужно понимать. Можно, разве что, запомнить. А книги тебе вряд ли с этим помогут, но, в целом, идея не плохая. Украина закидывает блистер к разбросанным по коробке лекарствам и на какой-то момент его взгляд задерживается. Он вчитывается в контрастные, броские своим шрифтом названия, и, как предполагает ГДР, вспоминает, когда и почему мог их принимать. Мысли эти были явно неприятными: температура, озноб, просто кашель и ещё много чего другого, но, задумавшись о происшествиях конкретно этого утра, немец разрывает их поток всего одним вопросом: — А с тобой что стряслось? — Ты о чём? — Его внимание возвращается к ГДР. — Ты ведь пластырь искал. Всех спрашивал. — А, это… Пустяк. Зацепился за угол. Догадок возникло множество: угол полки, прочей мебели, какого-то обычного предмета или просто листа бумаги, подразумевая его край и возможность порезаться им; хотя последнее меньше всего смахивало на повод для того, чтобы опрашивать всю семью. Тем не менее, Германия не стал интересоваться подробностями произошедшего: было бы это так важно, Украина не стал бы отвлекаться на его проблемы или называть полученные последствия пустяком, но мысль о том, что этот самый пустяк заставил республику побегать по дому, не оставляла его в покое, потому он не смел задерживать пришедшего долгим нескладным разговором. — Ты шёл ради этого сюда. — Он ставит коробку на одеяло, ближе к гостю. — Вот только теперь там всё перемешалось… Прости. Последнее слово Германия произносит не за себя, и от того оно звучит более сожалеюще. Украина не знал, что думать на этот счёт. Решил, что лучше будет вернуться к поискам. Увиденный беспорядок не удивляет его и он сразу наклоняется к коробке, одним лишь взглядом изучая её содержимое. Скоро в ход идёт рука. ГДР уверен, что это не станет для него помехой, чтобы найти нужное: он хотя бы знает, зачем пришёл и что нужно брать. Сам ГДР этим похвастаться не может, но надеется, что со временем это изменится, главное, чтобы время было. По крайней мере, после такого сидячего сна его состояние кое-как улучшилось и необходимость в приёме таблеток исчезла (во всяком случае, в это хочется верить). Украина с лёгкостью находит и достаёт пластырную ленту, а заодно отрывает небольшой кусочек ваты. Конечно, в коробке есть и обычные пластыри, но они ещё давно пали под его осуждение, поскольку быстро отклеивались и часто не сходились с величиной повреждения. Справляться со своим «пустяком» здесь он не собирался, однако, взяв необходимое, мельком глянул на правую ногу, что немец тут же заметил. Он уже собирался спросить об этом, но держава опережает его своим вопросом и голос его был неподдельно честен, не скрыт под фальшивой вежливостью. — Может, тебе чем-то помочь? ГДР почти не сомневается, что, как только он встанет, слабость напомнит о себе. Казалось, она и сейчас где-то неподалёку — выжидает момент, чтобы вновь резко напасть. Случившееся на лестнице вполне могло повториться, но, поразмышляв над этим и даже просмотрев несколько вариантов очередного — как это не хотелось называть — приступа, парень настойчиво помотал головой. — Отнесёшь коробку на место? — А зачем же ты её сюда принёс? — немного с непониманием спросил украинец. Германия поднимает взгляд, когда тот встаёт с кровати. — Не я. Мне её принесли. (Что-то по-прежнему не давало ему сказать о России напрямую. А ведь он хотел). Республика лишь осознательно кивнул в ответ: вдаваться во все детали не собирался. Ну принесли и принесли, что с того? Конечно, беспорядок в коробке выглядел странно. Не думал он, что ГДР может быть таким неряхой, скорее даже не верил, где-то глубоко имел предположения, что виновником может быть тот, кто принёс коробку, но и об этом предпочёл промолчать. — Ладно, — согласился он, — я отнесу. Но тебе тоже не мешало бы пройтись. Украина кладёт пластырь и кусочек ваты в карман, накрывает коробку крышкой и выпрямляется, уже держа её в руках. Парни смотрят друг на друга с чувством того, что разговор не окончен и кто-то должен его продолжить, однако, как это сделать они не знали, потому Украина не нашёл лучшего варианта, кроме как просто отправиться обратно, а ГДР — отпустить его без лишних вопросов. Сейчас его волновало многое другое, начиная с идеи о чтении и заканчивая чем-то слишком далёким, но отчасти связанным с Россией. Складывалось впечатление, что его руки постоянно наготове сжать горло немца, и вопрос больше заключается не в продолжительности такого отношения, а в том, сможет ли Федерация контролировать себя. Он не хотел выглядеть героем, и он этого добился. Германия даже был ему благодарен, однако угрозы и брошенная коробка вернули всё на свои места. Взгляд ГДР сам собой поднимается к закрытой Украиной двери. Он знает, Россия где-то там, вне своей комнаты. Он чувствует это. С каждым разом это пугает его всё меньше, но настроение от этого лучше не становится. Может, хотя бы для России это принесло какую-то пользу и сейчас он довольствуется отсутствием Германии. Вот только, сейчас — это во сколько? ГДР мог просидеть здесь как десять минут, так и пару часов, а то и больше. Впрочем, зачем гадать, когда можно легко проверить? Германия оборачивается и смотрит на часы. Россия расслабленно расхаживает коридором первого этажа. Ему нравится чувство лёгкости и понимание, что в ближайшее время он не встретит ГДР. По виду не скажешь, но где-то внутренне он просто наслаждался этим коротким отрывком возвращения к былой жизни, где о существовании ГДР не шлось и в помине. Возможно, он даже довольствуется тем, какая участь досталась немцу сегодня, хотя знание того, что он ему помог, всё ещё беспокоило его. В такое сложно поверить — вероятность слишком мала, — но он надеется, что об этом никто не узнает. Не хотелось бы ему терять свой престиж непоколебимой, грубой, однако, как он себя считал, справедливой республики. «Не всем быть добрыми», — часто убеждал он себя, да и остальных. Кто-то обязан сохранять холодную сосредоточенность в любых ситуациях, и этот «кто-то» — он. Пока что эта цель не достигнута: он помог Германии. Для полного провала осталось только завести с ним дружбу. Этого Россия точно не допустит, однако один промах уже на его счету и этого хватает, чтобы вбросить ложку дёгтя в бочку всего того, что могло его радовать; потому, в комнату, где находится Казахстан, он заходит в прежнем мрачноватом настроении, что, на самом деле, для него вполне обычно. Со своими домашними делами казах справился уже давно. Он бывал и наверху, и выходил во двор. Раньше это приносило хоть какую-то пользу, однако сейчас, в одиночку, куда бы он не шёл, везде было скучно, а в добавок к тому ещё и холодно. В основном низкая температура и стала причиной его скорого возвращения в дом, и пусть куртка уже висела на вешалке, а его руки побывали под потоком горячей воды, от него веяло еле ощутимым холодом и вместе с тем запахом мороза и зимы. Они покинут его, как только он согреется, но поскольку пришёл он всего несколько минут назад, этого ещё не произошло. А ведь России так нравится и этот запах, и холод. Зайдя в комнату, где утром с Казахстаном довелось говорить Германии, он сразу же заметил их. Возникало знакомое ему желание подойти ближе, однако он держался. Его друг не отличался внимательностью и присутствие Федерации оставалось бы для него тайной, если бы тот не дал знать о себе, спросив: — На улице был? Россия рассматривает интерьер и