Carpe Noctem

На холодной твердой земле под окоченевшим телом Гермионы было не так-то легко уснуть. На спальные мешки, которые она купила две недели назад в Cotswold Outdoor, еще не были наложены согревающие чары, так что даже они не могли избавить ее от дискомфорта и пробуждений каждую вторую минуту. Проворачвшись половину ночи, Гермиона смирилась и с разочарованным вздохом прижалась спиной к нейлонной стенке палатки. Глядя на луну, скрытую меланитовыми облаками, она сфокусировалась на сверчках, щебечущих в кустах, надеясь, что они принесут немного утешения ее беспокойному разуму; усталость, паника и раскаяние объединились против нее, и сомнения в правильности решения накрыли невероятно тяжелым осознанием. Было ли ее решение присоединение к Беллатрикс правильным поступком? Кроме того, что Дамблдор заверил ее в том, что она единственная подходит для этого дела, у Гермионы не было другой причины, за которую она могла бы зацепиться. Она чувствовала себя совершенно некомпетентной, словно у нее не было особых навыков или таланта, которые позволили бы ей выполнить задачу. Единственное, в чем она когда-либо преуспела, — это получать хорошие оценки в школе, а недавно, когда Блэр захватила ее разум, у нее даже пропала небольшая часть сообразительности; до сих пор Гермиона ни разу не аппарировала и не смогла научиться правильно произносить невербальные заклинания. Это было чудом, что она вообще сдала последний экзамен ЗОТИ. Она была уверена, что сочувствующий взгляд профессора Пруэтта после неудачной попытки безмолвно заблокировать ошеломляющее заклинание будет преследовать ее до самой смерти. Развернувшись, она повернулась в сторону, ее глаза задержались на клубах тумана от фонтана и темных кустах абелии перед ней. Было так беспечно с ее стороны попасть в такую ​​опасную ситуацию; она была слишком молода, слишком неопытна. Несмотря на все дополнительные уроки, которые она посетила в этом году, она даже наполовину не достигла уровня Беллатрикс. Эта женщина была чертовой преступницей, а сама она всего лишь ребенком, играющим в аврора в бегах. Гермиону накрыла волна чистой паники. О Мерлин, ей нужно бежать; нужно уйти, найти Дамблдора и сказать ему, что вся эта идея совершенно безумна. Строить из себя героя совсем не в ее натуре, и она не могла поверить, что была настолько безрассудной, чтобы думать, будто сможет пережить все приключение по охоте за corpus deus без помех, когда она даже не может спать без крыши над головой; а еще ее родители — несмотря на то, что прошло всего пару часов, Гермиона ужасно по ним скучала. Боже, она такой ребенок! Первые слезы сорвались с ресниц. Зачем надо было так торопиться, уходя вчера? Гермиона горько сожалела, что отняла те часы, которые могла бы провести с ними вместо того, чтобы бродить по затхлому гостиничному номеру, ничего не делая — те часы, которые она могла бы провести с Блэр. Если бы только Гермиона подождала; она упустила все возможности увидеть ее прекрасное лицо, была такой глупой, пытаясь дистанцироваться от нее, как будто это могло помочь ей исцелиться. И теперь, несмотря на то, что она была так близко, Гермиона понятия не имела, когда увидит ее снова — и увидит ли вообще. И когда эта пугающая возможность полностью озарила ее, Гермиона вспомнила, почему она вообще решила все это сделать. Если был хоть крошечный риск того, что она потеряет всех, кого любила, из-за иллюзорной теории превосходства крови, у нее не было пути назад. Гермиона не могла сбежать домой и притвориться, будто ничего не происходит лишь из страха, что она недостаточно хороша. Ей нужно преодолеть этот момент неуверенности в себе; ей нужно взять себя в руки и перестать ныть и подпитывать чувство собственной никчемности, прежде чем она полностью в него поверит. Возможно, она и не такая сильная, как Беллатрикс, но ею руководит то же желание, что и ей, — сделать все, что в ее силах, чтобы бороться за дело, в которое она верит, и она тоже была готова лучше умереть, пытаясь, чем не пытаться вообще. Сдерживая слезы, Гермиона кивнула самой себе. Если перетерпеть Беллатрикс значит, что однажды она снова увидит свою семью, целой и невредимой, и их жизни не будут поставлены ​​на карту, у нее нет иного выбора, кроме как оставаться с Беллатрикс до самого конца, пока она не вернет свою прежнюю жизнь — и она вернет ее! Закрыв глаза, она представила, что будет через годы после того, как все это закончится. Она видела себя сидящей в их саду одним из долгих летних вечеров с родителями и Блэр, которые стали немного старше. Они могут смеяться и делить абрикосовый чизкейк, который будет слишком большим и слишком сладким, чтобы его смог съесть лишь один человек. Блэр может рассказывать о своих детских выходках, как в прошлый раз, когда она рассказывала о мерзком деловом партнере отца, которого он однажды вечером пригласил на ужин. Блэр в то время было три года, она прыгала вокруг с леденцом во рту, который мужчина выхватил у нее, и, размахивая им перед ее лицом, сказал: «Я его не отдам, пока не получу поцелуй!» на что маленькая Блэр ответила: «Тогда оставь его себе, засранец». Гермиона представила, как все они смеются и шутят до позднего вечера, и только внезапный ливень заставит их покинуть сад и вернуться в дом, где они решат, что уже пора спать, потому что будет далеко за полночь. По какой-нибудь странной причине обе комнаты могут быть недоступны — возможно, из-за ремонта; а белый диван в их гостиной окажется слишком неудобным для сна, и поэтому мама Гермионы может предложить Блэр лечь спать с Гермионой в ее комнате, потому что кровать достаточно большой для двоих, и, конечно, Гермиона не будет ничего против этой идеи. Она побежит наверх, чтобы снять с простыней все тяжелые книги, приготовиться ко сну, а потом будет ждать — с бешено колотящимся сердцем и вздрагивающим животом, со слишком поспешно высушенными волосами, все еще немного влажными после ванны — ждать Блэр, пока последняя будет принимать душ всего лишь за тонкой стенкой от нее. И Гермионе придется использовать всю свою силу воли, чтобы не наброситься на нее, поскольку она, с покрытой лосьоном Norell NY кожей, который Гермиона слишком хорошо помнила, будет лежать всего в нескольких мучительных дюймах от нее самой. Они могли бы разговаривать часами, и Блэр время от времени поворачивала бы к ней лицо со своей неземной улыбкой, и, смеясь, Гермиона чувствовала бы прохладу мятной зубной пасты на своем лице; взгляд Блэр мог бы метаться между глазами и губами Гермионы, как если бы она притягивался к ним, и Гермиона на какое-то время забыла бы, что Блэр смотрит на всех одним и тем же заинтересованным взглядом, и могла бы притвориться, что только на эту ночь он мог означать нечто большее; нечто настолько интимное, на что мог намекнуть только безмолвный взгляд. И, несмотря на то, что все это будет происходить летом, с приближением утренних часов в комнате может стать на несколько градусов холоднее; снаружи может прогреметь первый раскат грома, и Блэр — хоть она и не боялась гроз — могла бы ощутить небольшую тревогу, когда рокот бы усилился и стал слишком громким и пугающим, заставляя ее вздрогнуть. Гермиона колебалась бы целую вечность, прежде чем собраться с силами и придвинуться ближе, пока ее грудь не прижмется к теплой спине Блэр. Она смогла бы услышать, как та вдохнула от удивления, но не позволила бы себе вздох. Она накрыла бы ее руку своей, кладя дрожащую ладонь на ключицу, и прижимая Блэр к себе настолько близко, насколько это физически возможно. Ее могла бы охватить дрожь, когда их обнаженные ноги встретились бы, а лицом она ощетила бы нежность волос Блэр. И Блэр ничего бы не сделала, чтобы остановить ее. При громе от одной особенно яркой молнии она могла бы даже повернуться к Гермионе и уткнуться лицом в ее шею, в то время как их бедра коснулись бы друг друга, а Гермиона наслаждалась бы близостью ее тела и сходила бы с ума от захватывающего ощущения. Она раздвинула бы ноги и обвила бы одной бедро Блэр, прижимая их еще ближе друг к другу и удерживая ее, как хрупкую лилию. И они будут оставаться связанными вместе, молчаливыми и неподвижными, позволяя глубокой ночи скрыть этот секрет. Гермиона обняла себя, смяв ткань футболки. Она так отчаянно нуждалась в Блэр, что даже эти невинные мечты, единственное, что от нее осталось, заставляли ее чувствовать так, словно она сгорает из нутри. Фальшивый вкус ее прикосновения был всего лишь призраком облегчения, но единственным утешением, которое она знала; и она не винила никого, кроме своих собственных чувств, в том, что навлекла на себя такие страдания, ибо как, черт возьми, она могла забыть? Память о ее поцелованной солнцем коже исчезла из ее разума, как жизнь из увядшего цветка, оставив лишь обрывки воспоминаний. «Чтобы уберечь себя от безумия», — подумала Гермиона; ныряя обратно в бурную сцену и осмеливаясь задаться вопросом, может ли — возможно, из-за близости другого человека или из простого любопытства узнать, каково это быть с женщиной, — может ли в такой момент Блэр почувствовать такое же желание к Гермионе, какое Гермиона чувствовал к ней; хотя бы ровно настолько, чтобы не разорвать друг друга на части. Может быть, если бы Блэр хоть на мгновение подавила свои моральные принципы — о, она бы никогда так не сделала — но если бы она это сделала, если бы ее дыхание стало слишком горячим и прерывистым на шее Гермионы, перемежаясь мягкими поцелуями, касающимися кожи Гермионы… Гермиона не могла продолжать. Все ее тело будто горело. Ей нужно было остановить это, и не только из-за пульсации в пояснице и сведенного желанием живота — она ​​не могла рисковать, думая о таком в присутствии Беллатрикс. Тем не менее, ее разум не послушал и представил ей еще одну концепцию. Гермиона представила себе возвращение домой в сопровождении Беллатрикс — что само по себе было донкихотством, потому что Гермиона никогда не смогла бы добровольно дать ей знать о существовании Блэр, а также потому, что Беллатрикс никогда не согласилась бы быть ее сопровождающей и аппарировать ее ей захочется. Однако, даже просто представив себе, что завтра утром она входит в свою гостиную с Беллатриксй, которая была бы вынуждена наблюдать, как родители Гермионы с любовью относятся к ней — или Блэр приближается к Гермионе и так горячо обнимает ее, что Гермионе пришлось бы отступить на несколько шагов, так же крепко обнимая ее в ответ — она почувствовал странное удовлетворение; она хотела, чтобы Беллатрикс стала свидетельницей такого момента и поняла, что она никогда не получит эту привилегию — не то чтобы Беллатрикс на самом деле этого хотела, но — но что? Гермиона нахмурилась из-за абсурдности ситуации. Зачем ей вообще хотеть, чтобы Беллатрикс увидела, что кто-то нравится ей больше, чем она? Чтобы заставить ее ревновать? Нахмурившись, она перекатилась на спину. Какая ерунда! У Гермионы не было причин пытаться вызвать ревность Беллатрикс; вероятно, это было бы необходимо просто, чтобы она знала, что есть люди, которые действительно думают, что Гермиона не невыносима, и что она может кому-то нравиться. Если и был кто-то, у кого она и хотела бы вызвать ревность, так это Блэр. И никто другой. Вдали ухнула сова, вернув внимание Гермионы к реальности: к теперь немного влажной футболке, прилипшей к ее спине, и к большому заостренному камню под ее левой лопаткой. У нее было лишь смутное представление о том, где она, но совсем не о том, что будет дальше. Она осталась снаружи, как щенок, ожидающий возвращения своего хозяина, хотя и не боялась, что ее бросят: учитывая, что ее способности были важны для Беллатрикс, ее появление было лишь вопросом времени. Ночь за ночью Гермиона пыталась представить себе, каково будет путешествовать с ней и проводить так много времени вместе, но обнаружила, что даже в ее воображении не было места для сценария, в котором не было бы злобного тона, оскорблений и унижений — она ​​просто знала, что отныне ее жизнь будет именно такой. О, но если Беллатрикс думала, что Гермиона привыкнет к такому и ничего не скажет, чтобы себя защитить, она чертовски ошибалась. Беллатрикс нуждаласьв ней, поэтому не Гермиона должна была ей подчиняться, а совсем наоборот. Ее больше не будут валять в грязи. Зевнув, она зажмурилась. Должно быть, уже было довольно поздно. Не имея представления, когда ей нужно вставать, Гермиона решила, что будет лучше, если она снова попытается заснуть. Спустя еще несколько минут ворочаний, она легла на живот, положив руки под голову, и, наконец, отключилась. Ей показалось, что она только закрыла глаза, когда они распахнулись в освещенную луной ночь, и она вздрогнула от страха, сердце болезненно забилось; она чувствовала, как что-то холодное течет по ее лицу, в уши и волосы, словно тающий лед. — Проснись и пой, грязнокровка! — раздался яркий веселый голос. Вытерев лицо, Гермиона развернулась и, опираясь на локти, почувствовала под своей футболкой тонкую струйку стекающей воды. Она поспешно прижала к ней ладонь. Ее глаза открывались и закрывались, пытаясь избавиться от обволакивающей