проходит рядом с Казахстаном так, словно оказался здесь вовсе не ради того, чтобы увидеться с ним. — Кто-то сказал? — Нет. Просто чувствую. Ранее Федерация не говорил о подобном, потому казах реагирует с немногим смятением, но, как только это проходит, он не упускает возможности затронуть интересующую его тему. Его гордость возросла бы в разы, если бы он часто зацикливался на том, что свободное общение с Россией является большой редкостью среди республик, но он давно привык и не считал это чем-то особенным. Прежде чем начать, Казахстан по привычке осматривается. Голос делает незатейливый. — А что насчёт тебя? Как Германия? — Германия? — Россия внимательно следит за тем, как тот усаживается в кресло. — Ты действительно хочешь спросить меня о том, как Германия? Парень слегка пожал плечами. — Я уже это сделал. РФ думает закрыть дверь, но, глянув на неё, тут же возвращается к казаху. — А с чего, по-твоему, я должен им волноваться? — Я слышал, как ты забрал его с лестницы. Ты помог ему. — Казахстан позволяет себе улыбнуться — то ли от радости, то ли от того, что Россия предал принципы — эмоции были исключительно искренними. — Это же замечательно. Вы, наконец, помиритесь. — Нет, — твёрдо отвечает Федерация. Улыбка исчезает. Он не хочет, чтобы хоть кто-то считал, что тот немец удосужился растопить его и заставить стать более снисходительным. Пусть и не мечтают. Этот лёд не растает никогда. Казахстан вполне может найти аргументы против, однако бессмысленность споров с Россией отнимает всякое желание. — То, что я увёл его куда подальше, ещё не значит, что между нами что-то изменится. И я не хочу, чтобы кто-то знал, что я ему помог. — Когда Союз привёз нас сюда, ты тоже был недоволен. Все мы. Рано или поздно можно привыкнуть ко всему. Ты и сам не заметишь, как… — Казахстан, пожалуйста, — сдержанно останавливает того русский. — Немцы и дом, где выбора не было, — сравнение плохое. Это во-первых. А во-вторых, я до сих пор недоволен тем, что мы здесь. Может, ГДР сейчас и не легко, но я не нанимался в службу спасения, и пусть он хоть с ума сойдёт, я не стану считать, что чем-то обязан ему. Он неправильный. И я не буду его жалеть. Пока Казахстан выслушивал протесты Федерации, в комнате Германии уже никого не было. Триколор стоял в ванной напротив зеркала и внимательно всматривался в своё отражение. Он не хотел включать свет, но при закрытой двери всё поглощала кромешная тьма, потому выбирать не приходилось. Смотреть на себя, да ещё и теперь, у Германии было мало желания. Этот несобранный помутневший взгляд, ощутимо слабое тело, далеко не гордая осанка. Кому это всё нужно? Однако что-то его словно притягивало, заставляло смотреть и смотреть. Будто он должен был увидеть там какие-то изменения, и он ждал. Будто в трансе. Отражение казалось таким глубоким и чётким, что порой возникало ощущение погружения в него всем своим сознанием. Возможно, и здесь виной всему его состояние, но ГДР так не считает. Его сознание при нём, он вполне понимает, что уже несколько минут просто смотрит в зеркало, и он уверен в том, что может прекратить это в любой момент. Единственное, чего он не видит — смысла так поступать. Сейчас его окружает спокойствие, уединённость. Иногда становилось настолько тихо, что он слышал шум собственной крови. Из-за этого, по факту, тишины он не слышал, но когда из коридора доносились чьи-то шаги, ГДР возвышал её ценность в множество раз. И всё-таки ему повезло. Он бы не сказал, что «забота» России очень ему помогла, однако он боялся даже представить, что могло бы случиться, если бы никого не оказалось рядом, пусть здесь такого, наверное, не бывает. Перепад давления запомнится ему надолго. Он думал, что зрение к нему уже не вернётся, но страх не оправдался. Теперь он не смотрит на своё отражение. Он изучает его. Проверяет действительно ли всё в порядке, и мало чему радуется, вспоминая о своём спасителе. ГДР вздрагивает от неожиданности, когда слышит очередной хлопок двери. Его тело в напряжении каждую ту секунду, пока он слышит шаги. Ему было неважно, кому они принадлежат — лишь бы никто не нарушил его покой. К счастью, шаги отдалялись и скоро он выдохнул с облегчением. Придётся подождать, прежде чем он сможет привыкнуть к республикам. Он чувствовал себя куда комфортнее, проводя ночи в одиночестве там, где его оставлял Союз. России точно понравилось бы проводить время с отцом. Но судьба решила иначе. Теперь СССР далеко, состояние ГДР стало сплошной загадкой, а Россия только и ждёт возможности скатить его по лестнице, а затем выбросить из их жизни раз и навсегда. Сомнений мало. Да и откуда им появится, если Федерация прямо сказал, что был бы не прочь его толкнуть? Удивляло скорее то, что он этого не сделал и даже помог. Значит, какая-то доля сожаления в нём есть и её можно использовать. Возможно, тогда ГДР и не понадобится становится сильнее. Так ещё несколько шагов через свои принципы и, кто знает, вдруг Россия смирится с сложившейся ситуацией. Всё, что нужно — это дать ему повод, чтобы снова проявить снисходительность. Притворяться больным — идея не самая лучшая, не говоря уже о всём том риске, что может возникнуть при разоблачении, хотя Германия сомневается, что ему действительно понадобится это делать: ничтожнее и жальче него здесь нет никого. Однако, смотря на своё отражение, ГДР начинает понимать, почему Россию бесит его вид. В нём слишком много печали и чаще она кажется абсолютно необоснованной, из-за чего причину хочется создать самому, и Россия это делал, а помог лишь тогда, когда убедился, что в тот момент повод для тревоги у немца и правда был. Возьми ошибку прошлого, чувство вины, добавь того, кого практически ненавидишь и вот оно — отношение РФ к ГДР. И это если брать только основы, упуская ещё множество возможных для того причин. Хотел бы Германия знать больше о том плену, где побывал Россия, о том, как его защищал Союз, как тот попался сам и, естественно, о том, что творилось тогда в голове его сына. Если это и есть причина, Германия хотел знать её, начиная с самого её зарождения. Но откуда ему это узнать? Разве ему кто-то скажет? Если шанс и есть, то всё вновь ведёт к Союзу. Чтобы спросить его о таком, придётся набраться решимости, но кроме него, не считая его сына, никто не даст тот самый ответ — правдивый, а не приблизительный или услышанный и пересказанный когда-то кем-то, чьё имя уже забыто. План остаётся прежним: ждать вечера. И он знал, чем себя занять. Может, ГДР и безактивен, но истории он любит, а единственный доступный ему способ ознакомиться с какой-нибудь из них, при этом не потревожив ни одну из республик, — взять и прочесть книгу. Тем более, книг здесь полно, а ему, как он уже говорил Украине, не мешало бы улучшить своё чтение на русском. Это станет неплохим занятием на ближайшие несколько дней. Он будет максимально тихим, менее опечаленным, проводимое время непременно даст пользу, и, конечно же, нельзя исключать того шанса, что это изменит взгляд России, что стало бы для него поистине высшей наградой. Пока что триколор об этом только мечтал. «Я не стану его жалеть!», — мысленно повторяет себе Федерация. Настрой категоричен, словно его прямо сейчас насильно заставляют принять обратное. Рядом никого нет. Единственный, кто подстрекает его за всю ту сдержанность и частичную обходительность в сторону немца — он сам. Он знает, насколько это всё глупо, знает, что его упрямство просто отвратительно и, возможно, даже бессмысленно. Осознать всё это он вполне способен, а вот исправлять и не собирается. Несмотря на ошибку прошлого, он доверяет своему чутью, и оно велит ему, — нет, скорее, пронзает копьями-мыслями о том, чтобы убрать ГДР как главного раздражителя и причину всей боли. Мол: «Уберёшь — и боли больше не будет, никаких копий». А до тех пор оно окутывает всё его тело необъяснимым дискомфортом каждый раз, когда он находится с триколором рядом. Порой РФ кажется, что что-то не так с ним самим. Словно в нём что-то есть, какая-то личность, и её страх как бесит ГДР. Именно она заставляет Россию звереть по причинам, которые тщательно отыскивает сама. И пусть РФ понимает даже это, пусть осознаёт и примиряется с тем, что не совсем здоров, — он не будет этого менять. Смысла в лечении нет, если возбудитель «болезни» находится рядом, считает он. Но всё можно взять под свой контроль. Зачем же нервничать и упрекать, когда можно приказывать и наслаждаться своим главенством? Зачем, когда на нём можно выплеснуть гнев за то похищение нацистами и многое другое? «Зачем я дал ему аптечку?», — более спокойно спрашивает Россия и опирается об спинку стула обеими руками. Последний разговор с казахом вынудил его вернуться в свою комнату, но обиды на того он не держал. Вдруг слышимый в голове голос становится довольней: «Лучше бы дал ему не те таблетки. А ещё лучше — оставил бы его там. Хотя нет. Его нашли бы другие и точно помогли, а так он в комнате один. Помучится, покорчится». СССР оплошал, приведя ГДР сюда. Если тех проблем с давлением окажется мало, всегда можно добавить новых. Эта мысль накаляет разыгравшийся азарт России. Пока что он слабый, однако всякий пожар начинается с маленькой искры, верно? Кто-то просто обязан понести ответственность за то, что его схватили, что били, что потом захватили его отца. Будь его воля, Россия снял бы всю накопившуюся злобу персонально на самом Третьем Рейхе, но за всё последующее время со дня вызволения о нацисте парень больше не слышал. Союз ему не говорил об этом, хотя… Если так подумать, он не говорил ничего и, игнорируя многократные просьбы, не брал его с собой на работу. А этого гадёныша, Германию, он, оказывается, встречал и провожал ежедневно чуть ли не два месяца. И разве это не заслуживает гнева в его сторону? Хотя бы это. Разумеется, Союзу Россия мало, что способен предъявить, но не ГДР. «Я не должен его терпеть», — думает Федерация. Зарождалась новая идея, новый план. Он решил, что нужно перестать упрекать немца лишь тогда, когда терпение становится на пределе. Ещё не хватало, чтобы кто-то подумал, что он чего-то боится. Например, что вся та плохая история повторится. Если уж нападать, так нападать постоянно. Не сбавлять обороты. И если СССР не берёт его с собой, если, как и остальных, пытается отгородить от самостоятельности, он сам создаст себе власть и почёт. Он займет свою не великую, но всё-таки главенствующую роль прямо здесь, в этом доме. Сначала об этом лучше будет умолчать, однако, когда он добьётся цели, хотя бы приблизится к ней, не известно почему, но он уверен, что СССР улучшит о нём своё мнение — не начнёт уважать или одобрять такой поступок, но это наверняка даст ему понять, что Россия давно способен действовать в своих интересах и скорять к себе, кого считает нужным. Возможно, тогда папочка, наконец, увидит, что его сын уже готов покинуть стены дома и взять на себя хоть какую-то ответственность. Не вечно же ему теперь прятаться, из-за той своей ошибки. Если вся причина такой повышенной безопасности и заключается в том, что Россия побывал в плену, нужно показать, что теперь в этом нет необходимости. Жертва превратится в охотника и тогда он навсегда распрощается с клеймом обиженного мальчишки, которого следует оберегать во избежание очередных глупостей. С пятнадцати лет РФ во всю рвался в бой, показывал верность. Лишь тот случай заставил погасить его пыл. Но, как видно, ненадолго. Он устал, что отец считает его слабым, равным остальным, но то, что Союз вздумал компенсировать ущерб, полученный из-за ухода республик, приведя ГДР, — ещё большая глупость. Кроме того, это замечательный повод для России вернуть всё, как было, убрать руки СССР с руля и приняться управлять своими поступками самому. Он должен показать, что изменился, что ему надоело сидеть здесь и то, что он не будет вечно тихим и послушным. Хоть он и любит отца… Да и не в нём дело. Причина лишь в оставшейся злости. Он рвётся к свободе. Не сильно-то он отличается от своих братьев. Германии подростковый возраст не мешает. Мёртвому в принципе уже ничего не может помешать. «Мёртвый» — потому что малоэмоциональный, и он уже привыкал так себя называть. Само собой, его задевали все проделки России и каверзные расспросы некоторых республик. Была масса и других причин, которые он старался держать внутри, но чтобы вспылить на их фоне — их мощности не хватало. ГДР молчал о многом и неспособность сделать это в полной мере возвращала его виду большей живости. Он полагал, что у него просто ещё не настал тот период, когда он поймёт, что должен бунтовать, хотя, по правде, сомневается, что подобное вообще с ним произойдёт, и пока что ситуация складывалась палкой с двух концов: с одной стороны, он — пример спокойствия и душевная отрада для Союза, а с другой — открытый для нападений уже созревших на то республик. Что потеха одному — для второго горе. Оставалось надеяться, что в этом безумии найдётся та самая золотая середина. Одно время Германия верил, что без эмоций жить удобно. Нет ни злости, ни сожалений, ни грусти. Но оказалось, что так лишь сначала. Вскоре к нему пришло неизбежное — осознание, что чего-то не хватает. Чего-то довольно важного. Такая нехватка уже давно терзала его. За исключением одного. Он чувствовал, что причина не совсем в его малой эмоциональности; она в чём-то, что находится гораздо глубже. За время, проведённое в комнате, ГДР снова и снова пересматривал произошедшие с ним события. Его интересовало время до прихода Союза. Это стало значимым для него моментом, но более важной задачей для него оказалось найти ответы на вопросы, касающиеся его личной жизни, поскольку воспоминаний о прошлом у него просто не было. Он усердно старался вспомнить хоть что-то, любой фрагмент. Уже и не имело значение, как много в нём будет смысла, важна была сама цель. Но пусто. Старания открыть в памяти нужную дверь не дали ничего. Для ГДР такой итог был совсем не удивителен. Это ведь далеко не первая его попытка, и прошлые не отличались большим успехом, как и сегодняшняя. Его скорее поразило бы, если бы он таки смог что-то увидеть; поэтому полученное мало что меняло. И всё же у него был повод для своей небольшой радости. Состояние улучшалось. Иногда он всё же сомневался и это было небезосновательно, однако в сравнении с тем, что он испытывал на ступеньках, хотелось сказать, что всё уже отлично. Прошло ещё пару часов, прежде чем Германия вновь решился покинуть свою комнату. До этого он уже выходил. Попытка пообедать обвенчалась отнюдь не успехом: тошноты, как и прежде, не возникало, но принимать пищу его организм не желал. ГДР собирался игнорировать это и не показывать, что что-то не так, хоть в то время рядом с ним никого не было, однако его остановила боязнь сделать себе же хуже. Ему совсем не хотелось оправдывать слова России насчёт возврата