усталости. Где она? Сосредоточиться, ей нужно сосредоточиться! Сделав глубокий вдох, она взглянула вверх и увидела ухмыляющуюся Беллатрикс, стоящую над ней, наполовину скрытую в тенях, с палочкой в ​​правой руке. Живот Гермионы слегка свело, рука инстинктивно схватилась за воротник, сжав его на груди, вспоминая все сразу. — Зачем? — спросила она хриплым голосом, дрожа, когда прохладный ветерок коснулся ее мокрого лица. — Разве это было необходимо? На губах Беллатрисы мелькнула едкая улыбка. — Знаешь старую поговорку: первое, что сделаешь с утра — то и определит твой день. Я просто хотела проверить, правда ли это. Ее взгляд скользнул по болезненному выражению лица Гермионы. — Оказывается, да; я уже чувствую себя намного лучше. Нахмурившись, Гермиона протерла пальцами глаза, прежде чем расстегнуть спальный мешок и перекатиться сначала на колени, а затем встать на ноги. Обняв себя, она сердито взглянула на Беллатрикс, чье удовлетворенное выражение лица за секнду сменилось отвращением. — Ты должна поблагодарить меня за то, что я не бросила в тебя Круциатус за то, что ты спишь на моих владениях, как какое-то грязное животное, — прошипела она. Приподняв брови, Гермиона язвительно произнесла: — Вы оставили меня здесь — что мне было делать? Подождать, пока вы не решите удостоить меня своей… ой! — она вскрикнула, ощутив, словно кто-то особенно резко сорвал с ее рта пластырь. Она поднесла руку к губе, подержав мгновение, прежде чем взглянуть на нее и заметить пятно крови на пальцах. Она снова взглянула на Беллатрикс. — Смотри, в следующий раз это может быть твой язык, — промурлыкала та тихим голосом. Встревоженная Гермиона не осмелилась возразить, лишь прижала пальцы к опухшей губе. Она даже не сказала ничего хотя бы отдаленно грубого, а Беллатрикс уже поступила с ней жестоко; не было ни единого шанса, что этот разговор закончится хорошо. Потемневший взгляд Беллатрикс задержался на ней на один болезненный момент, прежде чем скользнуть ниже. — А этот маггловский мусор? — продолжила она, кивнув в сторону спального мешка у их ног. — Что он все еще здесь делает? Убери его с глаз долой! Гермиона, не теряя времени, опустилась на колени и, взяв мешок за середину, попыталась стряхнуть пыль как можно быстрее и осторожнее. Краем глаза она увидела, что Беллатрикс наблюдает за ней, что не особенно-то ей помогало свернуть его в первоначальную форму. Она услышала, как ведьма разочарованно вздохнула и прошла по гравию рядом с ней. — Да бога ради, используй свою палочку, девчонка! У меня нет на это времени! — Я не могу, — напряженно возразила Гермиона, бросая спальный мешок и позволив ему снова развернуться. — Мне пока не разрешено использовать магию. Беллатрикс в мгновение ока оказалась рядом и проговорила низким четким тоном: — Нельзя что? Гермионе не хватило смелости взглянуть на нее, и она вернулась к своей борьбе с мешком. Тут же темно-синяя масса ткани выскользнула из ее вспотевших рук и на ее глазах свернулась в тугой рулон, а затем упала у ее ног. Гермиона осталась стоять, тупо глядя на него, живот свело, влажная футболка облепила грудь. Она не ожидала внезапного взрыва, который оглушил ее, словно хлопок петарды, и поэтому, взвизгнув, отскочила в сторону, подальше от летящих ошметков ее дорогого спального мешка. — Ты пытаешься сказать, — повторила Беллатрикс сквозь затихающее эхо опасным тоном, — что умоляла меня взять тебя с собой, зная, что на тебя все еще наложены Следящие чары? В горле Гермионы пересохло. — Менее чем через две недели мне исполнится семнадцать. — Что ж, поздравляю! — рявкнула Беллатрикс, заставив ее вздрогнуть. — А чем ты думала заняться до этого? Сделать меня своей курицей-наседкой?! — В этом нет необходимости; я вполне могу сама о себе позаботиться, — Гермиона бросила на нее быстрый взгляд. — Ты? — переспросила Беллатрикс. — Ты говорила мне, что хочешь быть рядом на каждом этапе путешествия; итак, во-первых — аппарирование. Как ты собираешься делать это без моей помощи? — Аппарация здесь едва ли проблема, — Гермиона не смогла удержаться от менторского тона. — Даже с лицензией мне все равно придется полагаться исключительно на Вас, учитывая, что Вы будете выбирать пункт назначения — логично, что тогда аппарировать тоже должны были бы Вы, а мне пришлось бы за Вас держаться, — она запнулась, чувствуя, как ее щеки покраснели. — Я… я имею в виду, держать за руку или за часть платья, чтобы… — Ну конечно, именно это ты и имела в виду, больная идиотка, — насмешливо сказала Беллатрикс. — Не думай, что я позволю тебе коснуться даже ворса моей мантии — иначе потом ее придется сжечь. Вскинув голову, Гермиона покосилась на нее. — Я полагаю, что мы должны кое-что прояснить, — начала она, делая крошечный шаг к Беллатрикс. — Я знаю, что говорила, что готова помогать, несмотря ни на что, но если Вы собираетесь и дальше относиться ко мне так, я соберу свои «грязные» вещи и, поверьте, — Гермиона понизила голос. — Это будет последний раз, когда Вы меня увидите. — Как трагично! — Беллатрикс прижала руку к сердцу. — Вы понимаете, о чем я, — прошипела Гермиона, нахмурившись. Боже, разговаривать с Беллатрикс было все равно, что разговаривать с дерзким подростком. — Сделка не состоится, пока Вы не проявите ко мне немного терпимости. — Мадди, позволь мне кое-что тебе объяснить, — подозрительно терпеливо проговорила Беллатрикс, ухмыльнувшись и, глядя в землю, подошла к ней ближе, хоть все еще и держась на расстоянии. — Терпимость по определению означает признание существования у кого-то других убеждений, поведения, мнений и так далее. В ожидании взглянув на Гермиону, она замолчала на несколько мгновений, прежде чем приподнять бровь. — Поняла? У кого-то, а не у чего-то — это касается людей, а не животных, — ее голос превратился в шипение. — А ты не прошла отбор. Гермионе показалось, словно ей в живот воткнули острую иглу. Она смотрела на Беллатрикс, округлив глаза и приоткрыв рот, не в силах поверить, что она способна сказать что-то настолько мерзкое, выглядя при этом такой довольной собой. — Все, о чем я прошу, — это соблюдение приличий, — холодно ответила она после некоторой паузы. — Я делаю это не в первый раз, но, определенно, в последний. — О, я понимаю, но скажи мне, — на лице Беллатрикс возникло такое выражение, словно она очень заинтригована. — Что же произойдет, если тебе все-таки придется спросить еще раз? — подколола она, ухмыляясь. — Ты уйдешь? И как, же, бедняжка? — Я придумаю способ, — ответила Гермиона. Беллатрикс запрокинула голову, сумасшедше смеясь. — Почему Вы не можете отнестись к этому серьезно?! — рявкнула Гермиона, теряя терпение. — Если мы собираемся работать вместе… — Ты смешная, когда злишься, грязный кролик, — оборвала ее Беллатрикс, весело ухмыльнувшись и накручивая прядь волос на свою палочку. — Вот почему, — сказала она, теперь указывая палочкой на Гермиону и дирижируя ею с каждым произнесенным словом. — Вот почему я не могу воспринимать тебя или все, что ты говоришь, серьезно. Ты посмешище! Гермиона смотрела на самодовольное лицо Беллатрикс с выражением чистой обиды. — О, вот как? Отлично, просто отлично! Если я для Вас лишь чертово посмешище, тогда как хотите! — Как хочу, — повторила Беллатрикс, и ее ухмылка стала шире. — Ага, как хотите! Сэмми! — позвала Гермиона тоном, полным разочарованного гнева, всем сердцем надеясь, что это сработает, и вздохнула с облегчением, услышав хлопок в воздухе. Крошечный домовой эльф, закутанный в хлопчатобумажную ткань, стоял и в замешательстве метался взглядом между Беллатрикс и Гермионой. Глядя на женщину горящим взглядом, Гермиона с большим удовлетворением обнаружила, что Беллатрикс выглядит потрясенной. — Гермиона Грейнджер! — воскликнул Сэмми, узнав ее и поклонившись так низко, что макушка его головы коснулась белого гравия под его босыми ногами. — Мадам, — он повернулся к Беллатрикс, повторяя знак уважения. — И это твой козырь? — ухмыльнулась Беллатрикс, снова взрываясь, но Гермиона не обратила на нее никакого внимания. Она опустилась на колени перед крохотным существом, и на ее лице появилась легкая улыбка. — Сэмми, мне ужасно жаль, что я отрываю тебя от дел так рано утром, но мне действительно нужно, чтобы ты мне в кое-в-чем помог. Огромные глаза эльфа метались между смеющейся Беллатрисы и ею. — Что угодно, мисс! — сказал он, нетерпеливо кивая своей огромной головой. — Для Сэмми будет величайшей честью помочь Гермионе Грейнджер! Гравий под каблуками Беллатрикс хрустнул. — Ты понимаешь, насколько это унизительно? — вмешалась она, ее смех превратился в хихиканье. — Не мог бы ты переместить меня в Лондон, пожалуйста? — спросила Гермиона Сэмми, продолжая игнорировать Беллатрикс. — Ой, только не говори, что ты больше не заинтересована в нашей маленькой исследовательской программе! — Нет, действительно нет, — отрезала она, не сводя глаз с эльфа. — Не мог бы ты сделать это для меня, Сэмми? — Да брось, — обратилась к ним Беллатрикс. — Ты же не хочешь на самом деле уйти? Все те возможности, которые ты упустишь… — мягко предложила она, оставляя слова повисшими в воздухе. — Отошли бедного эльфа назад; я уверена, что мы сможем… — Нет, — с вызовом ответила Гермиона, бросив на нее презрительный взгляд. Она больше не была настолько наивной, чтобы купиться на ее манипуляции или бояться каждый раз, когда Беллатрикс смотрит на нее с таким убийственным выражением лица, как сейчас. — Что значит нет? — полушепотом прошипела она, очевидно, слишком далеким от того, чтобы сделать вид, будто ей все равно. — Просто сделай, как я говорю, глупая девчонка, пока мое терпение не вышло! — Сожалею, но я уже все решила, — ответила Гермиона, взяв Сэмми за руку и заметив, как этот жест заставил Беллатрикс сморщиться от отвращения. Отлично. — Не смей уходить! — Почему? Насколько я помню, ты вообще не хотела, чтобы я был здесь, — встав, Гермиона оглянулась на маленького домового эльфа, готовясь аппарировать, но в это же вгновение увидела, как его колени подогнулись, и он упал на грубый гравий, визжа и корчась от боли. Глаза Гермионы в ужасе расширились и она упала перед ним на колени, сжимая его подергивающиеся руки. — Чт… Сэмми! Нет! — она резко повернулась к Беллатрикс. — Стойте! Прекратите! — Я говорила тебе не испытывать меня, — ответила Беллатрикс, глядя на страдающего на земле эльфа с полнейшим безразличием. — Если Вы это не остановите, я не буду Вам помогать, клянусь, не буду! — проговорила Гермиона. — Вы можете проклясть меня, даже убить, но, клянусь своей жизнью, я Вам никогда и ни в чем не помогу! Беллатрикс оставалась неподвижной. В панике Гермиона бросилась на нее, пытаясь выбить палочку из ее рук, но когда она это сделала, Беллатрикс уклонилась от нее, и Гермиона в конечном итоге поцеловала землю, приземлившись подбородком и так сильно прокусив зубами язык, что сразу же смогла почувствовать соленый привкус крови, наполняющей ее рот. Затем крики Сэмми стихли. Не обращая внимания на покалывание во рту, Гермиона подползла к дрожащему эльфу, всхлипывая и шепча: — Сэмми! Сэмми, ты меня слышишь? Она поймала Беллатрикс на произнесении чего-то очень близкого к слову «позор», но на данный момент ее это не волновало. С облегчением она глубоко вздохнула, заметив, что глаза Сэмми затрепетали. Коснувшись его плеча, Гермиона повернулась к Беллатрикс и прошептала: — Как Вы могли сделать это?! — Честно говоря, это было так же просто, как и моргнуть. — Мисс, — прошептал Сэмми. Гермиона успела бросить на Беллатрикс полный ненависти взгляд, прежде чем снова повернуться к нему. — Сэмми, ты в порядке? Ты можешь двигаться? — Сэмми так думает, мисс, — слабо прохныкал домашний эльф, когда Гермиона помогла ему подняться. Глядя на его дрожащую фигуру, ее губы приоткрылись; это была ее вина, полностью ее вина. Если бы она не позволила эмоциям овладеть собой — если бы она сохраняла хладнокровие и не вела себя как ребенок, ничего бы этого не произошло; а чертовой Беллатрикс хватило наглости просто стоять и ничего не чувствовать; чтоб ее, чтоб ее, чтоб ее! Она точно знала, что, несмотря на тот факт, что она только что наложила проклятие Круциатус на разумное существо, ее действия не будут иметь никаких последствий благодаря деспотичным законам волшебного общества; учитывая, что у домашних эльфов не было прав, Беллатрикс даже не вызвали бы в суд, если бы Гермиона сообщила об этом властям. И о чем она только думала, желая уйти! Если Беллатрикс достигнет своей цели, ситуация с ущемлением станет намного хуже, чем эта… Глупая, глупая Гермиона! Она не может никуда уйти. — Хорошо… послушай меня, Сэмми, — начала она, сглатывая небольшой сгусток крови во рту вместе со своим чувством вины. — Мне так жаль! Ты должен знать, что я ни в коем случае не хотела, чтобы это случилось с тобой! И мне очень жаль, что я вызвала тебя сюда напрасно, но… тебе нужно уйти прямо сейчас. Огромная волна ненависти захлестнула ее, когда она услышала, как Беллатрикс засмеялась над ее словами. — Не спрашивай, просто уходи, — добавила она тихо, заметив, что Сэмми открыл рот. Закрыв его, он