завтрака, и его обед остался дожидаться более подходящего момента. Шло время, но чувства голода так и не появлялось. «Плохой признак», — подумал немец. Чем это плохо — не знал, из-за чего и не совсем верил, но слышал он это неоднократно, и это сбивало его с толку, заставляло считать происходящее проблемой. Правда, совсем незначительной. ГДР не сильно беспокоился за себя. Да, пока болело, пока он чувствовал прямой риск здоровью и жизни, он был напуган, но сейчас он стоит на ногах, а значит, весомых причин для волнения нет. Так триколор и вернулся на исходное безразличие к себе, и одна из немногих вещей, что теперь могла его озаботить — поиск какой-либо литературы, что поспособствовала бы его нахождению здесь. Ради осуществления этой цели пришлось показаться перед остальными. Доставать что-то из полок он не осмеливался: боялся, что поставленная не на своё место книга или прочее могут взбесить Россию и его единомышленников, потому он двигался неспешно и осторожно, попутно стараясь запомнить где что лежит. В доме было много мест, где он видел книги, и он думал о том, чтобы проверить чуть ли не каждую, но его будто что-то держало и он продолжал аккуратно обыскивать самые непримечательные, забытые всеми углы шкафов в надежде обнаружить действительно интересный рассказ. Поскольку находился он в так называемой комнате отдыха, его одиночество в ней автоматически сводилось на нет. Из присутствующей троицы, состоящей из Узбекистана, Таджикистана и Азербайджана, последний беспокоил его меньше всего. Их частые взгляды давили и, казалось, были ощутимыми, но ГДР напоминал себе, что иначе здесь просто невозможно. Он не обращал внимания на то, чем те заняты. Видел лишь то, что Азер, как и в большинстве случаев, так же предпочитает быть в стороне от остальных. Германии казалось, что он может его понять. Некоторые действительно чувствуют себя значительно лучше, находясь наедине с собой, и это не тот случай, когда, устав слышать тишину, проявляется мораль вроде того, что, как бы там ни было, рано или поздно всё равно захочешь вернуться к обществу. Забыть гораздо проще, чем приучиться, и порой такие люди просто не испытывают нехватки общения. Замечаемое немцем поведение Азербайджана так и напрашивалось на отведение именно к такой категории, и по сравнению во многих пунктах оно совпадало, но не знал триколор того, что не так давно — за день или два до его прибытия — Азер стал очередным желающим в очереди тех, кто стремился к свободе, и тогда назвать его молчаливым было нельзя. Долгое время он, как и другие, старался скрывать свои мечтания, однако в тот день решил, что уже достаточно. Если смогли другие, то и у него есть шансы — убеждал он себя. Но стоило ему начать, тут же пожалел. Почувствовал себя мелочью, просто ничтожеством, что предстало перед чем-то непомерно сильным и, возможно, даже опасным. Разговор почти сразу перешёл в какой-то скандал, да ещё и Союз был не в настроении. Лишь когда коммунист начал его отчитывать, а это было только начало, Азербайджан понял, что смелости у него куда меньше, чем он себе представлял, а о настойчивости говорить и вовсе не приходилось. За одно мгновение он превратился в напуганного мальчишку, что совершил самый необдуманный поступок своей жизни. СССР был по-настоящему зол в тот момент, но теперь уйти Азер мог исключительно с его разрешения. Через каких-то десять минут парень уже проклинал самого себя за такую дурацкую и абсолютно бесполезную идею выпросить хоть какую-то независимость. Тогда-то он и вернулся к привычному тихому поведению, тогда его молчаливость и начала успешно прогрессировать. Союз не видел в этом проблемы даже после того, как смог успокоиться. Иногда суровость в воспитании необходима всем. Не он виноват в том, что тот осмелился говорить с ним на самую нелюбимую им тему, и Азербайджан знал это. Но ничего. Зато теперь он хорошенько подумает перед тем, как снова завести речь о независимости и своих правах, а его молчание послужит хорошим признаком покорности. Так, в небольшой борьбе за свою мечту, Азер лишь добавил себе лишних проблем, заработал пару дней неодобрительного взгляда в свою сторону от Союза, а вдобавок получил ещё и поучения от России (Федерация думает, что такие действия сблизят его с отцом). После такого особо разговорчивым не станешь, но, на самом деле, это практически не принесло никаких изменений в жизнь Азербайджана. Новшества претерпело, по сути, два пункта: осторожность в общении, которая повысилась в несколько раз, и предчувствие. Чуть не нарвавшись на настоящий скандал, во избежание повтора подобной ситуации у парня выработалось настоящее чутьё, предупреждавшее его о приходе России или СССР, а тем более, если кто-то из них не в настроении. Само собой, Азербайджан не верил ему целиком и даже после того, как ожидание оправдывалось, продолжал относиться довольно скептически, однако, верь не верь, а нарываться на новые проблемы хотелось меньше всего, из-за чего он постепенно начал прислушиваться к этому чутью. При всём этом Азербайджан продолжал отрицать его существование и, естественно, никому о нём не говорил — даже в качестве «интересной» истории он не видел в этом смысла, — соответственно, ГДР и примерно не мог догадываться о подобных трюках. Поэтому, когда, отдалённо зачуяв неладное, Азер встал и пошёл к выходу, немец не заподозрил ничего необычного. Да и как он мог? Вид республики был преимущественно спокойным, никакой спешки или взволнованности. ГДР не смотрел на него. Лишь боковым зрением он заметил, как тот уже выходил из комнаты, но всё его внимание сейчас было сосредоточенно на самой нижней, местами запылённой полке с книгами — кто-то явно мухлевал во время уборки. Обложки некоторых из них были слегка потёрты, а несколько книг и вовсе выглядели так, словно их в руки брал ещё сам РИ. Истрёпанный вид не делал их для немца менее интересными и он не стал бы от них отвлекаться, считая, что проблем возникнуть не должно, а если и появятся, то причиной будут разве что сидящие неподалёку прихвостни России, однако, стоило ему поверить в собственные убеждения, на пороге появился сам РФ. Азеру повезло: он Россию избежать смог, а вот Германия, увидев того, быстро понял, что никакой режим незаметности ему уже не поможет. Сидя на полу среди аккуратно разложенных книг и найденных старых записей, он вновь был вынужден смотреть на Россию откуда-то снизу, пусть и сдалеку. Взгляд Федерации выражал какое-то удивление. Он старался не показывать этого, но он живой и, что порой хочется опровергнуть, у него есть чувства, эмоции и скрыть их было не так-то легко. РФ даже не знал, как описать своё состояние, смотня на того, кто недавно просил о помощи, а теперь с более менее здоровым видом рылся по полкам. Россия ощущал какой-то обман (от самого себя). Наверное, так себя чувствует врач, который поставил страшный диагноз, но скоро его пациент чудом выздоравливает, и он должен был бы радоваться, но он растерян и пытается понять: в какой момент всё вдруг пошло иначе? Конечно, то, что ГДР стало плохо — это не значит, что так будет длиться до самого конца, и Россия это знал, но его это будто расстраивало. РФ не любил, когда все шло не по его задуму. Раньше в не идеальной системе жизни их семьи уже случались сбои, но именно ГДР ломал её со всех возможных сторон, начав при этом с самой важной для России — с Союза. Тут сын коммуниста вспоминает о