бросил на Беллатрикс быстрый испуганный взгляд, который отозвался небольшой болью в сердце Гермионы, и, кивнув, растворился в воздухе, не сказав больше ни слова. — Разве ты не собираешься благодарить меня за то, что я позволил этому жить? — самодовольно спросила Беллатрикс. Стиснув зубы, Гермионе пришлось сделать пару глубоких вдохов, прежде чем встать и повернуться к ней. — Как Вы могли сделать это? — Как Вы могли сделать это, — передразнила Беллатрикс. — Вы… вы! — Гермиона изо всех сил пыталась выдавить слова. — Вы хоть представляете, что натворили? — наконец выплюнула она, получив в ответ драматический зевок. Ее пальцы вцепились в волосы, чтобы не схватить руки Беллатрикс и не начать трясли ее. — Клянусь… Вы самый злобный, самый безжалостный человек, которого я когда-либо встречала! — Ой, теперь ты действительно задела мои чувства, — фальшиво воскликнула Беллатрикс. Гермиона чуть не закричала от безысходности, спокойствие Беллатрикс доводило ее до потери пульса. — С Вами невозможно говорить, — крикнула она дрожащим голосом. — Ведете себя, как двенадцатилетняя! Почему мы не можем обсуждать вещи, как взрослые? — Ну, может, потому, что ты не взрослая? — едко сказала Беллатрикс. — А если тебе нужна другая причина, допустим, потому что злить тебя — очень развлекает. — Вы только что наложили Непростительное проклятие на живое существо! — вскричала Гермиона, указывая на то место, откуда Сэмми исчез минуту назад. — И Вы ничего не чувствуете? — Что ты хочешь, чтобы я почувствовала? Раскаяние? — Беллатрикс хмыкнула. — Не будь дурой, если бы мне проходилось забивать себе голову такой ерундой, у меня вообще не было бы времени думать о тебе. Она вскинула бровь, и Гермиона безмерно возненавидела себя за то, что покраснела. К счастью для нее, утро было еще достаточно темным, чтобы скрыть ее алые щеки. — Используя Непростительное проклятие на… — начала она с упреком, пытаясь скрыть свой стыд, но Беллатрикс прервала ее. — Ой, завали, Мадди! — она закатила глаза, ущипнула переносицу, ее голос больше не был насмешливым. — Я буду очень мила и позволю тебе высказать свое недовольство, но, ради Бога, не начинай с определений — ты больше не в школе; и хотя твои морализаторские речи обычно забавны, сейчас они слишком однообразны и даже более неприятны, чем ты сама, а это, поверь мне, кое-что да значит. Беллатрикс вошла в пятно света, которое сделало ее резкие черты менее отчетливыми, и направила свой горящий взгляд на Гермиону. — А теперь давай, выкладывайся, о чем ты там хотела поговорить, пока не появился грязный эльф. Прикусив язык, чтобы не ответить чем-нибудь едким, Гермиона задумалась, следует ли ей воспользоваться этой возможностью, пока она у нее еще есть, или рискнуть отстоять свою позицию и, возможно, никогда больше не получить ее снова. Инстинктивно ее тянуло ко второму варианту; заставить Беллатрикс прислушаться и донести до нее, что то, что она сделала, было неприемлемо и это нельза просто отбросить, словно ошибку, которую все время от времени совершают; однако многочисленный опыт научил ее, что когда дело доходит до столкновения с Беллатрикс, логика вместо эмоций является лучшим способом — во-первых, выжить без синяков, а во-вторых, наконец добиться некоторого прогресса и донести хотя бы одну из своих точек зрения вместо того, чтобы застрять в бесконечных пререканиях. Гермиона сжала зубы, пытаясь сдержать ярость. — Все, что я хотела, — начала она, обдумывая каждое слово, — это вежливо просить Вас перестать относиться ко мне как к врагу; я пришла сюда с намерением Вам помочь, так почему же Вам всегда нужно выступать против меня, высмеивая и критикуя? — спросила она, наблюдая, как Беллатрикс наклоняет голову. — Я не ожидаю, что мы станем друзьями или что-то в этом роде, но мы будем работать вместе бок о бок, так что, пожалуйста, не могли бы Вы немного снизить враждебность? Я всегда старалась изо всех сил относиться к Вам не иначе, как с уважением, хотя это и было нелегко, и я действительно хотела бы получить часть этого уважения в ответ, — Гермиона теряла решимость под давлением пристального взгляда Беллатрикс, но храбро продолжила. — Я хочу, чтобы Вы перестали использовать унизительные прозвища. Вы обещали сделать это, когда мы еще были в Хогвартсе, но я вижу, что Вы уже совсем об этом забыли, так что позвольте мне представиться еще раз. Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я не хочу, чтобы меня называли грязнокровкой, Мадди или как-то еще, помимо моего имени. — У меня вопрос, — Беллатрикс подняла руку, как в школе, явно издеваясь над Гермионой. — А как насчет распутницы? Могу я так тебя называть? — спросила она, ухмыляясь. — Технически, это не оскорбление, учитывая твою болезнь. Она неопределенно махнула той же рукой. Щеки Гермионы вспыхнули. — Вам обязательно об этом говорить? Это совершенно не имеет отношения к делу! Или Вы так переживаете насчет себя? — фыркнув, она скрестила руки на груди. — Потому что, в таком случае, не стоит беспокоиться; мне не нравятся все люди, которых я вижу, ясно? На самом деле, мне совсем не нравятся случайные люди — и Вы меньше всего; я просто… Сделав паузу, Гермиона устояла перед желанием сказать Беллатрикс, что только одна женщина похитила ее разум, но что это была не она, чтобы она могла смягчиться и перестать запирать на два замка свой пояс целомудрия. — Я хочу сказать, — быстро продолжила она, — моя личная жизнь не имеет ничего общего с Вами или нашей сделкой, поэтому, пожалуйста, не могли бы Вы оставить ее в покое? Все, что я хочу от Вас, это учиться, ни больше, ни меньше. Так что, если мы это прояснили, я буду более чем счастлива Вам помочь. Беллатрикс, которая все это время наблюдала за ней с понимающей ухмылкой, перекинула кудри через левое плечо. — Очень убедительно, Грейнджер, — промурлыкала она, фамилия слетела с ее губ подобно лепесткам роз, заставив Гермиону задрожать. «Просто не обращай на это внимания! Игнорируй!» — А насчет уважения, — продолжила Беллатрикс. — Скажу проще — ты его не получишь; потому что даже если бы у тебя был хоть какой-то шанс его заработать, ты совершенно определенно упустила его, рыдая из-за этого грязного создания; только жалкое или столь же бесполезное подобие человека могло обратиться к чертовому домашнему эльфу за помощью. — Я никогда не уважала и не буду уважать никого из тех, кто так себя ведет, — презрительно сказала Беллатрикс, ее слова снова и снова били по одной и той же болезненной точке в животе Гермионы. — Во-вторых, как ты можешь ожидать, что я поверю, что ты не извращенка, если я ясно помню, как ты распускала свои грязные руки после своего астрального паломничества? — Все было не так! — огрызнулась Гермиона. — И Вы очень хорошо знаете, что я столкнулась с существом, которое заставило меня почувствовать то, чего я обычно не чувствую! Это было просто неудачное стечение обстоятельств, что Вы оказались рядом, когда я очнулась и еще была… Гермиона запнулась, глядя в сторону. Ее лицо в горело. — Заведена, — тихо закончила Беллатрикс. — Боже мой, значит, ты решила меня изнасиловать, и тебя даже не беспокоило, что я женщина. — Я остановилась в тот момент, когда поняла, что это Вы, — сквозь зубы ответила Гермиона, заставляя ее фыркнуть. — Уж поверьте, Вы меня не интересуете! «Лгунья.» — Ясно, — кивнула ведьма, сомнение исходило от каждого черточки на ее лице. — Что ж, независимо от правды, будь осторожна, — посоветовала она чистым шелковистым голосом. — Потому что, как только я замечу, что твои глаза смотрят туда, куда им не положено, я лично вырву их из твоего черепа. Ты меня поняла? Гермиона сглотнула. — Как я уже сказала, я просто хочу учиться, ничего больше. Уголки губ Беллатрикс приподнялись в быстрой улыбке. — Хорошо; а сейчас, если мы все утвердили, — проворковала она, отступая. — Как насчет того, чтобы ты поведала мне все, что старик рассказал тебе о corpus deus несколько месяцев назад? Гермиона проигнорировала тревожное чувство. — Отлично, но я не буду этого делать здесь, — сказала она, оглядываясь. — И куда же ты хочешь пойти, дорогая? Боже, и почему Беллатрикс не могла прекратить все эти прозвища? Гермиона ненавидела то, что оно с ней делало. — Итак? — Я… — Моргая, Гермиона попыталась сосредоточиться. — Я не знаю, было бы здорово куда-нибудь внутрь и где тепло. — Выбери другое место, я уже говорила, что о моем нижнем белье не может быть и речи, — категорично заявила Беллатрикс. Глаза Гермионы были похожи на блюдца, и Гермиона чуть не подавилась от собственного шока. — Ч… я… это не ч…! — пробормотала она, не в силах составить связное предложение, в то время как Беллатрикс стояла, взрываясь от смеха, явно наслаждаясь ошеломляющим эффектом, который ее слова произвели на Гермиону. Она заскрежетала зубами и ей потребовалось время, чтобы восстановить самообладание. — Знаете, я устала от ваших инсинуаций! — заговорила она сквозь смех Беллатрикс. — Разве мы не можем просто пойти куда-нибудь и серьезно поговорить? Думал, Вы хотели услышать о corpus deus. Беллатрикс не спешила прекращать свой смех. — О, ну ты совсем не умеешь веселиться, совсем, — произнесла она между приступами смеха, бросив взгляд вниз и шагнув к Гермионе, которая инстинктивно отступила назад. Ухмыляясь, Беллатрикс приподняла ткань своей юбки, протянув её Гермионе, словно приглашая взять. Гермиона взглянула на это, и в её голове промелькнула нелепая мысль: если Беллатрикс так нравится заставлять ее чувствовать себя некомфортно, почему бы не вернуть ей любезность? Без колебаний она протянула руку, но вместо юбки Беллатрикс её пальцы обхватили тонкое запястье, прикрытое чёрным кружевом, грубо и небрежно, совершенно не заботясь, причинит ли её хватка боль. Шёлк под её прикосновением смялся. Взгляд Беллатрикс метнулся к ней, полный блеска злобы, от которого сердце Гермионы, казалось, готово было вырваться из груди, а живот вот-вот взорваться. Кожа внезапно начала гореть изнутри, но она всё же сумела сохранить хоть немного ясности разума, чтобы не отступить. Будто на автопилоте, она почувствовала, как её брови резко взметнулись вверх, а рука с ещё большей настойчивостью дёрнула запястье Беллатрикс, когда та попыталась освободиться. Они свирепо смотрели друг на друга: Гермиона, физически плохо переносившая напряжение, собственную смелость или близость истощённого, но каким-то образом притягательного лица Беллатрикс, не могла вымолвить ни слова. И, странным образом, Беллатрикс тоже. Гермиона заметила в её тёмных, сверкающих глазах что-то неуловимое; что-то… какие это были эмоции? Но времени разглядывать их больше не было: внезапно их обеих затянуло в водоворот тесноты, белого шума и красок. Не ожидая столь быстрого приземления, Гермиона чуть не потеряла равновесие, когда они оказались в каком-то тёмном, неизвестном месте, но удержалась, ещё крепче ухватившись за Беллатрикс. Её пальцы скользнули по маленькому участку прохладной, оголённой кожи. Зашипев от контакта, Беллатрикс рывком выдернула запястье из её хватки и молча отошла прочь. Гермиона судорожно вдохнула, и только сейчас в её голову хлынули все причины, почему ей не стоило этого делать. Беллатрикс её убьёт; разорвёт на части и съест на завтрак. Но ещё хуже был неприятный, но настойчивый зудящий жар, оставшийся на ладони, и назойливое возбуждение в животе, которое показалось ей куда более пугающим, чем угроза смерти. Что с ней было не так? Она не могла позволить себе терять голову… особенно из-за Беллатрикс! Гермиона вздрогнула, когда темное пространство вокруг нее вспыхнуло темно-оранжевым светом. Ее глазам потребовалось всего мгновение, чтобы приспособиться к свету, исходящему от золотых подсвечников на столе под замысловатыми окнами, прежде чем она наткнулась на Беллатрикс, молча стоявшую всего в паре шагов впереди, отвернувшись от нее. Гермиона устремила взгляд на темные беспорядочные локоны, стараясь не дышать слишком громко; учитывая нестабильность Беллатрикс, она была бы дурой, если бы не была настороженна. В любой момент та могла развернуться и разрезать ее пополам. И она действительно могла. Но она стояла неподвижно, быстрые подъемы и опускания ее плеч давали понять, что она может быть не совсем в порядке. Может быть, аппарация вызвала у нее тошноту, и она плохо себя чувствовала? Так же, как несколько месяцев назад в Хогвартсе, когда она потеряла сознание? Или, на самом деле, она пыталась сдержать гнев? — Ты сейчас где-то внутри, где тепло, — глубокий, сдержанный тон Беллатрикс настиг ее, положив конец всем размышлениям. — Давай послушаем, что ты хотела рассказать! Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Разве Беллатрикс не собиралась обращать внимание на ее поведение? Нисколько? Не то, чтобы Гермиона была против, но она не могла придумать ни единой причины, почему она позволила это замять — Беллатрикс не боялась конфронтации; напротив, ей, казалось, нравилось противостоять Гермионе на совершенно ином уровне, так почему же не было оскорблений, проклятий, ничего, что могло бы отомстить ей за то, что она была такой дерзкой и легкомысленной? Действительно ли этот подход сработал? Гермиона позволила себе немного подумать, прежде чем мысленно покачала головой. Она вспомнила множество случаев, когда она проявляла неуважение к Беллатрикс, и исход этих ситуаций никогда не был таким безразличным. — Почему ты молчишь? — Беллатрикс почти прошептала. — Ты сперва ждешь предложения присесть? Гермиона покачала головой, но ведьма все еще стояла к ней спиной. — Нет, — пробормотала она. — Так в чем же дело? — раздраженно спросила Беллатрикс, подходя ближе к столу и опираясь на него правым бедром, скрестив руки; кудри каскадом спускались по ее лицу, скрывая большую его часть. Моргнув, Гермиона быстро огляделась. — Где мы находимся? — осмелилась спросить она, лишь сейчас внимательно осматривая квадратную, роскошную комнату, в которой они оказались. Стены от пола до потолка были обшиты гладким эбеновым деревом, источающим необычный аромат — сыроватый, но лёгкий, с пряными и сладковатыми нотками, возможно, агарового дерева и чего-то цитрусового, похожего на благовония. Большой каменный камин под резным карнизом слева не был разожжён и стоял рядом с диваном времен Ренессанса, у стены, покрытой венецианскими обоями. В комнате не было никаких украшений: ни цветов в вазах, ни книг на полках, ни бумаг на столе. Казалось, несмотря на безупречное состояние, комнату практически не использовали. — Это имеет значение? — фыркнула Беллатрикс, полностью повернувшись к Гермионе. — Я задала тебе вопрос и жду ответа! Что ты знаешь о corpus deus? — проговорила она, отчеканивая каждое слово. Ну ладно, про комнату можно пока забыть. — Мне почти ничего не рассказали, кроме того, что они невероятно ценны, — начала Гермиона, стараясь выглядеть осведомленной ровно настолько, насколько просил Дамблдор — не слишком много, но и не слишком мало. — Я узнала, что каждый объект — каждый corpus deus — имеет близнеца в параллельной вселенной, созданного одновременно и из того же материала, что и эта версия, — Гермиона на мгновение задержала взгляд на правом рукаве платья Беллатрикс, прежде чем продолжить. — Venor floccus говорил загадками, и в книгах о них буквально ничего нет; я не смогла найти сведений об их назначении, но, исходя из того, что я собрала, думаю, они могут использоваться для межпространственных перемещений. — Я не совсем понимаю, как это работает или почему Вас это интересует, но это, в любом случае, не моё дело, — добавила она, ненавидя выглядеть невеждой, но вынужденная играть свою роль. — Меня не волнуют ваши мотивы, пока они не причиняют вреда другим. Беллатрикс наклонила голову, так что локоны спали с её глаз. — Ты справлялась неплохо, пока не сказала «меня не волнует», — мягко произнесла она. — Стоило придумать более убедительную реплику. — Но меня правда это не волнует, — возразила Гермиона, радуясь, что лицо её не выдало покраснением. — То есть, мне хотелось бы узнать больше, но я не настолько глупа, чтобы ожидать, что Вы поделитесь чем-то настолько личным со мной. Зачем стараться? Вы уже трижды сказали, что ничего мне не расскажете. — И ты просто с этим смиришься и будешь делать всё, что я скажу, ради того, чтобы выучить пару заклинаний? — спросила Беллатрикс, хмыкнув и покачав головой. — Ты ужасно играешь в эту игру, Грейнджер. И снова эта фамилия! Почему она звучала так по-другому из её уст? Это делало всё вдвое сложнее. Разжав руки, Беллатрикс лениво направилась к дивану и остановилась, пристально глядя на Гермиону. — Почему бы тебе не раскрыть свои карты? Скажи, что venor floccus сказал тебе о моих намерениях? — Ничего, — быстро сказала Гермиона, сжав руки. — Я пыталась спросить его, но он отказался что-либо рассказывать; сказал, что раскрытие чужого секрета усугубит его кармический долг… Я пыталась разобраться сама, но всё, что я придумала, звучало абсурдно. Беллатрикс сузила глаза. — Абсурдно, как и твои рассказы? — спокойно уточнила она. — Давай же, ты знаешь меня достаточно давно, чтобы придумать хотя бы две разумные причины. — Конечно, ведь Вас так легко читать, — с сарказмом заметила Гермиона. — Мы, конечно, не раз разговаривали, но этого явно недостаточно, чтобы узнать Вас по-настоящему; я не имею ни малейшего понятия, что Вы пытаетесь достичь в своей жизни или почему делаете определённые вещи так, как делаете. Я не могу разгадать ваши цели, почти ничего не зная о Вас, — пожала плечами Гермиона. — Я не всеведущая, хотя Вы явно думаете иначе. — Я думала скорее о назойливости, чем о всеведении, — заметила Беллатрикс, подмигнув. Гермиона отвела взгляд, покачав головой. — Старый перечник рассказал тебе что-нибудь ещё? — спросила Беллатрикс. — Хорошо, — холодно начала Гермиона, глядя на безупречный эбеновый пол, прежде чем снова перевести взгляд на Беллатрикс. — Вместо того, чтобы рассказывать, он показал мне. Ввёл меня в гипноз, и я узнала, как всё произошло — я имею в виду сны, — уточнила она, стараясь блокировать воспоминания о Блэр, которые грозили захлестнуть её сознание. — Мне показали, как именно и когда я получила шестую область: это произошло на третьем курсе. Тогда я взяла столько предметов, что посещать их все физически не представлялось возможным из-за совпадений в расписании. Профессор Флитвик придумал решение — дать мне маховик времени, чтобы я могла посещать все занятия, которые хотела, несмотря на пересечения во времени. В параллельной вселенной то же самое произошло и с другой версией меня. — Ну конечно; и две Грейнджер увидели друг друга, верно? — вставила Беллатрикс. — Я читала это в твоём дневнике. — Да, — кивнула Гермиона, удивляясь тому, как быстро Беллатрикс сложила два и два. — Но не только это. В тот момент, когда мы заметили друг друга, я повернула маховик времени, чтобы успеть ещё на одно занятие здесь, в нашем измерении. Это способствовало нарушению времени и, в результате, каким-то образом привязало мой разум к их вселенной, — закончила она, довольно гордая тем, что умудрилась оставить важные детали в секрете, но при этом сделать так, чтобы её слова выглядели убедительно. — Это не имеет смысла. Гермиона почувствовала, как её гордость рассыпалась, словно карточный домик. — Простите? — переспросила она. — Тебе сказали, что временная петля возникла естественным образом, без чьего-либо вмешательства? — Да. — Это не имеет смысла, — повторила Беллатрикс. — Другая Грейнджер тоже должна была получить такую же возможность заглянуть в наш мир. Это не работает в одностороннем порядке. К тому же, петли не возникают просто так — их создают с помощью магии. — Вы так думаете? — спросила Гермиона, и её голос показался ей самой фальшивым. — Мы обе так думаем, — приподняла брови Беллатрикс. — Ты ужасно лжёшь, Грейнджер. Половина из того, что ты сегодня сказала, была сплошной выдумкой, и я серьёзно думаю сделать нечто поистине незабываемое с твоим лживым языком, чтобы преподать урок о том, насколько плохо врать. У Гермионы в животе завязался огромный узел. — Это абсурд, — запротестовала она. — С чего бы мне лгать? — Потому что, — начала Беллатрикс, смотря ей прямо в глаза, — есть кто-то умнее тебя, кто, возможно, дал тебе такие указания. — Кто и зачем?.. — Ты меня держишь меня за дуру?! — Нет, конечно, нет! — Тогда скажи мне правду! Почему ты здесь? — Но я уже сказала, — запротестовала Гермиона, моргая, пока Беллатрикс медленно приближалась к ней. — Всё, чего я хочу, это узнать что-то ценное, и… и… — она запнулась, инстинктивно пятясь назад, пока её спина не упёрлась в один из шкафов. Она прижалась к нему, словно притянутая магнитом, беспомощно наблюдая, как Беллатрикс подошла так близко, что между ними осталось всего несколько футов. Гермиона затаила дыхание, взгляд замер не ее призрачном лице. Её глаза скользнули к треснувшим губам, зажатым между молочно-белых зубов, а затем поднялись к глубоким, как оникс, глазам. В животе скрутилась болезненная, мучительная тяжесть. — Ты правда хочешь продолжать это, несмотря ни на что? — прошептала Беллатрикс, её дыхание коснулось кожи Гермионы, затрудняя попытки сосредоточиться на её словах. — Даже если это означает пойти против себя — против собственной крови? — короткая улыбка мелькнула на губах Беллатрикс, прежде чем она провела по ним языком. Боль в животе Гермионы усилилась. — Что бы ты сделала, — продолжала Беллатрикс, медленно скользя взглядом по лицу Гермионы, — если бы я сказала, что делаю это, чтобы избавиться от тебя, мм? От всех вас? У Гермионы онемела челюсть. Она точно знала, что Беллатрикс пытается достичь этими чувственными театральными жестами, и приложила все усилия, чтобы сопротивляться им; она знала, что не должна позволить себе отвлечься; она знала, что нужно говорить и выпрямиться, отойти от Беллатрикс; нужно вырваться из этого состояния, прежде чем она сделает что-то глупое. Не понимая, как или откуда она черпала столько стойкости и ясности, Гермиона положила ладони на руки Беллатрикс и слегка надавила, чтобы заставить её отодвинуться. Головокружение, как в тот раз, когда она выпивала с Блэр, заставило её отпустить Беллатрикс и быстро отступить на довольно большое расстояние. Остановившись у окна, она скрестила руки, пытаясь игнорировать, как сердце колотится в груди, словно пытаясь узнать, насколько быстро оно сможет биться, и её дрожащие пальцы, которые всё ещё хранили холод от шелковых рукавов Беллатрикс. — Я не поверю в это, — выпалила она странно непривычным голосом. — Я не вижу ни одной причины, почему Вы тратили бы время, чтобы избавиться от кого-то, когда в жизни есть гораздо более благородные цели. — Время, которое у нас есть, так ограничено, что не стоит его тратить на кого-то — и Вы это знаете. Так что простите, но я думаю, что Вы просто пытаетесь меня запутать такими разговорами, — Гермиона собралась с духом и наконец посмотрела на Беллатрикс. — Вы слишком умны, чтобы увлекаться такими нелепыми идеями. Беллатрикс втянула щёки, чтобы не выдать ни малейшего выражения на лице, и опустила взгляд. Редко когда в своей жизни она имела возможность оскорбить кого-то, похвалив его. — Я все выясню, Грейнджер, — сказала Беллатрикс после короткой паузы. — Будь уверена, я выясню, а потом да поможет тебе Бог! — Нечего выяснять, но да, наслаждайтесь тем, как тратите время впустую, вместо того чтобы потратить его на что-то реальное, — ответила Гермиона беззаботно, хотя на самом деле она ощущала совершенно противоположные эмоции. — А пока можете просветить меня насчёт нашего плана, — добавила она, возможно, слишком уверенно, пытаясь перевести разговор в другое русло. Беллатрикс фыркнула, а затем резко ответила: — Нашего? У нас нет никакого плана! Если уж на то пошло, это мой план, и тебе не нужно знать даже его малейшей части! — Конечно, нужно! — возразила Гермиона. — У меня есть жизнь, в которую мне нужно вернуться! Хотелось бы знать, сколько ещё corpus deus предстоит искать и сколько Вы уже нашли — я знаю об одном, и это мой дневник, который, боюсь, мне придётся забрать обратно, если Вы хотите, чтобы я снова видела те сны. Глаза Беллатрикс были полны ярости, она стояла, не моргая, словно подсчитывая способы, как убить Гермиону, если бы та больше не была ей нужна. — Четыре. Нужно найти ещё четыре, — наконец сказала она. — Значит, мы на полпути, — выпалила Гермиона, поняв свою ошибку слишком поздно. Брови Беллатрикс приподнялись, и на её лице появилось удивление и удовлетворение. — О, так ты знаешь, сколько нам нужно найти, да? Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Ты проиграешь, Грейнджер, и всё благодаря твоей собственной глупости, — заметила Беллатрикс весело. — Я даю тебе неделю! Гермиона раскрыла рот, но снова его закрыла. Не было смысла закапывать себя ложью еще глубже; вред уже был причинён. — Есть дневник и… что ещё? — спросила она вместо этого. — И у тебя еще хватило наглости, — фыркнула Беллатрикс. — Ты прекрасно знаешь, что еще, так что не трать моё время на эти абсурдные вопросы! — Честно, не знаю, — призналась Гермиона, — я знала только число, но не имею представления, что это такое, — сказала она честно, но Беллатрикс её проигнорировала. — Вот твой дневник, — сказала она, доставая книгу в кожаной обложке из кармана своей мантии. Длинные ногти щелкнули по переплёту. — Раз уж время так важно для тебя, давай не будем его тратить. Мы можем начать эксперимент прямо сейчас. Гермиона отступила назад. — Какой эксперимент? — Тсс, детка, не бойся, — протянула Беллатрикс, приближаясь. Страх медленно охватил Гермиону, скрадывая дыхание. Она прижалась спиной к блестящему стеклу окна, стол был единственным барьером между ней и Беллатрикс. — Какой эксперимент? — повторила она дрожащим голосом. Беллатрикс достала палочку, не обращая внимания на её вопрос. — Ты выглядишь усталой, — сказала она, внимательно изучая лицо Гермионы. — Не выспалась ночью, да? Гермиона сглотнула, задержав дыхание. — Я… я в порядке. — Нет, не в порядке, — слегка покачала головой Беллатрикс. — Думаю, тебе нужно немного больше отдыхать. — Нет, я… — Гермиона попыталась протестовать, но её веки опустились, как театральные занавесы, и последнее, что она запомнила, — это кривую палочку, направленную ей в грудь, а затем взрыв аквамаринового дыма. Когда она пришла в себя, она смотрела на потолок с резкой пульсирующей болью в затылке. — Ну? — услышала она оживленный голос Беллатрикс у своих ног, и, когда Гермиона приподняла голову с пола, увидела ведьму на коленях, внимательно изучающую её лицо. — Что ты увидела? — спросила она. Гермиона села, морщась от боли в голове, которая усилилась вдвое. Её взгляд упал на опрокинутый стул слева от неё — вероятно, он и стал причиной её травмы; Беллатрикс, наверняка, позволила ей упасть — конечно, ни в одной вселенной она не была бы заинтересована в том, чтобы избавить ее от боли. — Я с тобой говорю! Что ты увидела? — потребовала Беллатрикс. — Ничего, — скривилась Гермиона, потирая набухший удар на затылке, прежде чем поднести руку к глазам, проверяя, не кровоточит ли она. Крови не было. — Я ничего не видела… Почему Вы это сделали? Беллатрикс выругалась себе под нос, пол слабо заскрипел, когда она, уперевшись ладонью о бедро, встала, её задумчивые глаза вонзились в Гермиону. — Тогда давай попробуем вот так, — приказала она, бросая сферическую бутылочку Гермионе на колени; снотворное. Гермиона узнала этот цвет сразу. Её мама поставляла его всей семье, даже отправила целую коробку в Америку для Блэр. — Выпей, — велела Беллатрикс. Гермиона взяла бутылочку в руки и встала. — Может, сначала объясните? Вы не можете просто бросать в меня заклинания! Что Вы думали, должно случиться? — Это не твое дело, — резко ответила Беллатрикс. Гермиона вздохнула и покачала головой. — Нам нужно общаться. Нет смысла работать вместе, если Вы не скажете, чего на самом деле от меня хотите! Я сказала, что помогу, и я это и имела ввиду — но не при таких условиях! — Вам не нужно было заставлять меня это делать; если бы Вы просто объяснили… — она замолчала, пытаясь не замечать презрительное выражение на лице Беллатрикс. Опустив взгляд на бутылочку в своих руках, Гермиона прокатила её в ладони. — Вы пытались вызвать эти сны, верно? Снотворное не помогает. Я принимала его прошлым летом, когда вернулась из Малфой-Мэнора, и хотя дневник стоял у меня на прикроватной тумбочке, я не видела снов, — объяснила она, взглянув на Беллатрикс, которая косилась на нее с неприязнью. — Может, зелье было не достаточно сильным, — неопределенно сказала ведьма. — Или, может быть… — она сдвинулась с места, на губах появилась усмешка. — Оно не сработало, потому что это зелье сварила грязнокровка. Гермиона сжала челюсть. — Забавное замечание, учитывая, что некоторые из лучших зельеваров были полукровками; в частности, снотворное придумала одна из них — Пенни Хейвуд. Мне даже странно, что Вы не испытываете проблем с его использованием… Лицо Беллатрикс покрылось слабым розовым оттенком. — Бесполезный кусок мусора, о котором я бы и не подумала, если бы ты не была такой безнадежной, — прошипела она. «Ну конечно», — подумала Гермиона, но удержалась от того, чтобы сказать это вслух. Закусив нижнюю губу изнутри, чтобы не выглядеть слишком самодовольной от того, что смутила Беллатрикс, она посмотрела вниз и сказала: — В любом случае, это не сработает. — Ну, я предпочитаю узнать это сама, — настояла Беллатрикс. — Видишь диван? Я буду щедрой и даже позволю тебе лечь, пока ты спишь. Гермиона посмотрела на неё, а затем опустила взгляд на зелье глубокого фиолетового цвета. Ей не нравилась идея, что Беллатрикс будет наблюдать за ней в таком уязвимом состоянии; она усвоила на собственном опыте, что даже стоять к ней спиной небезопасно, не то что лежать без сознания в её присутствии. Тем не менее, Гермиона знала, что ей нужно как-то заслужить её доверие. Неохотно, она подошла к дивану, но остановилась после нескольких шагов. — Пообещайте, — начала она медленно. — Пообещайте, что не навредите мне, когда я буду спать. — О, — надула губы Беллатрикс. — Жалкое создание, ты ведь знаешь, что мне нужны эти сны, так что, конечно, пока я оставлю тебя в покое. Стоит ли благодарить за это? Наверное, нет. — Спасибо, — всё-таки сказала она. — Ну, тем лучше для тебя — ведь не так-то легко сопротивляться всем тем идеям, которые я могла бы использовать, — посетовала Беллатрикс. — Я вот думала, может, я могла бы наполнить твои лёгкие водой и посмотреть, как ты проснёшься, задыхаясь — ах, какая жалость, что мне нужно, чтобы ты была жива. Гермиона искоса взглянула на неё. — Знаешь, я была бы очень признательна, если бы Вы оставили такие мысли при себе. Вы мне тоже не особенно нравитесь, но я не считаю нужным говорить Вам об этом каждую секунду своей жизни и при каждом удобном случае. Беллатрикс хихикнула. Несмотря на то, что Гермиона была настроена делать всё наоборот, она сделала последние шаги к дивану и села на серебристый бархат. Она открыла бутылочку, последний раз решительно взглянув на Беллатрикс, прежде чем выпить зелье; вкус лаванды, напоминающий ей о матери, был болезненно знакомым. В одно мгновение её веки потяжелели, и Гермиона оказалась вновь погрузилась в темноту. Когда она пришла в себя, вместо дрожащего света свечи тёмную комнату заливали густые солнечные лучи, наполняя пространство волной успокаивающего тепла. Гермиона оставалась лежать, немного неудобно свернувшись, её ноги свисали с дивана, а взгляд скользил по светлым балкам потолка. Повернув голову к окну, она ахнула и отпрянула к спинке дивана, застыв на месте. Беллатрикс была в нескольких дюймах от того места, где Гермиона только что лежала, развалившись на сиденьях; её лицо было прижато к ее левому предплечью, плечи ровно приподнимались и опускались. Трепет пронёсся по животу Гермионы, дыхание сбилось. Они спали так близко? Её глаза скользнули по изогнутым ресницам и бледной коже, частично скрытой густыми локонами цвета воронова крыла. Гермиона сдерживала желание отодвинуть их, чтобы получше рассмотреть эту Беллатрикс — спокойную и умиротворённую. Она сжала руку на ткани футболки, ощущая дикий пульс на пальцах. Должна ли она ее разбудить? Беллатрикс, конечно, этого бы хотела; но покрасневший вид ее тяжелых век говорил, что это, возможно, первый раз за долгое время, когда Беллатрикс, наконец-то, отдыхает. Слегка расслабившись, Гермиона сделала ещё одно движение ближе, облокотилась на локоть и продолжала наблюдать за спящей женщиной рядом с собой. Беллатрикс выглядела совершенно измученной. Её кожа была тонкой, и хотя она казалась гладкой, ей не хватало здорового сияния былой силы. Её незащищенная щека была гораздо более впалой, вероятно, из-за потери массы тела, а её приоткрытые губы были изрезаны множеством тонких, болезненных трещин. Гермиона почувствовала острое желание смазать их вазелином, который был у неё в сумке, спрятанной под футболкой, но она тут же отбросила эту безумную мысль. Беллатрикс тихо выдохнула, крепче прижимая щёку к ее предплечью. Гермиона вздрогнула от этого звука, но ведьма оставалась спокойной, и, медленно откидываясь назад, Гермиона повернулась на бок, чтобы создать больше расстояния между ними, всё равно не в силах отвести от неё взгляд. Обманчивая невинность, проступившая на необычно спокойном лице, овладела ею так же, как она овладела бы ребёнком: естественно и грациозно, давая ощущение, что в её душе нет места злу; и наблюдая за ее надутыми во сне губами, в мире не нашлось бы ни одного человека, кто не попался бы на этот обман. Гермиона тяжело сглотнула. Несмотря на очевидную болезнь, несмотря на свою жестокую природу, Беллатрикс все еще оставалась одной из самых привлекательных людей, которых она когда-либо видела. Она могла бы поспорить на десять галеонов, что если ее измерить, то ее лицо идеально впишется в параметры золотого сечения; она, также, готова поспорить, что благодаря этому Беллатрикс без проблем сходило с рук все, что она делала в своей жизни; красота всегда была универсальным ключом к каждой двери, и Гермиона не могла не почувствовать себя более ничтожной, зная, что это срабатывает и с ней тоже. Она больше не могла отрицать, насколько она находилась под влиянием от внешности Беллатрикс. Каждый раз, когда ведьма приближалась к ней, ее сердце не знало, куда сбежать. Это было невероятно разочаровывающе, поскольку Гермионе не нравилась идея, что кто-то может нравится только из-за его внешности: в человеке было гораздо больше, чем тело, и, в случае Беллатрикс, этого «больше» было не так уж и много, если вообще было; представить себе, что у нее пропала ее внешность — и что останется, кроме гнилого нутра? Тем не менее, когда глаза Гермионы скользнули по лицу Беллатрикс, тихий голосок в ее голове задался вопросом, каково было бы поцеловать эти черствые губы. Преданная собственными мыслями, Гермиона вздрогнула и скривила лицо. Она была настоящим психом, к которому Зигмунд Фрейд проявил бы живой интерес. Ему, наверняка, было бы, что сказать о ее влечении к тому, кто планировал разделаться со всей ее семьей; скорее всего, что-то вроде: ваши проблемы являются результатом глубокой нехватки материнской любви в очень юном возрасте. Гермиона провела исследование; она читала, что причина, по которой люди склонны чувствовать влечение к неправильному, кроется в их подсознательной потребности в исцелении. Люди, получившие травму в раннем детстве, продолжали привлекать тех, чье поведение было похоже на поведение их родителей, — тех, кто мог причинить им боль так же, как их родители в детстве, — при этом надеясь, что через своих «жестоких» партнеров они смогут добиться изменений или завершение, которого они не получили, когда были маленькими. Беллатрикс не заботилась о Гермионе — точно так же, как мама Гермионы не заботилась о ней, когда она была ребенком, и поэтому ее глупая психика, должно быть, надеялась, что на этот раз она сможет попробовать с Беллатрикс; попробовать получить от нее эту привязанность. Гермиона чуть не рассмеялась. Как она могла объяснить своему мозгу, что он лает не на то дерево? А что насчёт Блэр? Что сделало Гермиону настолько очарованной ею? Может быть, то, что в прошлом Блэр давала ей ту заботу, которая ей была необходима; она была как странная вода в протекающем колодце, которую нужно было снова и снова наполнять, потому что она продолжала вытекать через трещины, которые никто не мог залатать. Блэр пыталась дать ей любовь, заполнив пустоту на некоторое время, прежде чем забрать её обратно, день за днём, когда уходила, раня Гермиону глубже и оставляя её томиться от желания. О, иногда она задавалась вопросом, что было бы, если бы её мама не пережила депрессию. Может быть, в таком случае она бы увидела в Блэр крёстную, а не кого-то, кого хотела бы любить так, как Бог велел мужчине любить женщину — а, может быть, и не увидела бы. Блэр была самым обаятельным существом — кто бы мог быть настолько слепым, чтобы не влюбиться в неё? Беллатрикс снова пошевелилась, и взгляд Гермионы скользнул вдоль линии ее подбородка, остановившись на частично исчезнувшей тонкой царапине. Она знала, что не может позволить своим чувствам развиваться дальше, чем уже позволила. Она окажется в серьезной беде, если привяжется к ней — во-первых, это означало бы, что она окончательно сошла с ума, а во-вторых, как и Блэр, Беллатрикс никогда не посмотрела бы на неё так, как она хотела… Нахмурившись, она приоткрыла губы. Хотела ли она, чтобы Беллатрикс увидела её в таком свете? Если отбросить гордость и невежество, действительно ли она хотела понравиться Беллатрикс? Кудри скользнули по шелковому платью, когда Беллатрикс немного приподняла голову. Испугавшись, что её поймают за разглядыванием, Гермиона быстро села, опустив глаза и сложив руки на коленях. — О, твою… — Беллатрикс сдержала ругательство. — Как давно ты уже не спишь? — спросила она, её голос был хриплым, глубоким, и звучал даже более резко, чем обычно. — Может быть, минуту, — соврала Гермиона, потягиваясь, хотя в этом не было необходимости. — Я собиралась тебя разбудить. Она больше слышала, чем видела, как Беллатрикс встала и потёрла лицо. — Итак, мадди, — сказала она, и после паузы добавила строго. — У тебя были какие-нибудь сны? — Гермиона, — поправила её девушка. — И нет, не было. — Как я и говорила, их не будет, — тихо добавила она. Беллатрикс выругалась, топнув и пиная что-то на своем пути. Гермиона догадалась, что это, наверное, была ножка стола. Ведьма вернулась в свой привычный устрашающий облик, который был намного менее приятным, чем спокойный, и это отлично помогало Гермионе немного успокоиться и немного остудить те чувства, которые она позволила себе испытать ранее. Постукивая ногой по полу, Беллатрикс провела рукой по волосам. — Ну, наверное, придётся попробовать последний вариант, — произнесла она больше для себя, чем для Гермионы. — Последний вариант? — переспросила Гермиона, не понимая. Беллатрикс полезла в платье, вынимая маленькую круглую медную коробочку, достаточно маленькую, чтобы поместиться в ладони. Она подошла к Гермионе, остановившись всего в нескольких дюймах от её колен и нависла в над ней, как высокая волна, готовая унести её прямо туда. Гермиона резко выдохнула, не имея