всех тех словах и обещаниях, которые дал себе, скрываясь в комнате от чужих взглядов и осуждений. Заглянул он в эту комнату на самом деле случайно — просто ненароком заметил ГДР и повернулся — нарочно преследовать немца, как цель, он не намеревался, но из-за выбежавшей на рельсы собаки, поезд останавливаться не станет. Россия не может пропустить триколора хотя бы потому, что желает получить объяснения такому чудесному выздоровлению и причинам, которые заставили его обложиться книгами. Смущало лишь одно — присутствие ещё пары республик, хотя на самом деле это мало что меняло. Узбекистан и его дружок могут влезть в разговор, сказать что-то лишнее, однако против России они точно не пойдут. Окинув спешным взглядом подозрительно тихих сегодня парней, РФ перешёл порог и обратился к неспускающиму с него глаз немцу. — Уже здесь? — с откровенным безразличием спрашивает русский. Он осматривает комнату, словно никакого собеседника в ней нет, но вскоре всё же останавливается на сидящем на полу ГДР, что в некоторой растерянности пытался подобрать слова. — Эм… Да, мне уже лучше. РФ слегка кивнул. Резко перевёв внимание к сидящим неподалёку республикам и заставив их вернуться в прежние положения, продолжил: — Ненадолго. Он неспешно проходит мимо немца и тот затихает словно зверёк оказавшийся вблизи хищника. ГДР не мог разгадать причин такой переменной агрессии Федерации, но понимал, что вероятно с этого момента всё снова вернётся к ссорам, недоверию или чему-то гораздо худшему. Он надеется, что его предположение окажется ошибочным, но не может найти ни одного подтверждающего это аргумента, когда, проходя рядом со столиком, Россия вдруг ни с того ни с сего, якобы случайно, цепляет и сбрасывает оттуда уже выбранную Германией книгу. Медленно и непринуждённо. Триколор слегка вздрагивает от неожиданного звука упавшей книги. Больше всего его не ожидали Узбекистан и Таджикистан, однако присутствие здесь России вполне оправдывало такие сюрпризы, потому они практически не удивлялись происходящему и старались делать вид, что совершенно не заинтереваны в этом. Если бы не тот взгляд РФ в их сторону, они вели бы себя не так скромно. Единственный, кто сейчас мог смотреть на Россию со всей своей растерянностью — тот кому и посвящался такой настораживающий жест. ГДР был не столько напуган, сколько удивлён, но первого тоже хватало. Россия заговорил непривычно спокойным тоном: — Меньше бы ты устраивал здесь беспорядок, — триколор хочет оправдаться, сказать о его же действии, но не осмеливается даже открыть рот, и делает правильно. Россия медленно разворачивается. — Уберёшь это. Чтобы, когда я вернулся, о твоём присутствии здесь не было ни одного упоминания. Из необъяснимой недоброжелательности к немцу, от услышанного на лице узбека появляется сдержанная улыбка. Его друг сразу замечает её. Они считают, что сейчас РФ совершенно не обращает на них внимания, однако ошибаются и едва не вздранивают, когда тот, словно выстрелом, резко делает им замечание: — А вы чего тут расселись? — улыбки вмиг исчезают. — Разве не помните, что Союз давал вам поручения на сегодня? Теперь на лицах виднеется недовольство. Вспыльчивый характер легко находит поводы для этого, но парни сдерживали себя и, встав со своих мест, направились к двери. Ещё долго Россия ловил на себе какой-то обиженный взгляд узбека. Ему приходилось видеть подобное уже десятки раз, и, как и прежде, во что-то более серьёзное это не переросло: даже бунтующие за независимость республики не осмеливались испытывать судьбу, нагнетая на любимчика СССР, потому в свою очередь РФ провожал их молчаливым, самоуважающим взглядом. Он обожал своё превосходство, но это не отвлекало его от желания уничтожить ГДР быстро или постепенно, и, как только прогнанные республики покинули комнату, он повернул к нему голову. — Чтобы я тебя не видел, — мёртво произносит русский, уже отталкиваясь в сторону выхода. Аргументировать свой уход он мог тем, что за Азербайджаном и Узбекистаном ему, как старшему, не помешало бы проследить, но он не собирался отчитываться перед Германией. Свою мысль он дал ему понять ясно, теперь стоит лишь немного подождать, чтобы проверить послушается ли триколор его приказа снова. Конечно послушается. На это у России так же хватает уверенности и он с привычно серьёзным настроем выходит в коридор и быстро теряется из прямоугольника дверного проёма. ГДР только и слышал его отдаляющиеся шаги. Ему было в недомёк, что сейчас произошло, и многие ситуации с Россией завершались именно этим чувством. К чёрту ту историю про плен, о том как схватили Союза, как всё было плохо, к чёрту всю истрию в принципе! Это не оправдание, думает немец. Такому поведению Федерации нет никакого оправдания. Чем дальше, тем всё глупее это выглядит, и такое безумное однообразие между скачками настроения России начинает что-ли раздражать его. В голове ГДР возникает мысль, которую он считал бы до этого странной и довольно рискованной, хотя сама она проста, как и поводы, с помощью которых Россия уже не раз пытался подавить его и опустить в глазах их небольшого республиканского общества. Германия подумал о непокорстве. Это было для него даже несколько необычно, но здравый разум, как ему казалось, вдруг спросил: почему я должен слушать Россию? И ГДР не стал бы об этом рассужать, слепо стараясь угодить РФ, однако почти каждый его упрёк был столь абсурдным, что, чем дальше, тем больше недовольства они вызывали в ответ. Так или иначе, лишь Германии решать, что ему делать и, если Федерация отказывается это понимать, придётся показать ему это настолько прямо, насколько только возможно. Россия сказал убрать устроенный беспорядок и уйти. Зачем было сбрасывать оставленную на столике книгу остаётся для ГДР загадкой, но книги, положенные на пол, он непременно сложит на место: это было бы правильно и вполне объяснимо, в отличии от приказа скрыться с виду. Что-то совершенно новое начало пробуждаться в Германии. Желание унять самоуверенность России, порождало в глубине дух противника, а непонимание наконец переростало в обиду. Бороться против РФ да ещё и, по сути, в его доме — безумно глупая мысль, но никто не говорит о борьбе, — скорее небольшой протест. Германия нарочно не уйдёт отсюда. Он будет ждать, чтобы Россия увидел его и тогда… А хорошая ли это идея на самом деле? Складывая книги обратно на пыльную полку, парень вдруг замер. Задумавшись над этим вопрсом, он словно провалился в себя. Что будет, когда Россия вернётся? Что скажет, увидев своего ненавистника? Точно не похвалит. Германия смещает затуманенный взгляд к двери, словно должен был бы кого-то там увидеть. Ещё секунда, и он выныривает в реальность. — Чёрт. С чего мне его слушать? — возмущённо говорит он себе и, хоть находится здесь один, старается делать голос потише. Вернув все книги на место точно в том же порядке, в каком они располагались до его прихода, ГДР встал с пола. Стряхнул со штанов пыль, поправил одежду — было бы перед кем выхорашиваться. Но кое-что таки не оставляло равнодушным. Смотря на сброшеную Россией книгу, словно на свою подругу по несчастью, ГДР почувствовал себя его братом — тем братом, которого старший всегда старается морально «заклевать», в гнезде ведь не место слабым. Под тягой таких мыслей, триколор наклонился и уже скоро книга была поднята. В силах сопротивления угрозам, Германия не отличался от неё практически ничем — он отправлялся в свободное падение и по итогу принимал удар. Вот только его уже никто не поднимет, никто не поможет, и, если на то пошло, он сам должен взять и подняться на ноги. «Не поддаваться словам России», — это то, что он стал повторять себе, подходя к креслу, кстати, к тому, которое, судя по всему, является любимым местом РФ. Возможно, Германии строило бы бояться, сомневаться, но он старался внести в свой облик больше наглости — по-видимому, для самого себя — нужно же с чего-то начинать. Холодность, надменный взгляд. ГДР, наконец, узнаёт, что хотя бы способен подобное изобразить, и внутренне это возбуждает в нём гордость. Однако перед чем? Вся его напыщенность жива ровно до того момента, пока рядом никого нет и он понимает, что стоит кому-либо сейчас войти в комнату, все его планы мгновенно канут в Лету. Переживая, что всё вновь может вернуться на исходную, ГДР принимает решение действовать немедленно и усаживается в кресло, подобно школьнику, что, после звонка, последним из всего класса добегает до своего места. Действие простое, и Германия это понимает, но ему казалось, что сил он потратил на это немерено. Ему было слегка не по себе из-за чувства, будто ему пришлось кого-то прогнать, чтобы сесть сюда, но, в какой-то мере, это того стоило. Кресло оказалось довольно удобным. Сравнивать его здесь с чем-то другим было сложно, однако теперь ГДР понимал, за что Россия мог его ценить. Триколор с осторожностью усаживается удобней, кладёт книгу себе на колени, пристраивается, уже с чуть большей смелостью прислоняет спину к мягкой обивке и под конец беспокойно вздыхает. Ему неймётся от мысли, что Россия увидит его здесь, что он должен увидеть. Германия не может гарантироват себе, что не сбежит преждевременно, и чувство сомнения накатывает на него волнами. Не заметив, что принял позу мыслителя, он решил взвесить все «за» и против. Вгляд тревожно уставился в ковёр, сердце колотится, отдаёт ритм по всей груди. Он с удовольствием утонул бы в собственном сознании, но сейчас он не мог, и когда из коридора вдруг послышались чьи-то голоса, его просто вышвырнуло в реальность (ещё немного фантазии, и он услышал бы как вслед за ним захлопнулась дверь). Парень отреагировал незамедлительно. Спохватился, уже был готов вскочить с сидения, но только напрягся в ногах, вспомнил, что обязан держаться до последнего, кто бы там не был. Он тут же попытался унять скопившуюся энергию. Волнение мгновенно нагревает его тело до нездорого состояния, и он сомневается во всём: в идеи, в своих силах, в реакции России. Он просто напуганая не значимая ничего республика желавшая кому-то что-то доказать. В каком-то бреду он принялся мысленно повторять: «Я ничтожен. Я никто. Я. Никто». И чем ближе голоса, тем сильнее паника. Она растёт, растёт, немец и не замечает того, что почти не дышит. Он ощущает лишь давление со всех сторон. Оно так же увеличивается, принося ему дискомфорт, и ему казалось, что скоро он не выдержит, однако в один миг всё это давление, как одна большая лавина сходит с него как только он слышит, что те двое — он думает, что двое — зашли в какую-то из комнат. Щелчок двери, и Германия с трудом заставляет своё застывшее тело сделать выдох. Жар постепенно сходит. В последний раз ГДР приходилось испытывать такое, наверное, лишь в тот день, когда Союз собирался его пристрелить. — Боже, Союз… — тихо произносит триколор, прикрывая ладонью глаза. — Заберите меня. Каких-то несколько секунд и столько нервов. И ведь это ещё даже не Россия. А с Россией, что будет? Сразу в обморок? Это, конечно, уже слишком, но приятного точно будет мало, а точнее, абсолютно нисколько. И снова вопрос: а стоит ли оно того? Германия не мазохист — насколько ему известно — ему нет никакого удовольствия от такой психологической встряски и дозы полученого адреналина, но спустя недолгие полминуты размышлений он принимает всё то же странное для себя решение. ГДР вновь садится по-удобней, поправляет книгу и ждёт. Ждёт, когда его накроет следующей волной стресса, зная, что она может оказаться ничуть не меньше первой. Смелость это или глупость, определить было трудно, но парень мог предугадать точно одно — медаль за это ему не дадут. Нога дёргается сама собой, когда он слышит шаги того, кто, судя по всему, поднимается с первого этажа. Волна не успевает: теперь триколор успокаивает себя гораздо быстрее, и всё, что у него остаётся — напряжение в мышцах и, как последствие, раздражённость из-за собственной дёрганости. Желания вставать с нагретого места было всё меньше, потому, отбрасывая всякие мысли о побеге, Германия настойчиво взялся за книгу лежавшую на его ногах и, как полагается новоиспечённому читателю, открыл первые страницы. Он сделал это не для виду. Он действительно полностью отдал своё внимание увиденному тексту и сделал это настолько самоотверженно, что в итоге даже не заметил, кто прошёл мимо двери. Но кое-что определить он таки смог: это точно был не Россия, та республика видела, что он здесь, и это был парень. На самом деле, первого пункта для немца было вполне достаточно. Цель его, конечно, не совсем благородная, однако вариантов немного и, пока настанет тот самый момент, есть время. Мало или много, — в любом случае, он знает на что его потратит. Хромающее восприятие русской речи вело ГДР к тому, что его чтение не имело ничего общего со словом «быстро». Более того, ему не раз приходилось проходиться по одним и тем же строкам, чтобы убедиться в том, насколько правильно он понял прочитанное. Благо, времени у него для этого оказалось вполне достаточно. Казалось, он уже вовсе позабыл о том, кого здесь ждёт, о том, как поначалу было морально неудобно сидеть в этом кресле, и к чему его поступок может привести в итоге. Утопив сознание в словах и строках, что ведали собой различные сюжеты, Германия действительно забыл. Какой Россия? Какое неудобство? Теперь он тёрся в кресле, как ему было это угодно. И был бы он счастлив не вспоминать о том, почему сейчас здесь — в этом доме, в этой комнате и именно в этом кресле. Но, судьба свершила то, чего от неё и ожидали. Россия вернулся. По большей мере, РФ не планировал проверять исполнит ли Германия его приказ, к тому же, он не видел причин сомневаться в своём главенстве и важности своих слов. Он совершенно не тяготил себя мыслями о каком-то непослушании со стороны ГДР: для него это звучало, как какая-то глупая выдумка; и потому, когда, размышляя о личном, он проходил мимо той самой комнаты и увидел немца, удивлению его не было предела. Федерация остановился и скоро в его взгляде читалось возмущение. Словно лесной пожар он получил свою первую искру и теперь она быстрыми темпами сжигала всё внутри. Под таким напором было трудно устоять, но Россия и не собирался. ГДР замечает республику лишь в тот момент, когда его нога ступает на порог. Первая секунда пролетает бессмысленно, и лишь на следующей он с ужасом осознаёт, что хорошего от этой встречи ждать не стоит. Германия мгновенно закрыл книгу, готовясь слушать. — Кажется, я говорил, чтобы ты убирался отсюда. — Почему? Федерация останавливается на полпути к нему. — Что значит «почему»? Потому что я так… — А-а. Ты так… — спокойно перебивает триколор. Ошеломлённый внезапной наглостью, РФ вновь начинает напоминать Союза, — родня как никак. Ему трудно подобрать ответ и это раздражает его сильнее. — Да, я. Или считаешь, что мои слова пустой звон? — А чем мои хуже? — Германия встаёт с кресла. Большого значения, как оказалось, оно не имело. Слова, поступки — вот, что красноречиво. Он осторожно положил книгу на сидение и быстро отпрянул к стене, увидев, что Россия направился к нему. Когда немец выровнялся, тот остановился. Россия выглядел сердито. Явно хотел ударить, потому и шёл. Но почему? Внимательно вглядываясь в его глаза, ГДР заметил, что за тем гневом они скрывают какую-то печаль. Скоро он поднял руки, расправил ладони, как делают в знак обезоруженности. — Ты чем-то расстроен? — Разве что твоим существованием. — Я серьёзно. — А я здесь, по-твоему, шутками разбрасываюсь. — Россия. Я не знаю почему, но утром ты помог мне, теперь ты снова нападаешь. Тебя что-то беспокоит. Вот и всё. — Скажи ещё, что я психически болен. ГДР продолжает держать руки на случай чего. Думает, затем отвечает: — Тебя тревожит прошлое? Ты боишься, что немцы снова обманут, что ошибки будут неисправимы? — Заткнись! — спешно произносит сын коммуниста. — Я не говорил тебе ни о какой ошибке. Откуда ты… Германия даже улыбнулся бы тому, что разговорил Федерацию, но напряжённая обстановка съедала любой позитив ещё в зародыше. — Ошибка? — с неким непониманием и загадкой в голосе говорит ГДР. — О чём это ты? А ведь и правда. Он не указывал конкретно на кого-то. Осознав это, Россия вернулся на исходную. — Не твоё дело. Неожиданно для себя Германия вдруг делает шаг вперёд. — Не моё? Да ты каждый день думаешь, как бы мне голову оторвать. Хочешь мести, хотя говоришь и знаешь, что ошибка твоя. — Ну всё. Россия воспринимает его слова исключительно, как обвинение и в гневе срывается вперёд. ГДР вновь успевает отойти, однако далеко сбежать не получается: сделав несколько шагов назад, он попадает в угол. Будучи напуганным перед неизвестным, он пытается отвлечь того, успокоить. — Вот видишь. Ты срываешься на меня. На меня. Я имею к этому отношение. Разве у меня нет права знать почему? РФ грубо отталкивает протянутые для зашиты руки немца в сторону. Германия не прислоняется к стене лишь ради того, чтобы не выглядеть вкрай беспомощным. Слабая тянущая от окна прохлада, рядом с которым они стояли, не могла остаться не замеченной, но всё кругом просто терялось в небытие, пока взгляд ГДР бездвижно уставился в своего обидчика. В ярком белом свете он выглядел не менее устрашающе, чем там — во тьме. Желание было одно — найти спасение. — Уж как-то слишком ты бодр, как для того, кто ещё утром не мог на собственных ногах устоять. РФ неожиданно замахивается и Германия боязливо вздрагивает, когда звучный удар достаётся стенке шкафа, расположенной сбоку от немца, — тогда-то инстинкты и вынуждают его вжаться в стену и затаить дыхание. Россия с любопытством наблюдает за реакцией триколора. Ему нравится. — Следующий удар будет в тебя, можешь не сомневаться. — Если хочешь ударить, так почему до сих пор этого не сделал? — Германия сам не понимает, что заставляет его говорить. Его взгляд полон страха. Весь мир просто перестаёт существовать. Он опускает голову, чтобы не видеть последствий своих слов, с ужасом ожидает резкий прилив боли, однако вместо этого Россия наклоняется к нему и тихо, словно по секрету, отвечает: — А тебе так нетерпится? Позволь, я дождусь более подходящего случая. И я не погрешу сделать это даже на виду у остальных. ГДР не решается поднимать взгляд. Удовлетворившись своей собственной властью, Россия отстранился. Ещё пару секунд он смотрел на ГДР, однако, поняв, что дело это гиблое, развернулся и ушёл. Германия сглотнул и прикрыл глаза. Впервые за долгое время Федерация почувствовал пустоту своих слов, и вместо наслаждения от очередной порции угроз, он начал испытывать некий стыд. Говорит он красиво, но где доказательства? С этим рейховское отродье было право. Что-то мешало России ударить его. Прежде РФ имел дело лишь со своими родственниками, — сводными и не сводными. И всё было предельно просто: угрозы имели значение, ситуация требовала драки — он шёл в драку, нужно было защищать — защищал сразу. Так в какой момент он стал столь болтлив и бездействен? Такое поведение больше походило на то, что ГДР ему не безразличен. Вероятно дело в том, что он чужак в их семье и наносить ему вред, как постороннему, было чем-то не привычным, но, вопреки собственному нежеланию, Россия не мог не подумать о том, что, изначально поставив для себя цель, как можно меньше пересекаться с триколором, он сам же искал повод его увидеть. Он говорит с ним, приближается, будто в этом должен быть какой-то смысл, и вот уже второй день находит причины прикасаться к нему — будь то удушение, либо же эдакая забота о здоровье и его проверка. Конечно, Россия не позволял себе верить в возможность существования даже какого-то тысячного процента осматриваемого как симпатию в сторону ГДР, но факт того, что он не может провести ни дня не думая о нём, был уже неопровержим. Практически до самого вечера он не мог выкинуть из головы вопросы, что задал ему немец. Впрочем он и не пытался. Более того, Россия начал повторять его слова. Он спрашивал себя снова и снова, пытался отвечать, оправдываться, но ничего подходящего на ум не приходило; только и того, что он всё больше сомневался в том, что Германия будет молчать. То есть… Молчать он будет. Но РФ не исключает, что, как новая и пока что интересная ему игрушка, Союз может проявлять к нему особую внимательность и быстро заметит какие-то повреждения. Начнёт задавать вопросы, и вот здесь России уже становится непонятно: ГДР решится говорить или умолчит? Федерация пытается представить себя на его месте, хотя не видит смысла в скрывании правды. Разве не проще просто признаться? Разве не это избавление от мучений? Не шанс на то, что обидчик будет наказан? Разве на самом деле что-то мешает сказать? Россия задумчиво склоняется над пустым обеденным столом, и продолжает называть поступки Германии глупыми, пока вдруг не обнаруживает, что помимо прочего между ними имеется определённое сходство. Россия по-прежнему хочет стереть это из своей памяти, но, словно на зло, пятна тех воспоминаний въелись настолько сильно, что отчиститься от них было просто невозможно. Как сказал бы специалист, с этим можно только смериться и спокойно жить дальше, но РФ даже не собирался принимать это как должное, ровно как и признаваться. Это сейчас Россия может смело сказать, что думает (кому-то из семьи, насчёт других стран — ещё не известно), а в тот самый период, когда он вернулся из плена, и даже когда следом за ним вернулся Союз, он почти не говорил — только время от времени раздражённо отвечал на некоторые вопросы или излишние заботой советы. Он был до жути вспыльчив и не хотел ничего говорить. Вот просто не хотел. Не мог. А скрывать-то там по сути было нечего. Ничего из ряда вон с ним точно не происходило, но, наверное, ещё тогда самые болезненные удары для России были те, что задевали его самолюбие и хоть какое-то уважение в глазах других республик. Для него было бы целым испытанием признаться кому-то в том, что он не смог постоять за себя, потому его слова часто переходили в скрытую агрессию. Даже Казахстан так и не был посвящён в детали тех дней; спустя долгое время он узнал лишь обобщённые факты. Россия ещё множество раз думал о том, чтобы рассказть о своём пленничестве, и так случалось всё чаще, ведь его боль постепенно гасла, но оказалось, что держать это в тайне стало для