иного выбора, кроме как сильнее прижаться к спинке дивана. — Это, дорогуша, необычайное вещество, которое крайне трудно достать на волшебном рынке; мне пришлось сделать нечто невероятное, чтобы его получить, так что лучше не подведи меня, — произнесла Беллатрикс с лёгким нажимом. Гермиона, не поднимая глаз, откашлялась и спросила: — Почему оно такое редкое? — Из-за одного из его компонентов, — пояснила Беллатрикс. — И что это за компонент? — Кричащие фиалки. Глаза Гермионы расширились. — Но это невозможно! Кричащие фиалки исчезли ещё в 1930 году! — Видимо, не исчезли, — прощебетала Беллатрикс, кивая на коробочку. — Как называется это вещество? — снова спросила Гермиона. — Ну, изобретатель предпочитает называть его Lune de Voile. Lune de Voile? Гермиона никогда не слышала об этом. — Что оно делает? — резко спросила она. — Это уникальный галлюциноген, используемый в африканских колониях волшебников, в частности в Мавритании, для имитации реальности; он создаёт гипотетическую ситуацию в твоём сознании, основанную на твоих подсознательных блоках, — мягко объяснила Беллатрикс, открывая крышку коробочки и немного наклоняясь вперёд, заставляя Гермиону отпрянуть ещё сильнее. — Он позволяет им выйти наружу и даёт тебе платформу для того, чтобы попытаться их решить в галлюцинации, не навредив реальности, — она сделала паузу, глядя в коробочку. — Смесь этих растений подключается к твоему разуму и создаёт ситуацию, которую твоё подсознание считает наиболее важной для того, чтобы разобраться с ней, — Беллатрикс отвела глаза от коробочки и посмотрела прямо на Гермиону. — Это очень мощный наркотик — без побочных эффектов, не бойся, ты не заметишь, что у тебя галлюцинации, которые, по сути, не являются фальшивыми. Объекты, которых ты увидишь, люди, которых ты встретишь, даже их реакции — есть восьмидесятипроцентный шанс, что то, что ты переживёшь там, также произойдёт и в реальности, если ты сделаешь то же, что и в галлюцинации. — Как смесь может знать, какие будут реакции у этих людей? — нахмурилась Гермиона. — Природа мудра, Земля стара, — ответила Беллатрикс. — Она хранит ДНК каждого человека, который когда-либо жил, знает нас, как мать знает своих детей. Разве Стебль не учила тебя этому? Каждый раз, когда ты прикасаешься к природе — к почве, деревьям или цветам — Земля собирает информацию о твоём теле и посылает все недостающие витамины и минералы в растущие семена, чтобы ты мог их употребить. С кричащими фиалками похожий процесс, но они улавливают вибрации нашей энергии. Гермиона смотрела на Беллатрикс, слегка приоткрыв губы, удивлённая её познаниями в гербологии. Она бы никогда не подумала, что та интересуется растениями. — Хорошо, но… как это поможет с моими снами? — медленно спросила она. — Могу Вас заверить, что разобраться с ними — не мой приоритет номер один. Беллатрикс фыркнула. — Я догадалась, но тебе придётся обмануть свой разум, заставив думать, что это именно так. Нахмурившись, Гермиона переместилась на диване, будто пытаясь прижаться к нему сильнее. — Но как? Я не могу управлять своим подсознанием. — С небольшой концентрацией сможешь. Как, ради Мерлина, Гермионе сосредоточиться, если Беллатрикс склоняется к ней? — Я не уверена насчёт этого, — пробормотала она, больше беспокоясь о своих подсознательных блоках, чем о том, что собиралась использовать настоящее наркотическое вещество. — Это совершенно безвредно, — продолжала уверять Беллатрикс, неправильно истолковав её колебания. — Никакого вреда для здоровья, никакой тошноты, боли в желудке или чего-то подобного; ты погрузишься в состояние, похожее на транс, и всё. Через час оно испарится из твоего тела, и ты будешь свежа, как ромашка. Ромашка. Почему Беллатрикс обязательно упомянула ромашки… Покраснев, Гермиона неохотно взглянула на коробочку. Она могла сказать уже сейчас, ещё до того, как попробовала, что её разум никак не поверит, будто какие-то сны важнее для неё, чем её la belle marguerite. — Ты должна думать о corpus deus и желать их всем сердцем, — прошептала Беллатрикс, заставив сердце Гермионы биться быстрее. — Чтобы узнать их местоположение; совместив это с твоей шестой областью, ты перейдёшь за пределы нашего измерения в линию времени другой Грейнджер и перемотаешь его вперёд в будущее. — Но она ничего не знает о corpus deus, — возразила Гермиона. — А ты знаешь, так что лучше запомни всё, что увидишь. Беллатрикс наклонилась ещё ближе, поднося маленькую коробочку к своим губам. На долю секунды Гермиона успела заметить персиково-голубой порошок, прежде чем вскрикнула и зажмурилась, когда Беллатрикс дунула на него, и голубое облачко мгновенно рассеялось на её роговице и сквозь приоткрытые губы проникло прямо в дыхательные пути. Кашляя, Гермиона схватилась за горло, стараясь дышать, но безуспешно. — Corpus deus! — донеслась до неё далёкая команда, и, задыхаясь, она попыталась ей подчиниться. Она попыталась думать о них, попыталась запечатлеть дневник в своём сознании, прежде чем неизвестность вырвала её из реальности в третий раз за день. — Ты не можешь ожидать, что я поддержу такое поведение! Закатив глаза, Гермиона хихикнула. — Мне нужно закончить это до начала учебного года. — Ты не собираешься заниматься во время летних каникул, — заявила Блэр с вызовом, положив левую руку на бедро. — Не под моей крышей! Они были одни на мраморном балконе. Блэр, красивая, как цветок персика, стояла рядом с шезлонгом, где Гермиона читала «Руководство по продвинутой трансфигурации», укрывшись под большим зонтом и соломенной пляжной шляпой. Горячий солёный бриз нежно трепал их волосы, пока дневное солнце заливало их своим светом, а белоснежные волны шумели вдалеке. — Мне осталось всего сто двадцать пять страниц, — сказала Гермиона, украдкой бросив на неё взгляд и показывая тонкую часть учебника. Блэр моргнула, затем наклонилась. — Всё, я лишаю тебя привилегий, — она выхватила книгу из рук Гермионы и направилась в спальню. Вскочив с кресла, Гермиона поспешила следом через открытую дверь балкона. — Ты не можешь запретить мне учиться! — засмеялась она. — Ошибаешься; я могу делать всё, что захочу, — Блэр обернулась к ней с вызовом во взгляде, явно сдерживая улыбку и держа книгу за спиной. Губы Гермионы дрогнули, то приподнимаясь в улыбке, то снова расслабляясь, пока радостный порыв в её груди не стал таким же диким, как море за окнами, разбивающееся о берег внизу. Один взгляд на разрешающие, игривые глаза Блэр, её яркие и живые, чарующие глаза, говорящие, что прямо сейчас ей позволено коснуться её, оправдать и обесценить каждое маленькое прикосновение их рук, словно этого вовсе не происходило… Рванувшись вперёд, она сосредоточила взгляд на рукаве платья Блэр из вискозы, который заканчивался чуть ниже едва заметного следа на левом локте, и остановилась, оказавшись лицом к розово-золотистой ткани. Сердце гулко стучало, пока она тянулась за украденной книгой, словно невзначай касаясь усыпанной веснушками руки, но её рефлексы оказались слишком отвлечены ее скрытыми мотивами. Услышав мягкий смех над собой, она с ещё большим рвением продолжила атаку, на этот раз целясь в живот Блэр, будто собираясь её пощекотать. Это было отличной тактикой, ведь блондинка сразу сутулила свои изящные плечи и наклонилась вперёд. — Даже не пытайся! — предупредила она с хрипловатым смехом, её свободная рука метнулась вперёд, чтобы защитить живот, но одновременно дала Гермионе шанс обойти её сбоку. С ловкостью, которой и не ожидалось, она переместила книгу перед собой, подальше от рук молодой девушки. Но, о боже милостивый, какое это теперь имело значение, когда Гермиона уже получила то, чего хотела? Сердце взлетело выше, чем там, где обитают звёзды, а внутренние демоны отчаянно боролись с её попытками подавить вдох восторженной боли, пока её руки скользили по свободной ткани рукавов Блэр, а подбородок оказался на её плече. И тогда — тогда, когда её грудь прижалась к этому гладкому, словно слоновая кость, телу, а ноздри уловили её смертоносный аромат, Гермиона почувствовала себя тающим морем бабочек, впервые вылетающих из своих коконов. Чтобы не вызывать подозрений, она заставила себя продолжить борьбу за книгу, заглядывая через плечо Блэр, чтобы хотя бы посмотреть, что та делает. Шляпа слетела с её головы, их руки наконец встретились; руки и предплечья, и, хотя прикосновение Блэр было прохладнее, чем ожидалось, оно всё равно жгло, словно горячие угли, на жадной коже Гермионы. Неуклюже она ухватилась за корешок книги, слишком остро ощущая, как её ладонь скользит по напряжённым костяшкам Блэр, и слегка потянула обложку, намереваясь вскоре отпустить её и снова притвориться, что старается. Слишком поглощённая мыслями о том, как удержать Блэр в своих объятиях, она не ожидала, что деревянная рама кровати и, отступая назад, наткнулась на неё. Потеряв равновесие и вздрогнув, она упала на спину, увлекая за собой беззащитную Блэр. Они рухнули в куче на атласное постельное бельё, обе вскрикнули от неожиданности. Живот Гермионы сотрясался от внутреннего землетрясения; словно дремлющий вулкан ожил, горячая лава разлилась по её костям, а под кожей начали прорастать пышные цветы. На ней лежала её belle rose: её золотистые волосы касались раскрасневшихся щёк, лопатки упирались в грудь — в её неумолимо бьющееся сердце — а её бёдра были плотно зажаты между напряжёнными бедрами Гермионы. Никогда раньше они не были так близки физически, и никогда раньше Гермиона не ощущала себя так близко к смерти. Казалось, будто её врождённая потребность дышать была уничтожена, ибо она больше не знала, как вдыхать. Блэр разразилась болезненным смехом, её живот напрягался и содрогался под руками Гермионы, которые, как та только сейчас осознала, больше не держали книгу, а скользнули, как две гладкие змеи, по бокам гибкой талии, набираясь дерзости, чтобы двинуться дальше. Закрыв глаза, её ресницы слегка задрожали, а пальцы скользнули вдоль изящного изгиба выпирающего бедра, осторожно и медленно, словно слепец, изучающий незнакомое лицо. И тогда мягкие выдохи Блэр коснулись её щеки, когда та заговорила. — Ты в порядке? — спросила она, продолжая хихикать. Глаза Гермионы дрогнули, открываясь, сладкая боль продолжала пульсировать внутри. Она хотела ответить, но в тот момент Блэр слегка пошевелилась между её ног, задевая её пылающее тело, и Гермиона не смогла сдержать тихого стона, вырвавшегося из её губ, в момент мимолётного блаженства. Они замерли. Смех Блэр исчез, наступила оглушительная тишина. Она попыталась отодвинуться, но Гермиона крепко её удержала. — Останься, — прошептала она отчаянно, прижимая горящую щёку к её щеке и запуская пальцы в золотистые волосы. — Останься со мной, — снова прошептала она, едва дыша. Она не знала, чего ожидала от Блэр, кроме как попытки отдалиться, но всё равно отвержение больно ранило её, словно было чем-то неожиданным. — Гермиона… — с укором произнесла Блэр. Подавляя слёзы, Гермиона попыталась игнорировать невыносимое разочарование. Её рука упала обратно, опираясь на другую, всё ещё обхватывающую талию Блэр. — Это должно быть то, что чувствуют, находясь рядом с солнцем, — тихо выдохнула она. — Что? — переспросила Блэр. — Я… я просто, — начала Гермиона. — Я не могу быть рядом с тобой, не обжигаясь, — и всё же каждое мгновение своей жизни я думаю только о том, чтобы вернуться к тебе. Блэр тихо вздохнула, отворачивая голову. — Ты не должна говорить мне этого, — она снова попыталась освободиться. — Давай… — Почему нет? — Гермиона не отпускала её. — Я должна сказать это. Ты должна знать, как сильно я… — Давай сначала присядем и поговорим, хорошо? — Я не могу, — запротестовала Гермиона. — Я умру, если отпущу тебя. Блэр рассмеялась своим самым очаровательным смехом. — О, конечно же, нет, — она положила свои тёплые изящные ладони поверх рук Гермионы, убирая их со своей талии, и перекатилась в сторону, мгновенно заставив Гермиону тосковать по её прикосновению. Не желая так легко сдаваться, Гермиона резко поднялась, забравшись на кровать с ногами, развернулась и села, повернувшись к Блэр лицом. Она подалась к ней достаточно близко, чтобы помешать ей отойти ещё дальше, поставив руки по обе стороны её тела, так близко, что Блэр пришлось опереться на локти, откинувшись назад. В этот момент всё, что Гермиона просила от себя самой, — это не сойти с ума окончательно. Блэр… Она была прекрасна, словно редчайший цветок, излучающий свет. Её так легко было любить с этими губами цвета яблока и большими глазами, как у ребёнка. Но Гермиона знала, что любила бы её с той же самой силой, будь она лишена этой красоты. Она бы влюбилась в Блэр, даже если бы её лицо было изуродовано, будь она мужчиной или женщиной, юной, старой или больной. Гермиона понимала, что её чувства не зависят от внешности — она обожала бы любое лицо, любое тело, которым обладала Блэр, так же, как обожала это. Её любовь была безумной, невыносимо сильной, о которой Блэр ничего не подозревала. Опираясь на локти, Блэр смотрела на неё с жестокой смесью насмешки и сожаления, терпеливо перенося неудержимую подростковую смелость Гермионы. Сама Гермиона знала, что зашла слишком далеко, и часть её ненавидела себя за эту беззастенчивость. Но другая часть — та, что блуждала по лабиринтам возможного, — не возражала вовсе. — Я серьёзно, когда говорю, что умру, если отпущу тебя. Не могу рисковать, — произнесла Гермиона, замечая, как уголки губ Блэр дернулись в лёгкой улыбке. Она с трудом сдерживала желание прижаться к этим губам, прекрасно зная, что Блэр этого не позволит. — Я понимаю, что не должна делать этого, — медленно добавила она. — Ты действительно не должна, — согласилась Блэр. — Но мне нужно сказать тебе… Мне нужно, чтобы ты… — вздохнув, Гермиона зажмурила глаза, затем опустила взгляд, потому что выдержать пристальный, осуждающий взгляд Блэр было слишком трудно. — Я знаю, что ты не воспринимаешь мои чувства всерьёз, — начала она снова, теперь тщательно подбирая слова. — И я полностью понимаю это. Я почти ничего не знаю о любви. Конечно, ты думаешь, что я просто запуталась, что сама не понимаю своих чувств, потому что слишком молода, и всё это для меня ново. И что из-за этого я не могу отличить любовь от увлечения. Но поверь мне… Я никогда не была так уверена в чём-либо, как в глубине моих чувств к тебе. — Голос Гермионы становился всё тише, слова обращались к бёдрам Блэр. — Называй их как хочешь, но только, пожалуйста, не думай, что они поверхностные. Потому что… потому что это не так. И они не исчезнут, даже если я прикажу им это сделать. Они были со мной с самого детства, когда мы сидели среди маргариток в нашем саду, играли вместе. Я просто тогда ещё не понимала… — Миона… — предостерегающе сказала Блэр. — Я влюбилась в тебя задолго до того, как смогла это осознать, — перебила её Гермиона. — И я не перестаю влюбляться с тех самых пор. Блэр на какое-то время замолчала, словно подбирая слова, которые позволили бы ей чётко донести свою мысль. — Я никогда не говорила, что твои чувства поверхностные, — наконец заговорила она. — Первая любовь всегда самая сильная, самая искренняя и самая трудная для забвения. Но поверь мне, забыть её не невозможно. Острая боль пронзила желудок Гермионы от очередного косвенного отказа. — А что, если я не хочу её забывать? — Ты хочешь, просто ещё не понимаешь этого. Глаза Гермионы метнулись вверх, пытаясь не наполняться слезами, когда она увидела выражение жалости и глубокого понимания, отразившееся в улыбке Блэр. Там читалось что-то вроде: бедная юная душа, ты ещё даже не поняла сути любви. — Я хочу быть рядом с тобой, — сказала Гермиона с решимостью. — Хочу смеяться с тобой, плакать с тобой — даже ссориться с тобой! Я хочу… Я хочу тебя. — Она знала, что её лицо горит, но всё равно смотрела прямо в глаза Блэр, наблюдая за сменой эмоций в них, как за сменой времён года. — Дорогая, всё это ты можешь получить и сейчас, — ответила Блэр. — Поверь мне, всё, чего ты хочешь от меня, это только дружба. — Вряд ли многие люди мечтают сделать со своими друзьями все те вещи, которые я хочу сделать с тобой, — выпалила Гермиона, прежде чем смогла остановиться. Её щёки покраснели ещё сильнее, она знала, что не может взять свои слова обратно, но и не хотела этого делать. Она хотела быть с Блэр не только платонически, и она хотела, чтобы Блэр знала об этом; хотела, чтобы она знала, как ей хочется подойти ближе и снять с нее платье; как она хотела, чтобы ее язык был у нее во рту, во рту и зубах, ощущать запах ее волос, ее трепещущие ресницы на коже; хотела, чтобы она стонала и тяжело дышала, прижимаясь к ее губам; хотела знать, что значит почувствовать себя мужчиной и находиться внутри нее. — Я притворюсь, что не слышала этого. У потрясенной Гермионы вырвался дрожащий вздох, из-за чего она наклонилась ближе, а Блэр, вероятно, подумав, что она собирается поцеловать ее, положила руки ей на плечи, удерживая на месте на мгновение, прежде чем отпустить и отодвинуться, чтобы сесть прямо. Закрыв глаза, Блэр спрятала лицо в ладонях. Впервые она казалась по-настоящему встревоженной. — Знаешь, я, наверное, последняя, кто бы сказал «Что твоя мать скажет, если узнает?», но можешь себе представить, что бы она сказала? — она снова посмотрела на Гермиону, теперь совершенно серьезно. Но Гермиону это не беспокоило. Подразумевало ли это возможность того, что… Это был просто моральный конфликт? Все это отвержение и сопротивление из-за ее мамы? И был ли на самом деле луч надежды? Не раздумывая, она протянула руку и обхватила пальцами руку Блэр, подняла ее и положила себе на грудь, где бешено билось сердце, которое отреагировало на внезапное тепло двумя болезненными толчками. — Это не имеет значения, — прошептала она, положив другую руку на руку Блэр, так как та начала двигаться. — Не имеет значения, какое имя я ношу; просто будь здесь со мной. Это, — добавила она, сжимая их руки на рядом со своим колотящемся сердцем. — Это все из-за тебя. — Нет, остановись, — строго сказала Блэр, вырывая свою ладонь. — Я не только дочери своей матери, — по-детски выпалила Гермиона. — Я отдельная личность, и я здесь, и я предлагаю тебе все свое сердце; у меня нет ничего более ценного, чтобы дать. — Тебе не нужно мне ничего давать, — холодно возразила Блэр. — Черт возьми! Ты для меня как дочь! — Но я не твоя дочь! — горячо воскликнула Гермиона. — И это, это не кажется тебе неловким, правда? Она сместилась поближе, придвигая бедра к бедрам Блэр, одновременно протягивая руку и нежно откидывая ее бархатные волосы. Боже, она могла бы утонуть в этих глазах. — Тебе не мешает, что я так близко… я… ты, — прошептала она дрожащим голосом, умирая с каждым словом. — Стой, — Блэр вскочила с кровати. — Я пыталась понять тебя, но это не сработало, так что давай попробуем иначе. Нет тебя и меня. Тебе шестнадцать! Я старше тебя более, чем в два раза! Конец истории! К тому же, я не… — Я знаю, знаю, что ты не такая, — проглотив слезы, Гермиона тоже встала, смущенная, потому что Блэр никогда не была с ней так строга. — И я тоже не такая. Ты — единственная, и я… я люблю тебя за то, какая ты есть, а не потому, что ты женщина! — Перестань говорить, что ты меня любишь! — вскричала Блэр в отчаянии. — Ты не можешь знать, что такое любовь; это не только чувства — они приходят и уходят, и их недостаточно, чтобы что-то получилось! — Ты бы хотела, чтобы это… — Гермиона! — вскрикнула Блэр с раздражением. — Нет, не хотела бы! Вот что я пытаюсь тебе сказать все это время! — ее строгий взгляд растаял. — Я не вижу тебя в этом качестве! — прошептала она, извиняясь. — Тогда не смотри, — всхлипнула Гермиона. — Просто закрой глаза и позволь мне сначала почувствовать тебя. Слезы обжигали ее, когда она взяла Блэр за руки. К удивлению, та позволила ей. — Милая… — Блэр провела рукой по щеке Гермионы, но сразу же убрала ее, когда Гермиона прижалась к ней, слегка касаясь губами мягкой кожи. — Не дай этой любви умереть во мне, — прошептала Гермиона. — Пожалуйста, не дай ей умереть. Блэр глубоко, с дрожью, вздохнула, прежде чем встретиться с ней взглядом. И именно это заставило бушевать кровь Гермионы; никогда раньше ничто не сводило ее с ума так, как её глаза. Она почувствовала, как их глубина расцвела в её сердце, и она расплакалась, надеясь, что Блэр поймёт её послание: «Изрежь меня до костей и истекай кровью, пока меня не станет; проберись до глубины души — сделай это сейчас; преврати раскалённую пустыню в роскошное поле и вкуси растущие розы, вкуси мою любовь, выливающуюся из них, густую и жаркую.» Её дрожащие руки скользнули к рукам Блэр, и она увидела, как её губы нерешительно раскрываются и начинают говорить. — Ты извращённая маленькая шлюшка! Ты вообще думаешь о чём-то, кроме секса? Гермиона ахнула от удивления и проснулась на диване, с Беллатрикс, стоящей над ней и кричащей во весь голос, выглядящей совершенно безумно. — Не могу поверить, что это всё ещё продолжается! А ты еще клялась своей жалкой несчастной жизнью, что не думаешь обо мне в извращённом смысле! Меня от тебя тошнит — так чертовски тошнит! Почему бы тебе не взять и не пойти к какой-нибудь отчаявшейся шлюхе — я дам тебе одно из моих старых платьев, чтобы ты могла притвориться, что трахаешься со мной, раз ты так одержима. Может, тогда ты перестанешь думать как мужчина, и мы наконец-то сдвинемся с мёртвой точки! Ошарашенная, Гермиона села, её руки словно всё ещё сжимали кожу Блэр, и в груди был горький осадок разочарования. Она игнорировала кричащую ведьму, заботясь только о том, чтобы вернуться к Блэр и узнать, что же она собиралась сказать. Ей нужно было это узнать. — Я с тобой разговариваю! — завопила Беллатрикс, требуя её внимания. — Что? — Гермиона неохотно посмотрела на неё. — Что Вам нужно? — спросила она в нос; он был заложен. — Что мне нужно? Что мне… — яростно рявкнула Беллатрикс. — Я скажу, что мне нужно, ты, идиотка! Ты упустила последнюю возможность получить corpus deus, потому что ты просто галлюцинировала, думая о сексе со мной! — кричала она, выплёвывая последние слова с невероятным отвращением. Наполненные слезами глаза Гермионы в шоке расширились. — Я тебя слышала! — зашипела Беллатрикс. — Я слышала все эти отвратительные звуки, которые ты издавала, пытаясь произнести моё имя! — О Боже! О, БОЖЕ! — Гермиона повысила голос, быстро понимая. — Это не… моя галлюцинация была не о Вас! Это было о— Нет, нет, нет! Прекрати говорить, она не должна узнать! Гермиона прикусила язык, наблюдая, как глаза Беллатрикс сужаются от злости. — О чём? О ком? — прошипела Беллатрикс. — О ком, грязнокровка? — Пошла ты в ад! Я не обязана тебе ничего объяснять! Как только эти слова покинули губы Гермионы, Беллатрикс рванулась вперёд, оседлав ее ноги и сжав ледяной ладонью ее горло. — Что ты сказала? — прошипела она, тяжёлые локоны рассыпались по её рукам. Как по инерции, руки Гермионы взлетели вверх. Она схватила запястье Беллатрикс, а другой рукой прижала её трицепс, блокируя удушающее движение. Левой ногой она уперлась в правую икру Беллатрикс и, толкнув бедром, перевернула её. Уроки самообороны явно не прошли даром, и Беллатрикс, взвизгнув, отпустила ее. Гермиона вскочила на ноги, пытаясь игнорировать все те места, что только что касались тела Беллатрикс. — Больше не смей так делать! — предупредила она, глядя на ошарашенную ведьму, которая быстро вскочила на ноги. — Ты дерзкое маленькое отродье! — прошипела Беллатрикс, вынимая палочку. — Никогда больше не смей прикасаться ко мне! — Прости? Это ты меня душила! — выкрикнула Гермиона, вынимая свою палочку. — Я просто защищалась! Безумная ухмылка скользнула по губам Беллатрикс. — Кто-то хочет драться, я вижу. Ну что ж, давай, — прошептала она. — Покажи, на что способна! Я буду более чем счастлива присутствовать на твоём дисциплинарном слушании и подтвердить, что ты просто пыталась показать себя и что тебя исключат. — Делай, что хочешь, я всё равно не вернусь в Хогвартс! — ответила Гермиона беспечно, сдвигаясь с места, ожидая атаки в любой момент. Глаза Беллатрикс на мгновение расширились. — Ах да, я почти забыла, что ты пожертвовала всем ради того, чтобы быть со мной, — сказала она, обходя её сбоку. Гермиона фыркнула. — Да, именно так; я бросила всю свою жизнь, потому что мне нравится, когда надо мной издеваются каждую минуту. — А зачем же ещё ты это сделала? — спросила Беллатрикс, явно пытаясь вывести её на чистую воду. — Я уже говорила; я записалась в программу авроров в… — начала Гермиона, но не успела закончить, потому что в этот момент ее настигло странное ощущение, как если бы тысяча карандашей одновременно вонзились ей в грудь. Задыхаясь, она схватилась за рубашку, с удивлением глядя на Беллатрикс. — Я буду делать это каждый раз, когда ты будешь лгать, — спокойно произнесла Беллатрикс, сделав паузу, прежде чем продолжить. — Дай-ка я снова спрошу: что именно ты собираешься сделать? Гермиона подняла палочку, но прежде чем она успела нацелить её на грудь Беллатрикс, та вырвала её из её рук и бросила у своих ног. Откашлявшись, Гермиона с трудом оторвала взгляд от своего единственного оружия и встретилась глазами с самодовольным взглядом Беллатрикс. — Я записалась… — ещё один разряд, в два раза сильнее предыдущего, ударил её в живот, заставив скривиться. — Давай, лги мне сколько хочешь, — добавила Беллатрикс, улыбаясь. — Так что ты говорила…? — Я… — Гермиона согнулась, когда два дополнительных разряда пронзили её тело. — Ты хоть дашь мне закончить?! Беллатрикс не дала. Она продолжала спрашивать и спрашивать, посылая заклинания, которые казались бесконечными, пока Гермиона, не в силах больше стоять, не упала на руки и колени от усталости. Осколки боли разрывали её тело при каждом движении. Она слышала медленные, неторопливые шаги Беллатрикс, приближающиеся всё ближе. — Только не говори мне, что после всего этого веселья тебе все еще нечего мне сказать, — прошептала она ей в ухо, тяжело дыша. Гермиона не смогла удержаться и рухнула на живот. Попытавшись поднять взгляд, горячая волна накрыла её, и, с лёгким выдохом, она снова сдалась сну. Она увидела сон, где лежала в темном лесу. Злая лиса сидела у неё на груди, кусая