него настоящей привычкой. К тому же, ему начало нравится дразнить своих любопытных братьев и сестру некой тайной. Союз не стал бы посвящать республик во все подробности, — насчёт этого Россия мог быть спокоен. Разочарования от того случая оставалось с каждым днём меньше, но бесследно оно не ушло. Внутри него была обида. Порой она затихала, и всё же он хорошо помнил её причины. Помнил нацистов поймавших его, помнит их форму, голоса, насмешки и самопохвалу в честь того, как легко удалось поймать самую дорогую Союзу республику. Вообще Россия не знал о чём те говорили, но по эмоциям и прочим жестам кое-что понять мог. Жалость к себе, переросла в желание отомстить. Иногда места, куда пришлись самые сильные удары напоминали о себе болью по сей день. И хоть она появлялась крайне редко, РФ осознавал, что её не должно быть вообще и иногда это сильно его беспокоило. СССР знал, что его сына били и он слышал, как тот жаловался на боль в некоторых рёбрах, однако никаких опасных повреждений не обнаружилось, потому вопрос о лечении был оставлен самой природе и необходимому на то количеству времени, а юный Федерация при необходимости обходился обезболивающими таблетками. Из советской семьи, Союз, пожалуй, единственный, кто действительно был уведомлён о том, каким образом происходило поневоление России. Он знал, что Россия лгал говоря, что боль не такая уж и сильная, что всё пройдёт — он знал, что парню необходима эта ложь, чтобы убедить самого себя. Раны зажили, а вот его память по-прежнему жаждала справедливой расплаты, — в том числе Рейху. РФ до сих пор в точности помнит, как его насильно тащили к машине. Руки были связаны — сильно не отобьёшься, но он сопротивлялся, как мог. Пробовал, считай, все возможные способы. Сдаваться явно не собирался, однако это провоцировало его захватчиков не на шутку и, когда раздражённый этим нацист пригрозил оглушить его ударом по голове, Россия самую малость притих; на самом деле единственное, что тогда остановило мужчину — это слова его напарника. Тот сказал, что у них могут возникнуть серьёзные проблемы, если с Россией вдруг случится что-то непоправимое. И всё же надолго молчания парня не хватило, — скоро он перешёл к словам, а точнее к яростному высказыванию своего мнения и просто к ругани. За это он поплатился ударом по лицу и самодельным кляпом, который затянули достаточно сильно, чтобы принести дискомфорт и надавить на края рта, где после он ещё долго не мог избавиться от ссадин. По приезду в место своего временного заключения (такой себе переходной пункт перед последней остановкой, где он должен был передаться лично Рейху), Россия начал сопротивляться снова, — наверное, чувствовал, что совсем скоро его путешествие закончится. Идя по коридорам всё те же двое нацистов ещё как-то старались держать самообладание, но как только они пришли к нужной камере и без всяких почестей втолкнули пленника внутрь, всё терпение сошло на «нет». Аргументировали они это тем, что запрещалось наносить критичные повреждения, а о всех остальных их видах — речи не было. Так, прикрыв дверь, мужчины решили быстро скомпенсировать утерянные в поездке нервы, а заодно научить мелкого паршивца держать язык за зубами и поменьше брыкаться. Особо сладко было знать, как это розозлит его папашу. Не прошло и минуты, как Россия согнулся от дикой боли в рёбрах после замаха ногой одним из нацистов, но этим худшее только начиналось и уже скоро лицо парня было в крови, глаза наполнились слезами, тело распирала дикая боль, а воздух, которого ему стало нехватать, практически не добирадся до лёгких. Парень тогда испугался. Но терпел. К счастью, много тем извергам не требовалось и кошмар прекратился так же быстро как и начался: чтобы снять напряжение, не жалеющем о содеяном нацистам хватило всего нескольких минут, да и по виду России было понятно, что ему уже достаточно. Урок он усвоил… Ещё долго он просто лежал и был благодарен хотя бы тому, что не видит, как выглядел в тот момент. Не изменилось этого и после того, как СССР освободил его. Россия не знал насколько его лицо украшено собственной кровью, но он отчётливо чувствовал каждую мелкую царапину, чего уж было говорить о более серьёзных ранах. Фантомная боль по всему телу долго преследовала его в воспоминаниях о том «тёплом» приёме. С тех самых пор его не покидали и физические упоминания о нём. Порой, рука сама рефлекторно тянулась к рёбрам, а бывало, и к лицу, словно проверяя в порядке ли оно, нет ли там царапин — тех самых царапин —, следов от кляпа. Россия практически всегда замечал, когда такое происходило и, как бы его это не беспокоило, единственное на что он стал способен за всё это время — это пара неудачных попыток отдалённо намекнуть отцу о том, что что-то не так. В итоге РФ даже не знал радоваться этому или продолжать беспокоиться. Зная лишь о некотором, уже спустя полтора месяца со дня освобожденения, Союз был полностью уверен, что его сын оправился, мысленно говорил себе, что такой жизненный урок сделает его сильнее, и Россия боялся признаться, что это не так, — тем более, когда прошло столько времени. Несомненно, Союз возмутился бы, начал указывать на возможные осложнения, на то, что Россия молчал и что решил признаться лишь сейчас — когда проблем в их семье и без того достаточно. Одни только мысли об этом заставляли Федерацию напрячься, при чём сильно. Лёгкой жизнь СССР никогда не была, потому Россия так и не смог найти подходящего момента и после. Скрывать боль стало для него более простой задачей, чем выдать правду и получить ещё больше боли от почти единственного, кого он боялся потерять и кого любил. Так он и терпел. А когда рана болела, Россия злился. Один раз при ГДР это уже произошло. Но даже если убрать боль и оставить Германию, он одинаково будет агрессивен: он видел в триколоре того, кто распорядился его поимкой, кто жаждал взять его в плен, а там, кто знает, возможно, долго и мучительно вести к смерти. Независимо от своих желаний, Россия видел его исключительно, как что-то принадлежащее Рейху и, если это так, то он был готов разорвать его в любой момет. Что его держит? РФ и сам понять не может. Возможно, непонимание со стороны отца. Всё-таки Союз на что-то надеется, и, если он избавит его этой надежды, то не сможет вымолить прощения, как бы не старался. Чести ему это не сделает. Сам факт помощи оказанной ГДР Россия воспринимал исключительно, как одолжение. Конечно, случались моменты замешательства, но свою основную позицию он знал хорошо, и защита в виде Союза не оберегала немца от возможности получить от него. Федерация сердился, вновь осознавая, что думает о мести уже которую сотню раз, при этом не действуя в реальности. Теперь уже бежать нет на кого — война давно окончена, нацисты, если можно так сказать, уничтожены — и недавно Россия был готов остыть к обиде прошлого чуть ли не окончательно. Он и сам начинал верить в то, что сможет забыть об этом, но тут СССР привёл ГДР. Один взгляд, и он почувствовал восставший враждебный дух — одна искра на сухую траву, и огонь снова вспыхнул, поглощая всё на своём пути. «Каждому действию своё противодействие», — думает Россия. Виновен триколор или нет, но он уверен: он должен отомстить. Хотя бы просто за то, что Германия вообще появился на свет. ГДР странный. За таких, как он, обычно совесть не мучает. Федерация чувствует далёкую ноющую боль, рука сама собой тянется к рёбрам.