ей шею, пока не оторвала голову. Она смотрела на зловещие облака над головой, когда почувствовала, как её поглощает холодная земля, словно песок, и она оказалась плывущей в подземных водах. Она начала плыть к воздуху, который ей не был нужен, и, вынырнув на поверхность, открыла глаза в тусклом сумраке, который окрасил стены в коралловый розовый цвет. Её живот урчал от голода, и, возможно, от этого тревожного сна тоже. Запутавшись в тёплом одеяле на маленькой двуспальной кровати в незнакомой обстановке, Гермиона попыталась двинуться, но застонала, чувствуя, как каждый мускул её тела болит. Тихий «пуф» прозвучал у её ног, как будто кто-то исчез, и, вздрогнув, она приподнялась на локтях, пытаясь рассмотреть в тусклом свете, есть ли в комнате кто-то ещё. Она обнаружила, что одна. После нескольких мгновений настороженности она снова легла на кровать. В этот момент дверь с другой стороны комнаты заскрипела, впуская маленький луч света, который сразу же был перекрыт фигурой женщины. Вошла Беллатрикс. Гермиона села, резко подтянув одеяло к себе. — Я смотрю, кто-то, наконец, проснулся, — пропела Беллатрикс с чересчур довольной улыбкой. — Надеюсь, ты не слишком много спала, нужно оставить немного и на ночь, — она протянула левую руку. — Я принесла твой дневник. Гермиона с отвращением прищурила глаза. — Ты знаешь, что то, что ты со мной сделала, может стоить тебе нескольких лет в Азкабане? — сказала она, подтягивая колени к груди в защитной позе. Беллатрикс удивлённо рассмеялась, медленно подходя к кровати; она подошла к Гермионе, положила руки на матрас и наклонилась к ней. — Ты собираешься меня сдать? — спросила она сладким голосом, садясь рядом с ней. Гермиона тут же отпрянула назад. — А я-то думала, что мы с тобой наконец начнём ладить, — произнесла она; кровать скрипнула, когда она придвинулась ближе. — Должна признать, я была довольно впечатлена твоей настойчивостью. Сжав зубы, Гермиона попыталась игнорировать этот комплимент, который заставлял её живот вздрагивать. — Что, не веришь мне? — тихо добавила Беллатрикс. Конечно, она не верила. Беллатрикс осветила её взгляд ослепительной улыбкой, двигаясь ближе; к сожалению, у Гермионы не было больше пространства, куда можно было бы отодвинуться. Беллатрикс потянулась к её шее, наклоняясь. — Как я могу тебя убедить? — прошептала она ей в ухо, нежно поглаживая шею. Гермиона резко открыла глаза. Она лежала на земле, а Беллатрикс пинала её в левое бедро. — Вставай; я подумала и решила, что мы будем делать, — сказала она. Как побитое животное, Гермиона с трудом поднялась, сжимая зубы от боли. Она посмотрела на Беллатрикс, которая, как обычно, была слепа и глуха к любым признакам того, что Гермиона была ранена. Гермиона прекрасно понимала, что ей нужно было противостоять ей из-за её жестокого поведения, потому что если она хотела, чтобы что-то изменилось в их отношениях, ей нужно было сражаться за себя каждый раз, когда Беллатрикс переходила черту. Иначе Беллатрикс могла бы получить неправильное впечатление, что она может продолжать обращаться с Гермионой, как с мусором, снова и снова. Однако странный сон заставил Гермиону потерять дар речи. — Я даже не заставлю тебя попробовать астральную проекцию, — задумчиво предложила Беллатрикс. — Я узнала, что это не сработает, если сон не приходит естественным путем, ночью. Я просто дам тебе дневник перед сном, а утром заберу его обратно. Всё остальное зависит от тебя… — она сделала паузу, бегло осмотрев виноватое и покрасневшее лицо Гермионы, прежде чем добавить: — Carpe Noctem — лови ночь. *** Беллатрикс не испытывала совершенно никаких угрызений совести за то, что избивала Гермиону несколько часов, когда привела её в одну из спален роскошного особняка этим вечером. — Я вернусь утром, чтобы послушать о твоём сне, — сказала она беззаботно, и Гермиона промолчала; Беллатрикс казалась относительно спокойной, самой спокойной, какой Гермиона её когда-либо видела, разве что исключая время, когда та спала, и у Гермионы не было желания нарушать это и втягиваться в ещё одну ссору. Всё, что ей хотелось, это чтобы ее оставили в покое и она могла спокойно всё обдумать с ясной головой. Однако всё-таки было кое-что, что нужно было обсудить. Гермиона прокашлялась. — Ладно, — ответила она беспечно, почесывая якобы зудящее плечо. — Тогда начнём с уроков. — Что ты имеешь в виду? — спросила Беллатрикс, нахмурив брови. — Я, — осторожно выбрала слова Гермиона, — хотела бы, чтобы ты помогла мне с аппарацией. — Аппарацией? — повторила Беллатрикс. — Экзамены через три недели, — быстро пояснила Гермиона. — Ты же получила разрешение для меня и Драко использовать магию в прошлом году во время летних каникул. Не так уж трудно будет сделать это снова, правда? — Ты что, думаешь, что у меня есть время учить таких бездарных девчонок, как ты, колдовать? — усмехнулась Беллатрикс. — Ладно, тогда я тоже буду слишком занята, полагаю — произнесла Гермиона. — Смотри на это так, — добавила она, заметив, как усмешка Беллатрикс начала исчезать. — Если что-то случится, я тоже смогу аппарировать. — Ты говоришь так, как будто если что-то случится, то я окажусь первой, кого вырубят! — Я просто думаю, что это может быть полезно и для тебя, — пожала плечами Гермиона. — К тому же это было одно из моих условий, помнишь? Глаза Беллатрикс пронзили её до самой глубины, и вдруг стало так трудно продолжать смотреть на неё. — Завтра, — резко сказала она. — Один урок, и мы в расчёте. Два часа спустя Гермиона стояла перед большим туалетным зеркалом в ванной, сделанной из чёрного мрамора. Обернувшись в мерцающий свет свечей и толстый шерстяной халат, она только что приняла ванну и теперь втирала небольшое количество масла макадамии в кончики своих влажных волос. Её живот наконец-то был полон, хотя и ее все равно немного тошнило — Беллатрикс явно забыла, что Гермиона всё-таки человек и не может жить на одном воздухе. Опережая её, Гермиона заранее позаботилась о том, чтобы взять с собой немного французских тостов и красных яблок из их сада, и, хотя тосты стали совершенно сухими и слишком жёсткими, чтобы их есть, после почти двух дней без еды они всё равно казались ей райским лакомством; она даже выпила немного воды из ванной перед едой, чтобы запустить процесс пищеварения, но не подождала достаточно долго, и вода не успела впитаться, в результате чего она почувствовала переполненность и тяжесть в животе, съев лишь половину тоста. И, хотя Гермиона знала, что этого недостаточно для нормального функционирования, она не стала есть больше, чтобы не перегрузить желудок сразу. В целом, Гермиона чувствовала себя намного лучше, чем утром. Немного чистой горячей воды и скромный приём пищи творили чудеса с её настроением. Она пообещала себе, что с этого момента будет питаться более регулярно; ей нужно было поддерживать своё здоровье в наилучшем состоянии, как физически, так и психологически. Гермиона даже простила себя за то, что не сразилась с Беллатрикс, когда та продолжала обрушивать на неё заклинания — тем не менее, она стояла на своём все остальные разы. Один шаг назад — не катастрофа. Она знала, что завтра день может быть лучше. Одеваясь в свою серую пижаму, она быстро провела руками по волосам, предчувствуя, в каком состоянии они будут утром, ведь в комнате не было розеток для фена. Через секунду она засмеялась над собой. С учётом всего происходящего её волосы должны быть последним, о чём ей стоит волноваться. После того, как она почистила зубы, Гермиона направилась к большой кровати с балдахином, почти идентичной той, на которой она спала в Малфой-Мэноре, и забралась под холодные одеяла. Лежа в темноте, глядя на зловещие облака в темнеющем небе за окном, её мысли метались между Блэр и Беллатрикс, но также затрагивали её родителей и Драко. Разумная, рациональная часть её чувствовала себя немного глупо, обнаружив, что то, что ей хотелось понять больше всего, вовсе не смысл жизни как таковой, а настоящие чувства Блэр к ней. Она не могла не думать, что, возможно, Драко был прав насчёт неё все те месяцы назад; думая, что, возможно, она действительно одержима Блэр и в итоге перестала беспокоиться о чём-то реальном и важном. Это было правдой, она часто ловила себя на том, что мечтает и вспоминает тот вечер в Греции, когда призналась Блэр в своих чувствах, продолжая корить себя за то, что была слишком застенчива и напугана, чтобы спросить, что чувствует сама Блэр. Может быть, теперь, когда она наконец получила свой ответ, она сможет принять правду и двигаться дальше. Хотя… сможет ли она на самом деле это сделать? Даже после того, как она заметила едва заметное изменение в глазах Блэр — сможет ли она не копаться в этом слишком долго? Это могло быть всего лишь сном… Если бы только она могла узнать — Беллатрикс не врала, когда говорила, что Lune de Voile исчезнет из её организма через час; однако то, о чём она не предупредила, так это то, что оно заберёт память о галлюцинации. Гермиона больше не могла вспомнить ни комнату, ни безумное счастье от того, что снова увидела прекрасное лицо Блэр после того, что казалось вечностью, или то, что было, когда Блэр была прижата к ней так крепко — единственное, что оставалось, это исчезающий призрак её печального голоса. Но, несмотря на печаль, Гермиона была уверена, что она увидела какое-то изменение в её глазах. Когда они смотрели друг на друга, Блэр выглядела немного неуверенно, не так ли? После того как Гермиона сказала все эти вещи, которых она никогда не смогла бы сказать Блэр в реальности, Блэр действительно выглядела сомневающейся — как будто на мгновение она начала видеть всё по-другому… Живот Гермионы подскочил. Она бы расплакалась горькими слезами, если бы точно знала, что Блэр действительно способна развить хоть какие-то чувства к ней. А она сейчас в Лондоне, что, если Гермиона…? Но она не могла бы этого сделать; пока она научится аппарировать, Блэр вернется в Америку, а попросить Беллатрикс сопроводить её домой, потому что «она что-то забыла», было бы невозможно. Так что, несмотря на безумное желание побежать к Блэр прямо сейчас, она знала, что не может этого сделать; безопасность Блэр всегда будет на первом месте. Боже, когда Гермиона представляла, что чуть не рассказала Беллатрикс о своих чувствах сегодня; всё из-за того, что Беллатрикс обвиняла её в галлюцинациях по поводу сна с ней. Немыслимо! Или нет? Гермиона почувствовала, как её лицо вспыхивает от жара на мягкой подушке. Она может и не помнить, как держала Блэр в своих руках, но очень ясно помнила странный чувственный сон, который ей приснился о Беллатрикс сразу после; возможность того, что эта ведьма действительно заберется ей в душу — несмотря на её извращённую личность — заставляла её живот сжаться. Гермиона не могла позволить этому случиться! Зевнув, она позволила взгляду задержаться на дневнике, который стоял на тумбочке рядом с её кроватью, прежде чем закрыть глаза. Она погрузилась в свои молчаливые мысли, считая все причины, почему влюбляться в Беллатрикс — это ужасная идея. Та ночь была первой за месяцы, когда Гермиона снова увидела ту другую Гермиону во сне. Однако сон не имел ничего общего с corpus deus, что, когда Беллатрикс узнала, сильно её разозлило и она отказалась обучать Гермиону чему-либо в наказание за недостаточные усилия. Она оставила её запертой в комнате на целый день, в то время как сама ушла Бог знает куда. Шли дни. Беллатрикс приходила каждую ночь, и каждое утро, и узнавая, что Гермиона все еще не может поделиться с ней хоть чем-то ценным, она снова оставляла ее запертой в спальне, говоря, что, как только Гермионе захочется увидеть сон о чем-то интересном, она может получить все свои привилегии — имея в виду возможность выйти из комнаты — обратно. Гермиона попыталась спорить, но ее возмущение осталось без внимания, поэтому, чтобы не сердиться еще больше, она посвятила себя чтению. Ежедневно Беллатрикс посылала к ней домашнего эльфа с небольшим обедом, обычно состоящим из тостов с маслом и чашки черного чая; Гермиона пыталась поговорить с ним в каждом из тех редких случаев, но он держал рот на замке — Беллатрикс, вероятно, запрещала ему дружить с ней. Тем не менее, через два дня, хотя он по-прежнему упорно молчал, он начал приходить более регулярно, принося ей гораздо больше питательной пищи, чем раньше. Теперь Гермиона, по крайней мере, больше не была голодна. Прошла неделя, и она медленно сходила с ума; она была уверена, что, если ей не приснится какой-нибудь сон о corpus deus достаточно скоро, она наверняка все потеряет. Она решила приложить как можно больше усилий для использования техники, которой Venor floccus научил ее той ночью в Хогвартсе. Утром Беллатркс открыла дверь безо всякого энтузиазма, очевидно, не ожидая от нее многого, но Гермиона стояла у окна, ерзая, с нетерпением ожидая ее. — Я сделала это, — она ​​не смогла сдержать легкой улыбки. — Мне приснилось! Удалось ускорить время, и я его нашла. Лицо Беллатрисы просияло. — Что ты нашла? — спросила она. — Кого, — поправила Гермиона. — Хебзибу Смит.